— переживаешь все таки, что я доберусь до твоего волчонка и его брата?! — он накорняет голову чуть на бок и смотрит на неё, а сам улыбается с зажатой в губах сигаретой. — какая ты сентиментальная, Ярослава, а так сразу и не скажешь. — яркие голубые глаза затянулись тёмной водой, он отводит взгляд от неё, а сам оьлокачмвается спиной на машину и выдыхает. — В этом городе все животные, вопрос лишь в том, кто кого сожрёт. —Он ощущал, что скоро будет дождь, даже скорее ливень, ему не надо было слушать прогноз погоды чтобы чувствовать влажность в воздухе. Проливного дождя в этих краях на самом деле не хватало, будто был какой-то период засухи, может это ему так только казалось. Он запрокидывает голову и смотрит на серое небо, ещё немного и они могли улететь в дерево. Просто повезло. И пока ему просто так везло, он держал девушку свободной рукой, чтобы она не сильно пострадала.

Его пугала одна мысль, что он начинает пережить не только за себя, что тревожно чувство росло с каждым разом. Мужчина выглядывается в лес, в деревья, но пока он больше не мог уловить присутствие мёртвой женщины, он её не чувствовал даже через свою силу. Ушла? Надолго ли.

— Есть. — холодно бросает Дима, в багажнике действительно лежало все необходимое. Он снимает пальто, отдаёт его Ярославле. — не потеряй, я начинаю тебе доверять. — иронично говорит он, закатывает рукава рубашки обнажая сильные руки с ввпирающими венами и татуировками морских узоров. Достаёт колесо и инструменты. Благо пострадало лишь одно колесо, а то далеко они бы не уехали.

— Расскажи мне пока сказку, Ярослава? — Дима откручивал старое колесо прилагая не мало усилий. Он улыбаясь смотрит на озадаченную девушку, почти в голос он смеётся пока сидит на корточках. Смех у него хриплый, но мягкий. —не знаешь эту притчу? Задобри водяного и расскажи ему историю, которую он не знает, тогда он исполнит твоё желание. Пользуйся моментами, ведьмочка, я сегодня немного добрый. — Дима снимает старое колесо. Эх даже как то немного жалко, но чего уж жалеть пустоту. Оставить новое.

Яра отреагировала на его слова ещё до того, как смысл окончательно улёгся — плечи напряглись, спина выпрямилась, а взгляд стал холоднее, острее, будто он нащупал нерв и намеренно надавил. Улыбка с сигаретой в губах вызвала у неё короткий, злой всплеск — не ревность даже, а неприятное чувство, что её проверяют на слабину. Она не отвела глаз, выдержала его наклонённую голову, позволив паузе повиснуть, и только тогда медленно выдохнула, чтобы не сказать лишнего.

— Не путай заботу с сентиментальностью, — произнесла она ровно, без повышения голоса, но с тем нажимом, который не оставляет пространства для поддёвок. — И не называй их «моими». Это многое упрощает тебе, но не делает правдой.

Когда он отвёл взгляд и прислонился к машине, Яра не последовала за ним сразу. Она дала себе секунду, прислушалась к воздуху, к нарастающей влажности, к тому, как лес будто затаился перед дождём. Его фраза про животных резанула неприятным узнаваемым холодом; она скосила глаза в сторону деревьев, проверяя то, чего он не чувствовал, и поймала себя на том, что ей хочется встать между ним и лесом, хотя это было нелепо. Она шагнула ближе уже после, позволив ему держать себя свободной рукой — не как опору, а как границу, за которую он не имеет права перейти без спроса.

Мысль о том, что он переживает, она уловила не из слов, а из его движений — слишком внимательных, слишком сдержанных. Это раздражало и тревожило одновременно. Яра проследила за его взглядом в чащу, и на мгновение у неё свело под рёбрами: пусто. Тишина была слишком чистой. Она сжала пальцы, скрыв дрожь, и ничего не сказала, потому что знала — если заговорит, выдаст больше, чем хочет.

Когда он коротко бросил «Есть» и полез в багажник, она отреагировала сразу: шагнула к нему, чтобы увидеть, что именно он достаёт, и тут же остановилась, когда он снял пальто и протянул ей. Пальцы её замерли на ткани, прежде чем принять — жест был слишком интимным для ситуации и слишком ироничным, чтобы быть простым. Она накинула пальто на плечи, не просовывая руки в рукава, как знак временности, и встретила его взгляд без улыбки.

— Доверие — плохая валюта, — ответила она сухо. — Особенно в дождь.

Её внимание скользнуло по его рукам, по венам и татуировкам, но задерживаться она себе не позволила. Вместо этого Яра присела рядом, когда он начал работать с колесом, держась на безопасной дистанции, откуда можно было и помочь, и отстраниться. Металлический скрежет инструментов отдавался в зубах, и она невольно считала его движения, словно ритм мог удержать тревогу на месте.

Его просьба про сказку застала её врасплох. Она подняла голову, прищурилась, оценивая — насмешка это или приглашение, и в груди что-то неприятно кольнуло от слова «ведьмочка». Смех его она встретила молчанием, сжатой челюстью и взглядом, в котором было больше вызова, чем отказа. Пауза затянулась ровно настолько, чтобы он понял: она не собирается развлекать его по первому требованию.

— Я не рассказываю сказки тем, кто заранее уверен, что знает конец, — сказала Яра наконец, тихо, но отчётливо. Она подалась чуть вперёд, чтобы её слова не утонули в звуке дождя, который вот-вот должен был начаться. — Но если тебе правда нужна история… — она замолчала, давая себе секунду, и посмотрела на лес, — тебе придётся сначала пообещать, что не перебьёшь. И что исполнение желаний — не шутка.

Она замолчала снова, оставив это условие висеть между ними, и по тому, как она держала паузу — ровно, упрямо, не отводя взгляда, — было ясно: дальше ход за ним.

Она заговорила ровно, без театра, как будто не “рассказывала сказку”, а называла вещь своим именем, которое кто-то давно пытался отнять.

— Жил-был водяной, — начала Яра негромко, и голос её прозвучал ниже обычного, будто она не хотела, чтобы лес подслушивал лишнее. — Не тот, что из книжек, где он смешной и мокрый. Настоящий. Такой, у которого вода в глазах темнее, чем ночное небо, и которому не нужно доказывать, что он хозяин. Он просто им является.

Она перевела взгляд на руки Димы, как будто прицеливалась словами к его движениям, и продолжила, не ускоряясь, выдерживая ритм вместе со щелчками металла.

— И вот однажды к нему пришла ведьма. Не старая, не страшная. Молодая. Вроде бы даже обычная, только руки у неё знали то, чего голова ещё не понимала. Она принесла ему историю. Не за милость — за проход. Ей надо было пройти через воду так, чтобы вода не запомнила её имя.

Яра чуть улыбнулась уголком губ, но улыбка эта была сухая, как будто она сама не была уверена, кому она адресована — ему или себе.

— Водяной спросил: “Зачем тебе проход?” А ведьма ответила: “Чтобы не стать тем, кем меня хотят сделать”. И тогда водяной сказал: “История должна быть такая, чтобы я не мог её забыть”. Потому что забывчивость для таких, как он, и есть смерть.

— Я просто хочу отдохнуть, поспать наконец. — выдыхает Регина, снова уткнувшись ему в плечо, когда он наклонился к ней. Снова шаман был так близко, что надолю секунды дыхание сбилось, а сердце заколотилось. От его слов про ревность ей хотелось подскочить на месте и как капризный ребёнок доказывать обратное, но когда импульс прошёл, она поняла, что не хочет его в этом переубеждать. Да она ревновала и да готова это признать. То что происходило сегодня здесь в этой квартире было настолько интимрым, делать шаг назад было бы неразумно. — ты ещё скажи, что если я тебе совру или что то сделаю не то, то метка начнёт щипать? — иронично бросает девушка продолжая дышать ему в шею. Это было также игриво и также же соьлазнительно, не только же ему выбрасывать подобного рода действия. Её горячее дыхание касалось его нежной кожы шеи и уха, она была так близка, что голова была бы докоснуттся губами. Но вместо этого по змеиному, хотя почему по змеиному, закоодованный язык вдруг вылез из красивого рта, тоненький и шипящий, раздвоенный кончик касается до шеи. Можно рассчитать это за поцелуй. Она улыбается и тихо смеётся.

Буркут не отстранился, когда Регина снова уткнулась ему в плечо. Не потому что позволил, а потому что каждая мышца его тела натянулась, встречая это прикосновение как вызов. Он принял её вес, ощутив, как под тонкой тканью её блузки начинает разливаться жар. Его тело ответило мгновенно и низко, животным напряжением в паху, которое он подавил лишь усилием воли, оставив позу собранной, но уже не нейтральной.

— Я просто хочу отдохнуть, поспать наконец.

В груди кольнуло не просто раздражение, а что-то острое и ревнивое: она хочет забыться, когда он здесь, когда каждый его нерв настороже из-за неё. Он наклонился, и его дыхание смешалось с её дыханием — тёплое, с оттенком кофе и её духов, сбившееся на секунду.

— Поспать, — повторил он глухо, и слово обожгло ему язык, как намёк на интимную, запретную нежность.

Его ладонь пронеслась в сантиметре от её спины, и он сам почувствовал, как пальцы жаждут впиться в ткань, сдернуть её, ощутить кожу. "Слишком близко", — пронеслось в голове, но он не отодвинулся.

Он чувствовал, как её дыхание обжигает его шею, и внутри всё перевернулось коротким, яростным порывом — схватить, прикусить это место, оставив метку. Он не дал себе это сделать. Но и не отверг её намёк на ревность, позволив ему вибрировать в воздухе, как признание в слабости, которая их обоих сближала. Его взгляд упал на линию её ключицы, на трепет век, и он с жадностью, которую тут же осудил, впитал эту картину.

— ты ещё скажи, что если я тебе совру или что то сделаю не то, то метка начнёт щипать?

Его тихая усмешка вышла сдавленной, потому что челюсть была сжата до боли. Желание укусить её — не для наказания, а чтобы впитать её вкус, — ударило в виски.

— Если ты соврёшь, — голос сохранил ровность, но в нём проступила хрипотца, — узнаешь о том, как я наказываю раньше, чем сможешь что-то предпринять.

Её дыхание стало обжигающим. Когда её язык коснулся его кожи, по спине пробежала судорога наслаждения, которую он подавил, лишь вдавив лопатки в спинку кресла. Он позволил этому случиться, и внутри, под рёбрами, заныло что-то глупое и тёплое, почти как нежность, которую он тут же раздавил мыслью: "Она ищет контроля. Не дам". Но его плоть уже ответила ей пульсирующим, требовательным желанием.

Его рука перехватила её запястье — и он ощутил под пальцами бешеный стук её пульса, созвучный его собственному. Он не оттолкнул, а остановил, и в этом была вся власть — и вся мука. Наклонившись, он поймал запах её кожи, чистый и сонный, и ему дико захотелось просто сжечь лицо в этом месте, где шея переходит в плечо, и забыться.

— Не играйся, — его голос стал тише, почти ласковым, и это испугало его самого. Он поймал себя на мысли, как эта усталость на её лице делает её беззащитной и бесконечно желанной. Чёрт. — Ты сейчас слишком устала, чтобы понимать, во что лезешь.

Он отпустил её запястье, но пальцы сами, предательски, провели по внутренней стороне её ладони — мимолётная, краденная ласка. Отстраняясь, он лишил её тепла и сам почувствовал холод, будто оторвал часть себя.

— Хочешь спать — ложись у меня, — сказал он, и деловитость в его тоне была фальшивой, прикрывающей хрипотцу.

Он смотрел на неё тёмным, непроницаемым взглядом, в котором тонула и злоба, и та самая проклятая, непозволительная нежность.

— Проснёшься, наберёшься сил - и потом мы будем думать, что с этим всем делать.

Он замолчал, и в тишине осталось лишь их неровное дыхание и невысказанное признание: его власть над ней началась с того момента, как он перестал понимать, где кончается его контроль и начинается его собственная, неистребимая потребность чувствовать её рядом. Даже как злодей. Особенно как злодей.

Безил почувствовал, как во взгляде Вивиан было слишком много резкости, слишком много цепкости, слишком много недоверия, и всё это "слишком" отдавало лёгким холодом, будто в тёплое помещение вдруг приоткрыли окно в ночь. Он уловил, как её глаза скользили по нему, обмеряя каждую деталь, будто она искала трещину, изъяны, что-то уродливое, что должно было скрываться за внешним. Он выдержал это испытание молча, без попыток спрятаться или ответить взглядом. Ему даже было странно знакомо — эта жажда поймать подвох, схватить момент, когда маска сорвётся. Но, разумеется, он не носил маски, и потому её «ха» всё не наступало.

Безил следил за каждым шагом Вивиан, и гул каблучков отдавался в его висках как отдалённый барабанный бой. Она играла пальцами с локоном, а он едва заметно склонил голову, словно хотел рассмотреть её движение так, как рассматривают фехтовальщик жест противника: там всегда скрывается удар, пусть даже ещё не нанесённый. Когда улыбка наконец исчезла, и её лицо очистилось до сосредоточенного внимания, он вздрогнул внутренне, но не позволил себе выдать этого — в молчании было удобнее прятать то, что в нём шевелилось.

— Надо же, и правда не собираешься? Хоть мы и одни... и каждый может сделать что угодно, выставив это как случайность.и каждый может сделать что угодно, выставив это как случайность. — её слова, лёгкие, произнесённые с оттенком опасной задумчивости, прошли по его коже словно тонкая струя ледяной воды. Он откинулся слегка назад, ладонью нащупав холодный камень перил, и глядел не на неё, а в ту же даль, куда она устремила свой взгляд. — Всё можно выставить как случайность... — повторил он шёпотом, скорее для себя, чем для неё, и усмехнулся с лёгкой горечью, будто это была истина, с которой он слишком давно знаком.

Он не сводил глаз с её профиля, когда она говорила о шутках и розыгрышах, и едва заметно качнул головой, словно отмахиваясь от этого обвинения.

Безил уловил не просто слова матери, а тяжёлый след памяти, отравленной чужим позором. Он не поспешил оправдываться. Вместо этого позволил паузе разрастись и заползти в пространство между ними, прежде чем заговорил низко и ровно, будто каждое слово нужно было вытянуть из глубины груди.

— Да, любят смеяться. Да, играют чужой болью. Да, в их шумах и салютах есть жестокость. Но я никогда не ставил тебя в эту череду. — он перевёл взгляд прямо в её глаза, и в этом взгляде не было ни вызова, ни защиты, только упрямая честность. — Я не держу за спиной петарды. У меня есть только слова. И они не для того, чтобы подставить. Они — чтобы ты знала, что рядом с тобой есть хоть один человек, который не ждёт твоего падения ради смеха.

Он сделал шаг к ней, не касаясь, но сокращая дистанцию, и его голос стал мягче, тише, но от того плотнее, как будто воздух вокруг уплотнился.

— Ты ищешь подвох, потому что так тебя научили. И всё же... если однажды ты поймаешь его во мне, пусть это будет не потому что я хотел выставить тебя посмешищем, а потому что я слишком по-глупому верю, что даже твой взгляд может смягчиться, когда ты перестанешь ждать удара.

Он не дотянулся, не протянул руки, только позволил словам и взгляду лечь между ними, словно камни на мост, который она ещё не решалась перейти.

Поведение парня стало гораздо более спокойным и Вивиан стала сама постепенно расслабляться в его присутствии. Ведь теперь не было шумных разговоров вокруг, ничьё внимание не мешало, яркие вспышки не отвлекали взгляд, и они находились сейчас наедине друг с другом. А Амбридж младшая всегда предпочитала разговоры с людьми наедине разговорам прилюдным. Ведь люди при других всегда так или иначе примеряют маски, как множество образов, подбирая подходящий под ту или иную ситуацию. Другое дело когда вокруг никого. Не пред кем выделяться, нет нужды привлекать внимание и играть роль. Именно по этой причине она утащила Безила подальше от толпы в такое отдалённое ото всех место. Астрономическая башня в это время суток была прекрасна. Тёмная прохладная атмосфера, ни одного посетителя, тишина и красивый вид. Не только на величественный древний замок, но и на бескрайнее полотно звёздного неба. Которое внушало чувство умиротворения и восторга.

- Что ж, вижу сейчас твой настрой несколько переменился... - она немного напряглась когда тот сделал к ней шаг, но мысленно поблагодарила, что Безил не стал двигаться дальше и уж тем более прикасаться к ней. - интересное преображение происходит у людей. Стоит им выйти из тени на свет, или же зайти обратно. - проговорив это и задумчиво глядя на парня, блондинка улыбнулась. Не фальшиво, не едко, не надменно. А легко и по простому.

- Знаешь, все эти салюты, фейерверки, это весьма изобретательно. Но ничто из созданного людьми не сравнится с этим. - сказав это, Вивиан указала рукой в небо, глубокого синего оттенка с множеством сияющих точек на нём.

- Они такие тихие, спокойные. Но завораживают и вселяют покой даже в самую мятежную душу. - она подошла к парню и встала рядом, глядя на небо.

1. школа местная?
2. у нас прямо славяне-славяне или можно приплести условно там финно-угров каких-нибудь?

Я думаю, что город в целом не выездной, ну то из него сложно выбраться, а если получается, то типа проклятья какого-то есть.

да все имена такие, не иностранные

Мужчина собирался сделать сейчас совершенно иное, но Татьяна опять... опять сбивала его с толку и рушила все его планы, ставя перед несравнимо тяжким выбором. Делать как хочется или как должно. Его самообладание и так трещало по швам, а она только добавляла новые причины для того, чтобы произошёл очередной срыв. Которого Дмитрий так сильно не хотел.

Или же хотел, но боялся того? Что поддастся и не совладает?

Он сжил её чуть сильнее своей хваткой, сверля девушку взглядом так, будто хотел выжечь на её месте дыру, и оставить там зияющую пепельную воронку. Но она никак не поддавалась, и продолжала провокации так, словно не собиралась останавливаться ни на секунду их совместного пребывания.

- Пока что здесь делает то, что вздумается, только одна сторона... - он приблизился своими губами к её уху, обдавая ту своим дыханием и прошептав в ответ., - и это вы.

Когда Татьяна задела его член, он вздрогнул, и стиснул зубы, продолжая сверлить её взглядом. И поддавшись ещё одному порыву, вжал её в стенку так плотно, как было возможно. Взяв её лицо своей ладонью, он впился в её губы поцелуем. Он кусал её губы и язык, облизывая Этот поцелуй был крайне недолгим. Дмитрий словно желал разжечь, но не дать разгореться окончательно. И отстранился снова. Вернув своему виду былую серьёзность.

- Мы на задании, если вы помните. Продолжим дело.

Татьяна не успела даже вдохнуть полной грудью, как Дмитрий снова оказался рядом, и сила его движения прижала её к холодной стене так резко, что внизу живота разлилась тяжёлая дрожь, будто сама каменная кладка отзывалась эхом на этот рывок.

Его ладонь легла на её лицо уверенно и властно, пальцы сжали скулы так, что она невольно зажмурилась на миг, но тут же распахнула глаза и встретила его тёмный взгляд с тем безрассудным вызовом, который был её оружием против всех его попыток сломить её волю. Его губы обрушились на её губы стремительно, не оставив выбора, и она ответила с яростной охотой, вцепившись пальцами в его плечо, будто желала впиться ногтями в кожу под тканью мундира, доказать, что не станет пассивной стороной в этой войне. Он кусал её губы, жестоко и жадно, и она отвечала тем же, подставляя ему свой язык, царапая его дыхание смехом, больше похожим на рычание, — пусть заберёт, пусть попробует вырвать у неё это сопротивление, оно всё равно обратится в новую волну желания. Но поцелуй был недолгим, слишком коротким, чтобы насытить её, слишком резким, чтобы она могла позволить себе забыться. Он отстранился, и холодная пустота коснулась её кожи сильнее любого удара. Она тяжело дышала, едва заметно прикусывая нижнюю губу, стараясь заглушить дрожь, которую он оставил внутри. Дмитрий вернул своему лицу суровую маску, словно ничего не произошло, словно эти несколько секунд не стоили того, чтобы их запомнить.

— Мы на задании, если вы помните. Продолжим дело, — произнёс он сухо, как приговор.

Татьяна едва заметно склонила голову набок, и в её усмешке проступило всё: и горечь недосказанного, и насмешка над его умением прятать чувства за ледяной дисциплиной. Она скользнула пальцами по линии своей шеи, там, где ещё теплилось его дыхание, и прошептала с мягкой, почти обольстительной ядовитостью, в которой таилась новая провокация:

— Ах, Дмитрий Александрович… так быстро лишать даму утех ради служебного долга — почти преступление.

Татьяна не позволила ему отстраниться надолго. Её пальцы, ещё мгновение назад лениво скользившие по шее, рывком вцепились в ворот его мундира, притянули обратно, и она сама впилась в его губы поцелуем, лишённым всякой нежности. Это было нападение, вызов, наказание и страсть в одном движении; её зубы разорвали его губу, почувствовав металлический привкус крови, и она не дрогнула — напротив, усилила нажим, будто хотела заставить его захлебнуться в том, что сам же разжёг. Но через несколько секунд она оторвалась резко, как хищница, насытившаяся, и ударила его ладонью по щеке, чтобы звук разнёсся по комнате, как плеть по натянутой коже.

Она приподняла подбородок, глаза сверкнули холодным огнём, и в голосе прозвучала хлёсткая издёвка, пропитанная одновременно горечью и ядовитым флиртом:

— Забудьте, господин Дашков, — её губы искривились в резкой усмешке, — сейчас перед вами не сотрудница Дружины. Сейчас я шлюха, купленная вами на ночь. И у меня нет никаких иных дел, кроме как отрабатывать ваши деньги.

Она провела языком по губе, собирая каплю его крови, и, склонившись ближе, почти касаясь его дыхания, добавила уже шёпотом, с жестокой, обольстительной усмешкой:

— А значит, Вы можете сделать со мной всё, что пожелаете.