_{скучала по вашим коллекциям, а тут еще и любимый аркейн}

спасибо!

spasibo!

спасибо большое!

Искусство - делать такие работы. Спасибо большое! 😍

спасибо!

Какая эстетичная коллекция! Утащила парочку, спасибо)

авочки тони, как и всегда, сначала разбивают тебе сердце, а потом сами же его и склеивают. спасибо

спасибо за красоту, теплоту и вайбы✨

ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ_{«я видел тебя во сне,} 

_{ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤи я жаждал спасения;} 

_{как жаль, что тебя не было рядом, когда ты был мне нужен.»} 

Внутри пустота, он больше не чувствовал боли; зима была холодной. На часах: 08:00; Каин перечеркнул тонким черным маркером двадцать восьмое января, записав несколько ничего не выражающих слов на розовом стикере: деревянный дом на холме, как в сказке “три поросенка”, волк дунул — и нет его, остались лишь щепки; холодный подвал, с пола до потолка пропитавшийся криками незнакомцев; уродливые кровавые кляксы на бетонных стенах; бегущий, по усыпанной осенними листьями земле, человек — вечно спотыкающийся и встревоженный, забава богов, а концы его красного шарфа треплет беспокойный ветер; окровавленный топор, зажатый могучими мозолистыми пальцами, блестел в свете луны; преследователь в белом балахоне и раскиданные повсюду сломанные погремушки. Никому не нужные. Потянешься за одной — и не сможешь подобрать. Тошнотворный привкус душераздирающего крика остынет в глотке через несколько секунд, а перед глазами перестанут мелькать черные мушки. Позже он прослушает свой крик, и будет переслушивать в течение дня. Снова и снова, пока не надоест. Теплые пальцы робко коснутся его плеча, а тихий, сонный голос привлечет внимание: «ты не спишь?» Нет, детка, не сплю, — насмешливым шепотом выдохнет он в полные губы, искушая и соблазняя на еще один страстный заход. Спрятав беспокойство и тревогу за беспечной ухмылкой. «Знаешь, твой черный взгляд пугает — напоминает хищный взгляд ястреба, что высматривает добычу с высоты птичьего полета, завораживающий и голодный. Посмотришь один раз, и невозможно оторваться, словно в рыболовные сети угодил», со слов очередного незнакомца из бара, которого он через десять минут трахнет в туалете. Все всегда заканчивалось коротким, ничему не обязывающим, перепихом — на большее он был неспособен. Навалившись на разгоряченное тело, он прижался губами к жилке на белоснежной шее и очертил контур кончиком языка. Его опалило жгучим довольствием, когда цепкие пальцы схватили его за волосы на затылке, а с языка сорвалось хриплое и просящее: «еще». Ох, уж это жаркое “еще”, голоса в голове любили этот момент. Говорили, как бы сладко он пел, причини Каин ему побольше необходимой боли. “Ударь или схвати за шею, ничего же не будет”. И каждый раз ему удавалось их заглушить, положив на язык белую таблетку. Его ненастоящее, фальшивое, имя тлеет на покрасневших губах, Харрис смеется, ощущая ветер, просачивающийся сквозь пальцы. Свободное падение.

ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ_{тогда я хотел, чтобы ты ушел;}

Серое полотенце на кровати пропиталось его потом; черные, как маркер в руке, образы преследовали маленького мальчика во снах. И пел, и весел он был. Они исчезали с первым рассветом, когда он выныривал из необъятной пучины кошмара с криком на устах. Каин чувствовал звенящее опустошение, против воли сильнее вслушиваясь в женский голос, говорящий ему: «я не могу смотреть на тебя, ты так на него похож», и долгое время он отражался от темных углов одинокой квартиры на окраине города. Харрис забывал о снах раньше, стоило только высыпать горсть таблеток на сухую ладонь и разом закинуться, ощутив мимолетное сокращение глотки. Раньше, чем лекарство начинало действовать. В оранжевой баночке осталось четыре таблетки — на два дня. И что ему делать с этим безобразием? Они издавали неприятный звук при тряске. Один, два, три. Каин бренчал ими, словно погремушкой, с которой не мог поиграть во сне. Они издавали тонкий звук до тех пор, пока соседка не начинала стучать по батарее. Ее недовольство игнорировалось им, Харрис не по доброте душевной останавливался — ему приедался звук. Его пальцы с силой впились в белую крышку, а голову посетила шальная мысль: а что, если не принимать? Ему же не станет хуже? Он же сможет выбраться из могилы, которую сам же выкопал? Каин вряд ли получит спасение, несмотря на последние потраченные деньги. Таблетки дарили временное успокоение, хрупкую иллюзию короткой передышки, чтобы потом разгадать глубинный смысл неясных образов и петь про них психиатру, как верующие рассказывали о Иисусе. Ведь именно так они и работали, верно? Харрис должен помнить каждую малейшую деталь — и однажды винтик встанет в паз.  

Настойчивые голоса в голове запутывали мысли; он собирался медленнее своего прекрасного спутника. Не жизни. «Каждый день новая игрушка, да, Каин? Список побед еще не завел?», беззлобно поинтересовался бармен, бросив взгляд на его предплечье, исписанное номерами. “Зачем нам список, у нас отличная память, — довольно посмеются голоса, — ни одного не упустим из виду”. Молодую и свежую кровь они чуяли, как гиены добычу в засушливый период. Ответив на сообщение друга коротким “свободен вечером”, он пронаблюдал за чужаком и задержал взгляд на черных узких джинсах, “в облипку”, выгодно подчеркивающие накаченные бедра. Закончив “увлекательнее путешествие по чужим гениталиям”, Харрис более никогда его не встретит, а если столкнется — взгляда не задержит. Ему претило пробовать одно и то же блюдо дважды, и потому имен не запоминает, незачем. Но одно имя ему все-таки пришлось запомнить. 

— Я хочу умереть, — первая попытка, произнесенная шепотом. Каин пролазит головой в черный вязанный свитер, подаренный теткой на рождество. Он не так часто произносил это вслух, лишь когда действительно чувствовал упадок сил. Когда ему действительно нестерпимо сильно хотелось полоснуть себе по венам. Еще один последний раз, верно? А он точно будет последним? — Я хочу умереть, — уже смелее повторяет он, натягивая черные узкие джинсы с дыркой на колене. Каин слегка опоздает, опять. — Я хочу умереть, — произносит устало Харрис, сползая по стене вниз, у прохода, останавливая взгляд на черных вансах. Их надо надеть, зашнуровать. Двигайся. Тебе всего лишь надо начать двигаться. Он медлит, двигает сначала пальцами — пару раз, на пробу, — после разминает плечи, словно перед прыжком в бездну. Не хочу бороться. У меня нет сил. Я устал. Я так сильно хочу лечь в кровать, можно мне отдохнуть? Взгляд плавно скользит к связке ключей со смешным брелком человека-паука, который попался ему в киндере-сюрпризе. Он хотел подарить этот киндер другу, чтобы посмеяться, но в итоге забыл. Забыл о многих вещах.

Глубоко внутри, где-то под ребрами, злокачественной опухолью засел малыш Дори. Каин записал его коротким «малыш», и тихо смеялся. Малыши не смотрят на тебя убийственным взглядом, они любят тебя, каким бы последним мудаком ты ни был. Внутри меня снова пусто, идеальное чувство. Дориан — единственный друг в большом городе, переполненном ночными бабочками, который смотрел на него как на надоедливый камень, застрявшем в ботинке. Или как на труп, от которого следовало поскорее избавиться. Он не видел черных дыр от пуль в его теле, не замечал крошащихся трещин, не касался кровоточащих ран. Малыш Дори испытывал лишь безразличие, когда смотрел на него, — и это, черт возьми, нравилось ему. Каждый раз, закидываясь таблеткой счастья, он вспоминал равнодушный взгляд карих глаз и успокаивался. Когда-нибудь ты меня похоронишь, я обещаю. В один прекрасный день я перестану маячить перед твоими красивыми глазами, перестану быть твоей проблемой. Я уже не буду ничьей головной болью, и тетка, наконец, выдохнет с облегчением. Все вокруг выдохнут с облегчением. Моя боль уйдет. Надежду на понимание, принятие и любовь похоронят на дне опустошенной оранжевой баночки, и лишь на фотографии в деревянной рамке, объятой черной лентой, он счастливо улыбнется. Мягкое притворство останется с ним даже после смерти. Ни грамма искренности. «Как жаль, что все мы здесь сегодня собрались.» 

_{ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ[пуля слева под ребрами,} 

_{ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ ㅤㅤㅤㅤㅤㅤгде-то между пролетами]} 

Реакция друга не удивляет его. Не бьет под дых. Каин не первый день знал этого несносного мудака за рулем, чтобы правильно предсказать его реакцию. Из него почти вырывается саркастичное, если не вредное: “думал, что ты скажешь что-то забавное, но вышло лишь грустное «есть»”. Харрис словно сквозь запотевшее стекло наблюдал за скованными действиями Дориана: как тот пытается не укусить его своими едкими словами — а яду в его языке без костей позавидует любая змея, как ловкие пальцы небрежно подхватывают пачку сигарет из бардачка и любезно одалживают. Пихает, не глядя. «Ты не умер», говорит тот, и внутри него что-то болезненно сжимается. Так, что дышать становится еще труднее. Дориан никогда не стеснялся в крепких выражениях, не следил за словами, не пытался сберечь чью-то хрупкую душонку, он буквально топил собеседника в правде, что не оставалось иного выбора, как молча согласится. Ну да, не умер, но очень хотел. Слова — эти проклятые слова — застряли в глотке, не хотели быть произнесенными. Из него вырывается судорожный вздох, прерываемый тихим смешком. В голове сидит вопрос, но он его не задает — знает ответ. Каин с усмешкой произносит: — как видишь, почти живой, — подхватывая деревянными пальцами пачку сигарет.  

Иногда Дориан мог быть милым. Моменты, которые обычно пересчитывали по пальцам одной руки. Загнешь один, два — и все, они заканчиваются, такие недолговечные, такие особенные. Харрис заставляет себя оторваться от чужого профиля и опустить глаза на смятую пачку сигарет. — Мне нравится, как ты из плохого парня перевоплощаешься в хорошего ради меня, спасибо, — благодарит Каин за подгон. Не подъебать он просто не мог, малыш Дори сам подставился. И да, он же не умер, ему можно говорить всякую хрень. Отвлекшись, он медленно открыл крышку и ударил по дну дрожащими пальцами, подхватив пухлыми губами одну из сломанных. Нравились ему сломанные, напоминали его. Дориан чудесным образом подхватывал все сломанное и присваивал себе. Харрис назвал бы его неудачником, если бы не был так благодарен. Его лихорадило, точно он в крысу закинулся дозой и тело требовало еще. Пожалуйста, накорми меня. Если он спросит у друга про наркоту, то схлопочет пиздюлей, а они даже не выехали с парковки. Непослушные пальцы соскакивали с зажигалки, не попадали по зубчатому колесу. Вспышки света бликовали на его бледном лице, и спустя некоторое время ему все-таки удалось поджечь сигарету и вдохнуть спасительного дыма. Заполнить легкие новым наркотиком. Угомонить сердце. 

— Ты что? — недоверчиво вылетает из его рта прежде, чем он успевает обдумать сказанное. Каин не должен выглядеть настолько удивленным — немного несправедливо по отношению к «тому засранцу из Бруклина», но он ничего не смог с собой поделать. Скорее небо упадет на землю, нежели малыш Дори соизволит сделать доброе дело. Харрис уже радовался тому, что тот его забрал из психушки. Он резко повернулся назад, чтобы удостовериться в сказанных словах. Пакет. Обычный пакет на заднем сиденье с его вещами, ничего криминального. С учетом того, что это — Дориан, и он мог засунуть туда все, что угодно. — Ты был у меня дома? — неосознанно, полушепотом спрашивает он, обращая потрясенный взгляд на друга. Какого черта, чувак? О, — доходит до него, — кровь. Он совсем не хочет быть резким, но слова вырываются из него, как пули из дула. — Ты видел, — недовольно нахмурился Харрис, не сдерживая ни разочарования в голосе, ни четкого и твердого обвиняющего тона. На него обрушилось понимание, выстраивалась цепь событий со странным поведением Дориана, как за ним закрылась пассажирская дверь. Вспомнил пальцы, что сжимали руль до побледневших костяшек. Это из-за него? Из-за крови? «Ты отвратителен», слышит он женский голос. Ему чертовски сильно хотелось ударить его, прямо здесь и сейчас, но пальцы уже впились в обивку и выдавали слабость дрожью. Даже если бы он ударил друга, ничего бы не поменялось. Тот уже стал свидетелем его слабости. Малыш Дори снял с него кожу. Гнев душил, Каин не давал ему выхода. Медленно выдохнув сигаретный дым из носа, он молча сидел. Ладно, ладно, ладно, я смогу с этим справиться. Постараюсь не умереть от ярости. Господи, он видел. Только вынырнул, и снова задыхаюсь. И почему все становится сложным, когда дело касается тебя? 

Но, почему-то, я чувствую тепло. 

Стряхнув пепел в подстаканник, Каин подхватил пакет пальцами и заглянул внутрь. Зажав сигарету зубами, он вытащил черную футболку и узкие рваные джинсы, которые валялись на диване. — Так и знал, что они тебя заводят, — сказал он с улыбкой, не смотря на друга. Проще прикрыться, чем обсуждать его состояние. Они оба сделали вид, что небо все-таки не упало на землю. Откровения не для них, как только один сковырнет нечто важное, то польется море гноя. Лучше сделать безучастный вид, ведь так проще. Да? Как хорошо, что Дориан еще тот дурачок. Докурив, Харрис выбросил бычок в окно и снял больничный верх. Свежий синяк, едва задевающий ребра на левом боку, заныл тупой, неприятной болью. Иногда он пропускает первые удары с ноги, больше обращая внимания на руки, как школьник, и теперь расплачивается. Проигнорировав привычные вспышки боли на запястьях, он натянул свежую черную футболку, которая так прекрасно и охуенно пахла домом, и расслабленно выдохнул. — Что там, дом еще не вынесли? — поинтересовался он, услышав про “могу попиздеть или помолчать”. С малышом Дори Каин забывал про некоторые аспекты своей жизни. Погрузиться в воспоминания о доме ему не дают слова о Шэрил. Ему кажется странным, что Дориан вообще обратил на нее внимание: обычно ему все равно на его окружение. Плевать на него. С последним он бы поспорил, раз тот привез ему одежду из дома. Поспорил, раз он начал трогать струны его подлой душонки. Каину таки удалось зайти другу под кожу? Казалось, что сквозь это холодное безразличие сможет протиснуться только безумец. — Неужели малыш Дори ревнует? — приятно и тревожно. Харрис растягивает губы в лисьей усмешке, касается скул Дориана пальцами и, приблизившись, с улыбкой в голосе говорит: — Хочешь успокаивающий поцелуй? — играет бровями, и он бы прикоснулся к нему, если бы не шрамы на запястьях, которые напомнили ему о том, что никто не захочет быть с ним добровольно. Он может сколько угодно играться с Дорианом, но ничего не выйдет. Он может сколько угодно убегать, но ему не удастся прибежать к финишу. Потому он касается лишь кончика носа и смеется.  

Они трогаются с места, и Каин говорит чуть громче, чтобы Дориан его услышал: — Дай-ка мне свой телефон. — Ему жизненно-необходимо забить тетин номер в телефон друга, на всякий случай. Вдруг Харрис все-таки когда-нибудь достигнет цели покинуть этот хуевый мир, вдруг у него получится. Малышу придется найти его живых родственников, чтобы избежать похорон в мешке. Каин был бы совсем не против, даже “за” кремацию, если тому будет в падлу его хоронить. — И заедем в супермаркет рядом с домом, куплю продукты, — и набор юного суицидника. Заодно закажет пиццу через телефон друга, не обеднеет. Вынув еще одну сигарету, он неспешно закурил, наблюдая за Дорианом. Зацепившись взглядом за зеркало заднего вида, поморщился от следов слез на щеках. Выгляжу отвратительно. Его внимание захватывают яркие билборды о родственных душах, он всегда смотрит на них, когда возвращается домой. Выцветшие, они пели о счастливом будущем, которое ему не светит. Каин видел их, родственные души, в барах и клубах, развлекающихся и счастливых, но не понимал природу их любви. Приложение показало им человека, и они сразу ему поверили? Разве не бывает ошибок? Разве все поголовно ходят счастливыми? Разве они не чувствуют подвоха? Наеб системы. Каин не видел родственную душу Дориана, хотя тот наверняка зарегистрирован в приложении. Может, прячет? Харрис не помнит, говорил ли ему малыш Дори о своей родственной душе или нет. Если и говорил, тот был под такими таблетками, что забыл напрочь обо всем. Он спрашивает: — Малыш Дори, а ты нашел родную душу? — развлекался с ней, пока меня не было? Открыв окно, ему хотелось вывалиться и насладиться потоками ветра, поверить в ощущение свободы хоть на секунду. Почувствовав, как ветер проходит сквозь широко растопыренные пальцы, Каин, казалось, утонул в этом прекрасном чувстве. Заботы улетучились. Каждый раз, по приезде домой в душном автобусе, его преследовали опустошенность и безысходность. Теперь он чувствовал крылья за спиной. Ощущал себя более свободным. Это волшебное чувство пройдет, как только он покинет безопасную территорию, но сейчас, в моменте, он полностью наслаждается этим мигом. Еще чуть-чуть, и я проснусь. 

Интересно, какая она. 

_{«среди асфальтовых морей,}

_{люминесценции огней}

_{я видел смерть,}

_{мечтал о ней.»}

_{}

 тебе там понравится, только там холодно.

цинизм и безразличие необходимы в современном мире. полезные качества не позволят красочной картинке — обмануть, близкому — сделать больно, опасности — застать врасплох, теплу — растопить лёд, являя грязь под ним. более того, становится так легко, вместо праздничного и воодушевляющего, увидеть, — каков он есть, — холодный простуженный город.

без труда замечать реальность, а не кем-то старательно отполированную иллюзию, дориан научился уже давно. если прожить всю жизнь в обмане, этот навык — твой приз за участие.

«встреть новый год по-настоящему счастливым!» — предлагает огромный цифровой билборд, на котором парочка в одинаковых рождественских свитерах улыбается, выкладываясь на всю свою зарплату. у одной девушки белоснежная улыбка и фиолетовые афрокосички, а вторая обнимает её за плечи, и зелёные глаза блондинки светятся почти искренне. но эта живая искра во взгляде появилась из-за ярких линз, вспышек фотокамер, или ретуши. чувствуют ли себя обманутыми люди, когда узнают, что на постерах просто модели? две девушки, прижимающиеся нежно мягкими щеками, после съёмок разъехались в разные стороны, не имея более ничего общего. не похоже на сказку, показанную в рекламах. людям давно плевать? наверное, они поверят во что-угодно. лишь бы не быть одинокими. глупцы.

конечно, в углу постера название технологии, ведь как вообще возможно, — приятное желают без причины, а не ради личной выгоды. evermore обещает позаботиться о «долго и счастливо» для каждого. более трёх миллиардов родственных душ уже встретили друг друга. по qr-коду действуют акции на платные настройки. магазины, аэропорта и языковые курсы предлагают скидки для тех, чей метч выпал в преддверии праздников. рестораны готовы оплатить ужин соулмейтов, празднующих годовщину. пока одни ходят на свидания, другие воруют их личную информацию и выкачивают деньги с помощью космических налогов. дориан ещё никогда не чувствовал себя настолько в безопасности, будучи преступником. нынче главное — всего лишь построить красивый фасад.

идиоты. лейтону всех этих людей совсем не жаль. ни сейчас, ни позже, когда розовые очки спадают, а иллюзия рассыпается на мельчайшие осколки, режа плоть и душу. за красочной картинкой, прячущийся в рождественских гирляндах мегаполис грязный, несчастный, отвратительный, залит кровью, и воняет мочой. один только бруклин чего стоит. однажды, они задохнутся в мерзкой зловонии города, в бессилии перед необратимостью печального финала.

_{«буду самым гнилым, как город.}

_{сотни душ, но никто не живой.}

дори кашляет и сутулится. опустив голову, греет нос, уткнувшись им в воротник свитера. нью-йорк эмпайр сегодня наполнен тысячами огоньков, счастливыми улыбками, снующими за покупками к праздникам жителями, а он, дориан сидни лейтон, поправляет, теперь непривычно, короткие волосы. кривит морду, наблюдая за суетой проходящей мимо жизни. когда-то он не мог понять, почему его ничего не волнует, а потом перестал интересоваться вовсе. неважно. не важно. юноша замирает посреди яркой улицы, запрокидывает голову и прикрывает глаза, нуждаясь в одной короткой паузе. перевести дыхание. сделать участливый вид. надеть маску.

перестать плеваться кровью, пропитанной табачным дымом и прозрачными ледяными осколками, из которого соткана его чёртова душа.

на лице тают снежинки.

резкий толчок в бок, и левое ребро пронзает болью, как иглой, быстро, точечно, глубоко. он слегка отступает, задыхаясь возмущением. в него бросают короткое «простите», боязно, почти шёпотом, и девушка с тяжёлыми пакетами и шапкой набекрень несётся дальше по улице.

один. два. три. четыре. . . 

— ебать! — громко. а после звук, похожий на рычание, но шум города прячет в себе этот жалкий взрыв эмоций и боли. никто не услышит. ни сегодня, ни завтра.  

может стоило хотя бы наложить швы. губа никак не заживала, саднила и немного кровила каждый раз, когда дориан пытался фирменно скривиться, или улыбнуться, — в зависимости от ситуации. к синяку на нижней челюсти невозможно было притронуться, но это даже хорошо. тональный крем не смажется. никто не заметит.

_{пусть зальётся мне солнце за ворот,}

_{я ведь жив, но сосуд мой пустой.»}

у входа в роскошное здание он стоит не меньше минуты, медленно выдыхая, нервно переступая с ноги на ногу. достаёт пачку сигарет из внутреннего кармана пальто. не закуривает, просто сжимает, мысленно коря себя за нерешительность, когда дело касалось старших лейтонов. ударить бы кулаком по столу, крикнуть «меня всё заебало», плюнуть им в лица, вымолить свободу, уничтожить их.

иногда его чувства были подобны разливу нефти; он позволял им перелиться через край, и не было ни одного чёртового места в океане, которое бы не загорелось, урони он спичку.

оставалось всего-то чиркнуть ненавистью и кинуть в облитый бензином дом, где никто никогда не был счастлив. нужно решиться.

океан горел.

— ты не заходишь? — «не хотелось бы». голос сестры помогает расслабиться, вернуться на путь истинный вечной игры в успешного идеального сына.

если она здесь, есть шанс, что всё пройдёт неплохо. — собирался покурить, но передумал, — парень прячет взгляд и сигареты. — правильно, мама не любит запах, — рамона берёт брата под руку, затем сразу нажимает на кнопку домофона справа от железных ворот. словно чувствует, что тот хочет сбежать, держит крепко. в другой руке у неё пакет, судя по всему, с подарками, а под мышкой зажат букет цветов. у дориана с собой только раздражение, вставшее комом в горле.

***

он делает длинный решительный глоток из бокала с вермутом, наблюдая за происходящим с весьма опасного расстояния. каждая секунда их взаимодействия — театральное представление, отрепетированное сотни раз, но тем не менее обречённое на провал. напряжённое спокойствие, повисшее мишенью над головами, имело особенность неожиданно разразиться атомным взрывом. снести нахрен всё живое, и оставить после ничего, кроме выжженной земли. дориан успел забыть, насколько отвратительно чувствует себя, когда они вдруг решают притворяться нормальными. вечер обещал быть тяжёлым, а лейтоны только-только сели за стол.

— хм, подстригся, наконец-то, — одобрительно кивает мать, накалывая вилкой фаршированные грибы, — ты ведь публичное лицо, не какой-то преступник из подворотни. — она любит говорить подобные вещи не потому, что ей нечего больше сказать, или она хочет проявить участливость. нет, так она напоминает: каждый его шаг, каждый наряд, каждая причёска, каждый вдох и выдох, вся его жизнь, — также как эта шикарная квартира под камерами наблюдения — контролируется. и оливия знает, что о таком не забудешь. с этой мыслью ты засыпаешь и просыпаешься, периодически избавляешься от жёстких дисков, оружия, номеров телефона и авто, всё время оглядываешься по сторонам, не трепишься ни с кем по пьяни, создаёшь себе новую личность, и не смеешь кому-либо доверять.

они обсудили погоду, последние новости в мире, успехи друг друга, здоровье родственников, немного посплетничали о знакомых. благо, этого хватило, рамона не задерживается надолго. она дарит подарок, терпеливо сидит час за столом, а потом вежливо и тепло прощается, как бы неловко себя ни чувствовала. её отпускают, прекрасно зная, что она не обманывает: действительно спешит заниматься волонтерством в местные приюты для бездомных. кто-то из репортёров сделает фото, напишет приятный заголовок, — благодаря младшей сестрёнке создастся впечатление, что все лейтоны умеют беспокоиться о ком-то, кроме себя. «я делаю это не ради похвалы, и не перестану потому, что мама с папой пользуются», — как-то ответила она, когда у дориана совсем пригорела жопа и он собрался устроить скандал.

когда рэй ушла, присутствующие за столом облегчённо выдохнули, но напряжение никуда не исчезло, напротив, начинало вытеснять из комнаты кислород.

— дориан, технология уже нашла твоего соулмейта? — обычный вопрос, который можно прировнять к светской беседе, но отец проговаривает каждое слово грубо, сухо, без капли искреннего интереса. он использует тон, которым обычно отчитывают детей. томас прицеливается прежде, чем нанести точный удар. вот она, чья-то жизнь, в одном его кулаке, сжатым, на столе, и он может раздавать её за долю секунды. на самом деле, это восхищает больше, чем пугает.

сын надеется однажды стать таким же, как его отец.

ответом сухое «нет» срывается с уст, и дори вновь тянется за спасительным бокалом.

— ты не всегда будешь лакомым кусочком для медиа, настанет день, и этот вопрос закроется. — у старшего лейтона наверняка готов план на годы вперёд. дориан не стал интересоваться, чувствуя, начинает закипать. его выдержки, конечно, хватит, на пару часов натянутых улыбок, молча кивая, мысленно продырявливая дорогой обеденный стол яростными ударами ножом, но у всего есть предел.

— всем нравилась ваша пара с той певицей, меган, — мужчина всё не успокаивался, пытаясь, казалось, добиться от сына активного участия в разговоре. бесполезно. да и томас явно не интересовался жизнью своего отпрыска. в ином случае, знал бы, — людям нравился каждый, с кем дориан «выходил в свет», он шипперился бы даже с неодушевлённым предметом.

— думаю, все знают, что я гей, — диси переводит взгляд на отца, отправляя в рот кусок ветчины. он выглядит почти весело, будто гордится этим, считает чем-то вроде аргумента.

— трахаться можно с кем-угодно, а соулмейты — это политика, — сказал тот, чья родственная душа, вообще-то, сидела по правую руку за столом. мать дориана подавилась смешком. эмоциональный срыв, не в слёзы, а в смех, — самая примитивная особенность матери, которую, к сожалению, нельзя игнорировать. иногда оливия сдерживается, ограничиваясь тихим неуместным смехом или улыбкой, а порой доводит себя до состояния, когда от умалишённой её отличает только отсутствие смирительной рубашки.

— или всё будет идеально. как у нас с отцом, — сидни посмотрел на неё без капли сожаления, а потом перевёл взгляд на огоньки ёлочных гирлянд, отражающихся в стекле.

из окон пентхауса открывался красивый вид на припорошённый снегом парк.

сесть за стол, прямо напротив прозрачных стен, и похвалиться тем, как удачно он в своё время перебил чужую цену, — личная рождественская традиция старшего лейтона. традиция младшего — закатить глаза и подумать, упав с какого этажа, стопроцентно разобьёшься насмерть.

самые безжалостные стены делают из стекла. истинная жестокость — это видеть свободу за стеной, но понимать, что тебе никогда её не обрести. не навсегда. не по-настоящему.

— мать рассказала, что ты недавно учудил, — дориану захотелось разбить окно, кинув в него тяжёлую бутылку, и выброситься следом. часть него горела огнём, возмущаясь, ведь порицания были неуместны, а наполненный яростью взгляд отца и тяжёлые кулаки несправедливы. другая часть соглашалась: да, напортачил, был неосторожен, заслужил.

когда оливия уходит в свою комнату, томас идёт вслед за сыном — провести до двери. сказать напутствующее слово. сид надевает пальто, и, поправив воротник, встречается взглядом с тёмными глазами отца. мужчина резко хватает парнишку за подбородок, сжимая одной рукой нижнюю челюсть с обоих сторон. дориан слегка кривится от боли, но вид сохраняет невозмутимый. даже когда лоб впечатывается в дверной откос, он лишь спокойно выпрямляется, да поправляет упавшие на лицо пряди волос.

— надеюсь, ты со всем разобрался. и усвоил урок. — младший лейтон кивает, а руки чешутся. зубы зудят. он прощается. с отцом, и желанием почувствовать кончиками пальцев пульсацию его ярёмной вены. «до встречи».  

к ночи снег прекратился. молодой человек сам того не заметив, очутился на очень знакомой и, на удивление пустой, улице. впечатление, словно здесь не существует праздников. приятно увидеть частичку искренне грязного в океане лицемерия. чья-то голодная псина злобно лает. стены раскрашены уродливыми граффити, пытающимися отвлечь внимание от никнеймов и номеров дилеров. снег здесь перемешался с кровью, дерьмом, мусором. вот что реально, не огоньки с яркими билбордами.

теперь он точно знает, что одно дело в послужном списке отвратительных останется невыполненным. дориан не убьёт того, кто действительно реален. поздороваться тоже не зайдёт, но и домой идти рано. парень достаёт айфон, листает контакты, — скучающий вздох, — ни одно из имён не интересует. палец тыкает на иконку findmesoulmate, несколько секунд крутится вокруг значка поиска, и быстро нажимает на выход. «тупая херня», думает, усмехаясь. открывается тиндер. в семистах метров от вас.

этой ночью, когда дориан лейтон зальёт в себя неприличное количество алкоголя, вся боль исчезнет. когда наркотики подействуют, он забудет про отца, и вновь почувствует полную свободу. этой ночью, когда он позволит пальцам горячего незнакомца проникнуть себе в рот, а после чужие губы увлекут его во влажный грубый поцелуй, он согласится с утверждением «трахаться можно с кем-угодно», — оно прозвучит в голове, далёким эхом.

***

дориан лейтон не носит перчаток, зимой ничто не согревает его холодные руки и ледяное сердце. даже в январе, когда на улицах температура опускается ниже нуля, дориан не задумывается о замёрзших пальцах. зачем, если тлеющая меж них сигарета отдаёт своё тепло, а внутри горит пламя ненависти. ненависти всегда было достаточно. её не выжечь, не искоренить порывами редкой необъяснимой нежности. все слова — ложь, облачённая в безупречную обёртку из дешёвой фольги, окрашенной в золотой. притворств и фальши порой так много, что приходится запираться в ванной и стирать кожу в кровь, в попытках выжечь это из себя, вытравить, как споры невиданной никому раннее болезни. до шрамов под кожей, до болезненных уколов совести, ревности, злобы, чувствуя, как воспоминания вгрызаются зубами в каждый позвонок, вырывая по одному, вынуждая терять почву под ногами.

придуши меня, если мы встретимся, просто я не решаюсь повеситься, но мне кажется, было бы весело умереть от твоей руки.

дориан лейтон не носит перчаток, и стоит напротив, наверное, самого заурядного дома во всём бруклине. впервые, он ждёт его, предупредив заранее, а не просто так морозит жопу, гадая, — у чела ахуенно развито шестое чувство, или ему тупо везёт. сейчас дори знает ответ: каина харриса можно назвать, как угодно, — скрытным, несносным, раздражающим, непостоянным, ярким, бесстрашным, нахальным, — только не везучим. дориан знакомился с ним заново во время каждой их последующей встречи, узнавал и терял в толпе по нескольку раз на день, доверял и боялся одновременно. при большом желании, каин мог бы разрушить его жизнь. вверяя ему свои тайны, малыш дори чувствовал свободу и опасность, лихорадкой отзывающимися в теле. ещё ни один человек не дополнял его зияющую пустоту своей абсолютной. лейтон мог убить его, но не стал. а теперь, каин, подобно тому паразиту, прицепился к нему, обвивал и душил, и с каждым днём, вариант избавиться от него казался всё менее возможным. зачем, если он стал единственным другом, кто видел две стороны одного дориана лейтона, и не осуждал ни одну из них.  

да и называют ли паразитом того, кто вредит себе больше, чем другим? того, кто цепляется по привычке, и заберёт чужие секреты с собой в могилу, ведь не планирует прожить долго? того, кто вообще ничего не планирует, не требует и не ждёт? в самом деле, удобно: дориану нечего предложить.

_{не пугайся, я также безразличен ко всему – не только к тебе.}

снег пошёл внезапно, падая большими хлопьями. все поверхности прихватил иней, а снежинки не таяли, едва коснувшись асфальта. под ногами хрустело. было за полночь: время, когда бутылки пустеют, а души взвывают от терзающего одиночества. дориан пытался нарисовать эмоджи черепа ботинком, но массивная подошва превращала всё в грязное месиво, захватывая с собой и то, что лежало под тонким шаром снега. а ещё он не умел рисовать.  

наконец, спустя десять минут и две с половиной сиги, дверь подъезда открылась с характерным скрипящим звуком. впервые за вечер на лице лейтона появилась настоящая улыбка. вместо приторно-сладкой, она немного похожа на звериный оскал, потому что оголяются его белые передние зубы-клыки, но при этом остаётся очаровательной.

у харриса по мусорному пакету в каждой руке; он шаркает ботинками, едва ли поднимая ноги во время ходьбы. когда мусор утилизирован, его тонкий шарф, закинутый на плечо, падает на землю. дориан зажимает сигарету зубами, и подходит ближе. красная вещица тут же оказывается в руках. на ощупь она мягкая, чем-то напоминает кашемир, — неплохо, у меня тоже есть похожий, — он быстро сокращает оставшееся небольшое расстояние, и резкими движениями наматывает ткань вокруг шеи друга, совершенно не беспокоясь, что так можно и придушить. при этом, неосознанно пользуясь ситуацией, растягивая процесс, дориан греет ледяные пальцы в шарфе.

тепло обжигает, и он быстро отстраняется.

— какие планы? — спрашивает дориан, таким тоном, словно иного ответа, кроме как «тусить с тобой», не существует. он выбрасывает окурок щелчком двух пальцев и достаёт телефон, чтобы вызвать такси. парень забыл, где оставил машину ещё три шота назад. может они поедут в закрытый клуб, или покурят травы на крыше небоскрёба, или поедят в вип-зале неприлично дорогого ресторана. может, это будет всё перечисленное, или что-то абсолютно другое. как бы там ни было, он не скажет каину: сегодня тот самый день, когда ровно двадцать пять лет назад дориан лейтон появился на свет. но, вероятно, признается по пьяни, месяц спустя, аргументом в пользу того, что они, оказывается, близкие друзья.

на следующий день в новостях напишут, то был аномально холодный январский день, и ещё более холодная ночь.

_{а мы по эту сторону тонем с тобой, увы, в нечистотах,}

_{крепче друг к другу привязываясь — пустота пустоту притягивает.}

***

дориан дёргает головой, чтобы поправить волосы, приглаживая их назад. они наконец отросли, уже до линии подбородка, и теперь приходится частенько заправлять пряди за уши, чтобы те не лезли в глаза. он может просто завязать пучок, длина позволяет, но делает это очень редко — резинка для волос постоянно теряется. когда непослушная прядка ожидаемо выбивается, и, конечно, совсем скоро упадёт на лицо, рука снова тянется к бардачку, где должен быть бумажник, который он не мог найти второй день, и где, кажется, завалялась старая пачка сигарет. одной на двоих им может не хватить. если не ошибается, — у него там lucky strike, купленные во время последней рабочей вылазки с этой машиной. лейтон и не вспомнит, сколько скурил тогда, в процессе затяжного наблюдения за одной своей «целью». он тогда голову себе сломал, размышляя, как у кого-то может быть такая чуйка, пока не понял: чувак тупо не выходит из дома. ох уж эти социально неактивные. больше тех, кто всё время куда-то ходит, дориан ненавидел только тех, кто не покидал свои четыре стены вообще. он взял за правило избавляться от них сразу, ведь если они никуда не выходят, пропажу вряд ли кто заметит.

как у любого правила, существовало одно исключение. оно сидело на соседнем пассажирском сидении, и, действительно, да, выглядело почти живым. — вижу, — дори кивает, закончив дуться. каин не такой, как другие: благодарить, извиняться, жопу целовать не станет. разве что, в контексте подъёба, как сейчас. для дориана такое отношение в новинку, но даже нравится. бодрит. к тому же, ему всё равно не понять этих общепринятых социальных норм. он заучил их, точно тексты для своих видеороликов на ютубе, а сам дупля не резал, нахера. 

— ага, на здоровье, — ответив другу, лейтон шмыгнул носом, его ещё не полностью попустило после вчерашней тусовки, и добавил, — не перегибай, почти живой. и зажигалку не спизди. у меня одна. — он снова заправил упавшие волосы за ухо, и постукал пальцами по поверхности над приборной панелью, где обычно складировались упаковки от еды, съеденной в машине, валялись сигареты или наушники. дориан кинул туда пачку lucky strike, обозначая, что общее на поездку с этого момента лежит там. чёрт, а вот более важная вещь так и не нашлась.

пока каин чиркал колёсиком зажигалки, мучаясь в попытках поджечь сигарету, дори перерыл весь бардачок, вывалив из него добрую половину всякой всячины. под ногами теперь валялись какие-то обёртки, пакетики, пустая пачка от презервативов, рассыпавшийся табак с тех времён, когда он учился делать идеальные самокрутки, бумажная карта штата. на колени выпал браслет-проходка в клуб. он скинул его вниз, раздвинув ноги, и, вместе с остальным хламом, притоптал. отодвинул всё ботинком в сторону. чтобы не мешалось. когда лейтон был готов психануть и забить хуй, рука нащупала бумажник в самом дальнем углу. парень сразу засунул его во внутренний карман куртки. облегчённо выдохнул. фух, не проебал.

_{. . . and if a double-decker bus crashes into us}

он тянется к сигаретам, и хочет попросить зажигалку, как его резко вовлекают в разговор, грозивший стать неприятным для обоих. когда соседи дориана полицию угрожают вызвать, значит, голос у него прорывается, а тут, поглядите, притих. — что? — тупо повторяет за каином, не понимая, почему тот вдруг изменился в лице, говорить стал тише и как-то агрессивно. сам дориан тоже не лучше, нет, он вчера точно где-то головой ёбнулся, ведь теперь, походу, может отвечать исключительно репликами в одно слово, — был, — наконец, начиная улавливать чужую интонацию, лейтон почувствовал, как заходили желваки. руки сжались в кулаки. «пиздец, харрис, если мы сейчас подерёмся на парковке возле психушки, я тебя точно убью». дориан сидел вполоборота и смотрел на друга пристально, готовясь или получить, или ударить, в нос, смотря, что произойдёт быстрее. многословность с краснословием дружно брались за ручки и съёбывались, когда внутри него нарастала волна раздражения, — ну, видел, — кивает дориан, с каменным лицом, буквально не отображая ни одной эмоции. лейтон не знал, что должен чувствовать, это, во-первых, а во-вторых, дико напрягало, когда кто-то пытался заставить взять ответственность за свои действия. даже если этот кто-то — каин. дори правда пытался понять, услышать, выхватить что-то важное в подсознании, но всё никак не получалось. чуть склонив голову набок, парень потёр переносицу, и только тогда заметил дрожь в пальцах собеседника, как он вжимался в сидение, как нервно делал тяги, быстро наполняя лёгкие дымом. 

ком в горле опустился вниз. лейтон выпрямился, развернулся полностью, подгибая одну ногу в колене, после упираясь им в подстаканник. взгляд его, казалось, повеселел, — да не парься ты, харрис, — дориан подался вперёд, и вдруг легонько хлопнул друга по плечу. лицо его озарила фирменная самодовольная ухмылочка. кто-то может подумать, до него таки всё дошло. как до жирафа, но дошло, и он захотел разрядить обстановку. может, кто-то подумает правильно, но дориан искренне считает, в первую очередь, у него появился хороший повод похвалиться вещами, которыми нормальный человек не станет. — чувак, тебе меня не удивить. я зрелища похуже видал, и отмывал, — и делал, хотелось добавить, но это была бы ложь. врать он не мог, не сейчас, и не ему, — забей, в общем, — так они и сделают. забьют, забудут, прикроются шутками на грани фола. дори забирает зажигалку и отворачивается.   

_{to die by your side is such a heavenly way to die}

опершись плечом на спинку сидения, молодой человек дёргает ногой и играется с зажигалкой, после того как снова закуривает. старается не пялиться, но всё равно иногда кидает на каина короткие взгляды исподлобья. теперь, когда он знает о нём чуть больше, ему интересно увидеть его шрамы. помнит ли он каждый? с какими воспоминаниями они связаны? что будет, если к ним прикоснуться? дориан помнил каждый свой шрам, до сегодняшнего дня ни разу не задумавшись, смог бы умышленно причинить себе такую боль. нет, он любил, когда с ним это делал кто-то другой.

лейтон улыбается, не глядя на харриса, полностью сконцентрировавшись на дребезжащем пламени. оно завораживало тем, что могло погаснуть в любой момент. — просто схватил единственное чистое, — подколом на подкол. сидни не доставит другу такого удовольствия, вслух признав, что в этом его образе хорни вампира-дэдинсайда есть определённый шарм.

— не знаю, у тебя там такой хаос, будто квартиру каждый день обворовывают, — парень оставляет зажигалку в покое, и бросает весёлый взгляд на друга. иногда дориану кажется, каин барахольщик. не бывает, чтобы человек нуждался в таком количестве вещей.

скрыть лёгкое удивление получается не до конца, — подпрыгнувшие бровки выдают, — но, в целом, лейтон невозмутим. расслаблен. в приподнятом настроении, даже. — фу, — он кривит свою красивую мордашку, что значит: от поцелуя, он, пожалуй, откажется, — ты бы душ принял сперва, потом целоваться лез, — но друга не отпихивает, и сам не отстраняется. дори отвечает ему зеркальной хитренькой улыбкой, приблизившись к знакомому-чужому лицу совсем близко. немного подавшись вперёд, он упирается одной рукой, держащей сигарету, о панель передач, а второй в спинку своего сидения. они сидят так всего пару секунд. потом каин бесстрашно касается его носа, хотя даже дориан не был до конца уверен, не откусит ли ему палец. покачав головой, лейтон смеётся, и усаживается уже нормально, подобающе ответственному водителю. включает навигатор. выбирает адрес. маршрут построен.  

— я рад, — вдруг говорит лейтон, — ну, знаешь, что ты не умер, — уточняет, сразу скривившись, вроде только съел кислющую конфету. — ладно, погнали, у меня ещё дела сегодня, — парень прокашливается, и тут же поворачивает ключ зажигания, чтобы не услышать ответ, если тот вдруг последует. радио автоматически включается, когда заводится машина.

_{and if a ten-ton truck kills the both of us}

дориан достаёт телефон из кармана джинсов. затем медленно, не глядя, начинает протягивать каину, но, замешкавшись, резко одёргивает руку. пару секунд, чтобы вспомнить, все ли последние вкладки закрыл. лучше проверить. он быстро вводит пин-код, проверяет, закрывает, и молча протягивает снова. никаких предупреждений. скрывать ему нечего, первое правило человека, ведущего двойную жизнь: не хранить ничего компрометирующего, хотя бы не в телефоне.

попсовая песня на радио сменяется другой, старым хитом the smiths, и дори не замечает, что, прослушав вступление, теперь мычит про себя знакомую мелодию. солист поёт о том, какой же это божественный способ — умереть рядом с неким особенным «тобой». дориан думает о том, что ничего не ел со вчерашнего дня. когда речь зашла о продуктах, сей факт дал о себе знать. он чувствовал болезненную пустоту в желудке, вызванную голодом. — окэй, заедем, — какое-то время уходит на размышление, сильно ли он торопится на работу, — и закажи что-нибудь, есть охота, — кинув короткий взгляд на друга, понимает, можно было ничего не добавлять. это ведь каин. наверняка, для этого и попросил телефон, — ну, чем я угощаю?

харрис задал неожиданный вопрос, когда бруклинский мост остался позади. возможно, впервые, дориан задумался прежде, чем что-то сказать. честно говоря, лейтона подобные вопросы бесили, ибо пиздец надоело на них отвечать. коллеги, друзья, подписчики, родители, обоссанный бомж с соседней улицы, и пёс маминой подруги, казалось, все хотели знать, захомутал ли кто столь видного парнишку, покорил ли кто его сердце? лейтон привык отшучиваться, отнекиваться, выдумывать разные истории, чтобы избежать прямого ответа в неудобных ситуациях. но это был каин, —  с ним можно сказать, что думаешь, а не то, чего от тебя ждут.

дориан широко улыбается, и в тоне его звучит типичная снисходительная издёвка, — о, только не говори, что ты веришь в родственные души, какая прелесть, — голос становится таким шутливо-нежным, гораздо выше, чем обычно, у самого уши вянут, но ему правда весело, ничего не поделаешь. соулмейты — как концепция, для него — не более, чем шутка. соулмейты для него также опасная пропасть, то, что может навсегда лишить свободы.

— я не запускал поиск, — тон резко меняется на очень серьёзный. это простая констатация факта, не нуждающаяся в уточняющих вопросах. навигатор командует свернуть налево, и лейтон концентрирует свой взгляд на дороге. они подъезжали к улице высокой загруженности с левыми поворотами на перекрёстках. до пункта назначения осталось не больше двадцати минут в пробках. — я пользуюсь вип-версией приложения. никто не узнает, — решается добавить парень. сколько ещё получится тянуть время, скрывать? неделю, месяц, год, десять?

у свободы привкус залежавшегося табака, мятной жвачки, утреннего кофе с заправки и дешёвого хот-дога, с которым играешь в гастрономическую рулетку. а ещё свобода пахнет апельсиновым освежителем для автомобиля, и её можно пропустить сквозь пальцы, если опустить окно пока едет машина, и высунуть из него руку.

— хм, а ты? не хотелось поддаться всеобщему безумию и просто ткнуть на кнопку?



_{to die by your side, well, the pleasure, the privilege is mine . . .}