— переживаешь все таки, что я доберусь до твоего волчонка и его брата?! — он накорняет голову чуть на бок и смотрит на неё, а сам улыбается с зажатой в губах сигаретой. — какая ты сентиментальная, Ярослава, а так сразу и не скажешь. — яркие голубые глаза затянулись тёмной водой, он отводит взгляд от неё, а сам оьлокачмвается спиной на машину и выдыхает. — В этом городе все животные, вопрос лишь в том, кто кого сожрёт. —Он ощущал, что скоро будет дождь, даже скорее ливень, ему не надо было слушать прогноз погоды чтобы чувствовать влажность в воздухе. Проливного дождя в этих краях на самом деле не хватало, будто был какой-то период засухи, может это ему так только казалось. Он запрокидывает голову и смотрит на серое небо, ещё немного и они могли улететь в дерево. Просто повезло. И пока ему просто так везло, он держал девушку свободной рукой, чтобы она не сильно пострадала.

Его пугала одна мысль, что он начинает пережить не только за себя, что тревожно чувство росло с каждым разом. Мужчина выглядывается в лес, в деревья, но пока он больше не мог уловить присутствие мёртвой женщины, он её не чувствовал даже через свою силу. Ушла? Надолго ли.

— Есть. — холодно бросает Дима, в багажнике действительно лежало все необходимое. Он снимает пальто, отдаёт его Ярославле. — не потеряй, я начинаю тебе доверять. — иронично говорит он, закатывает рукава рубашки обнажая сильные руки с ввпирающими венами и татуировками морских узоров. Достаёт колесо и инструменты. Благо пострадало лишь одно колесо, а то далеко они бы не уехали.

— Расскажи мне пока сказку, Ярослава? — Дима откручивал старое колесо прилагая не мало усилий. Он улыбаясь смотрит на озадаченную девушку, почти в голос он смеётся пока сидит на корточках. Смех у него хриплый, но мягкий. —не знаешь эту притчу? Задобри водяного и расскажи ему историю, которую он не знает, тогда он исполнит твоё желание. Пользуйся моментами, ведьмочка, я сегодня немного добрый. — Дима снимает старое колесо. Эх даже как то немного жалко, но чего уж жалеть пустоту. Оставить новое.

Яра отреагировала на его слова ещё до того, как смысл окончательно улёгся — плечи напряглись, спина выпрямилась, а взгляд стал холоднее, острее, будто он нащупал нерв и намеренно надавил. Улыбка с сигаретой в губах вызвала у неё короткий, злой всплеск — не ревность даже, а неприятное чувство, что её проверяют на слабину. Она не отвела глаз, выдержала его наклонённую голову, позволив паузе повиснуть, и только тогда медленно выдохнула, чтобы не сказать лишнего.

— Не путай заботу с сентиментальностью, — произнесла она ровно, без повышения голоса, но с тем нажимом, который не оставляет пространства для поддёвок. — И не называй их «моими». Это многое упрощает тебе, но не делает правдой.

Когда он отвёл взгляд и прислонился к машине, Яра не последовала за ним сразу. Она дала себе секунду, прислушалась к воздуху, к нарастающей влажности, к тому, как лес будто затаился перед дождём. Его фраза про животных резанула неприятным узнаваемым холодом; она скосила глаза в сторону деревьев, проверяя то, чего он не чувствовал, и поймала себя на том, что ей хочется встать между ним и лесом, хотя это было нелепо. Она шагнула ближе уже после, позволив ему держать себя свободной рукой — не как опору, а как границу, за которую он не имеет права перейти без спроса.

Мысль о том, что он переживает, она уловила не из слов, а из его движений — слишком внимательных, слишком сдержанных. Это раздражало и тревожило одновременно. Яра проследила за его взглядом в чащу, и на мгновение у неё свело под рёбрами: пусто. Тишина была слишком чистой. Она сжала пальцы, скрыв дрожь, и ничего не сказала, потому что знала — если заговорит, выдаст больше, чем хочет.

Когда он коротко бросил «Есть» и полез в багажник, она отреагировала сразу: шагнула к нему, чтобы увидеть, что именно он достаёт, и тут же остановилась, когда он снял пальто и протянул ей. Пальцы её замерли на ткани, прежде чем принять — жест был слишком интимным для ситуации и слишком ироничным, чтобы быть простым. Она накинула пальто на плечи, не просовывая руки в рукава, как знак временности, и встретила его взгляд без улыбки.

— Доверие — плохая валюта, — ответила она сухо. — Особенно в дождь.

Её внимание скользнуло по его рукам, по венам и татуировкам, но задерживаться она себе не позволила. Вместо этого Яра присела рядом, когда он начал работать с колесом, держась на безопасной дистанции, откуда можно было и помочь, и отстраниться. Металлический скрежет инструментов отдавался в зубах, и она невольно считала его движения, словно ритм мог удержать тревогу на месте.

Его просьба про сказку застала её врасплох. Она подняла голову, прищурилась, оценивая — насмешка это или приглашение, и в груди что-то неприятно кольнуло от слова «ведьмочка». Смех его она встретила молчанием, сжатой челюстью и взглядом, в котором было больше вызова, чем отказа. Пауза затянулась ровно настолько, чтобы он понял: она не собирается развлекать его по первому требованию.

— Я не рассказываю сказки тем, кто заранее уверен, что знает конец, — сказала Яра наконец, тихо, но отчётливо. Она подалась чуть вперёд, чтобы её слова не утонули в звуке дождя, который вот-вот должен был начаться. — Но если тебе правда нужна история… — она замолчала, давая себе секунду, и посмотрела на лес, — тебе придётся сначала пообещать, что не перебьёшь. И что исполнение желаний — не шутка.

Она замолчала снова, оставив это условие висеть между ними, и по тому, как она держала паузу — ровно, упрямо, не отводя взгляда, — было ясно: дальше ход за ним.

Она заговорила ровно, без театра, как будто не “рассказывала сказку”, а называла вещь своим именем, которое кто-то давно пытался отнять.

— Жил-был водяной, — начала Яра негромко, и голос её прозвучал ниже обычного, будто она не хотела, чтобы лес подслушивал лишнее. — Не тот, что из книжек, где он смешной и мокрый. Настоящий. Такой, у которого вода в глазах темнее, чем ночное небо, и которому не нужно доказывать, что он хозяин. Он просто им является.

Она перевела взгляд на руки Димы, как будто прицеливалась словами к его движениям, и продолжила, не ускоряясь, выдерживая ритм вместе со щелчками металла.

— И вот однажды к нему пришла ведьма. Не старая, не страшная. Молодая. Вроде бы даже обычная, только руки у неё знали то, чего голова ещё не понимала. Она принесла ему историю. Не за милость — за проход. Ей надо было пройти через воду так, чтобы вода не запомнила её имя.

Яра чуть улыбнулась уголком губ, но улыбка эта была сухая, как будто она сама не была уверена, кому она адресована — ему или себе.

— Водяной спросил: “Зачем тебе проход?” А ведьма ответила: “Чтобы не стать тем, кем меня хотят сделать”. И тогда водяной сказал: “История должна быть такая, чтобы я не мог её забыть”. Потому что забывчивость для таких, как он, и есть смерть.

— Я просто хочу отдохнуть, поспать наконец. — выдыхает Регина, снова уткнувшись ему в плечо, когда он наклонился к ней. Снова шаман был так близко, что надолю секунды дыхание сбилось, а сердце заколотилось. От его слов про ревность ей хотелось подскочить на месте и как капризный ребёнок доказывать обратное, но когда импульс прошёл, она поняла, что не хочет его в этом переубеждать. Да она ревновала и да готова это признать. То что происходило сегодня здесь в этой квартире было настолько интимрым, делать шаг назад было бы неразумно. — ты ещё скажи, что если я тебе совру или что то сделаю не то, то метка начнёт щипать? — иронично бросает девушка продолжая дышать ему в шею. Это было также игриво и также же соьлазнительно, не только же ему выбрасывать подобного рода действия. Её горячее дыхание касалось его нежной кожы шеи и уха, она была так близка, что голова была бы докоснуттся губами. Но вместо этого по змеиному, хотя почему по змеиному, закоодованный язык вдруг вылез из красивого рта, тоненький и шипящий, раздвоенный кончик касается до шеи. Можно рассчитать это за поцелуй. Она улыбается и тихо смеётся.

Буркут не отстранился, когда Регина снова уткнулась ему в плечо. Не потому что позволил, а потому что каждая мышца его тела натянулась, встречая это прикосновение как вызов. Он принял её вес, ощутив, как под тонкой тканью её блузки начинает разливаться жар. Его тело ответило мгновенно и низко, животным напряжением в паху, которое он подавил лишь усилием воли, оставив позу собранной, но уже не нейтральной.

— Я просто хочу отдохнуть, поспать наконец.

В груди кольнуло не просто раздражение, а что-то острое и ревнивое: она хочет забыться, когда он здесь, когда каждый его нерв настороже из-за неё. Он наклонился, и его дыхание смешалось с её дыханием — тёплое, с оттенком кофе и её духов, сбившееся на секунду.

— Поспать, — повторил он глухо, и слово обожгло ему язык, как намёк на интимную, запретную нежность.

Его ладонь пронеслась в сантиметре от её спины, и он сам почувствовал, как пальцы жаждут впиться в ткань, сдернуть её, ощутить кожу. "Слишком близко", — пронеслось в голове, но он не отодвинулся.

Он чувствовал, как её дыхание обжигает его шею, и внутри всё перевернулось коротким, яростным порывом — схватить, прикусить это место, оставив метку. Он не дал себе это сделать. Но и не отверг её намёк на ревность, позволив ему вибрировать в воздухе, как признание в слабости, которая их обоих сближала. Его взгляд упал на линию её ключицы, на трепет век, и он с жадностью, которую тут же осудил, впитал эту картину.

— ты ещё скажи, что если я тебе совру или что то сделаю не то, то метка начнёт щипать?

Его тихая усмешка вышла сдавленной, потому что челюсть была сжата до боли. Желание укусить её — не для наказания, а чтобы впитать её вкус, — ударило в виски.

— Если ты соврёшь, — голос сохранил ровность, но в нём проступила хрипотца, — узнаешь о том, как я наказываю раньше, чем сможешь что-то предпринять.

Её дыхание стало обжигающим. Когда её язык коснулся его кожи, по спине пробежала судорога наслаждения, которую он подавил, лишь вдавив лопатки в спинку кресла. Он позволил этому случиться, и внутри, под рёбрами, заныло что-то глупое и тёплое, почти как нежность, которую он тут же раздавил мыслью: "Она ищет контроля. Не дам". Но его плоть уже ответила ей пульсирующим, требовательным желанием.

Его рука перехватила её запястье — и он ощутил под пальцами бешеный стук её пульса, созвучный его собственному. Он не оттолкнул, а остановил, и в этом была вся власть — и вся мука. Наклонившись, он поймал запах её кожи, чистый и сонный, и ему дико захотелось просто сжечь лицо в этом месте, где шея переходит в плечо, и забыться.

— Не играйся, — его голос стал тише, почти ласковым, и это испугало его самого. Он поймал себя на мысли, как эта усталость на её лице делает её беззащитной и бесконечно желанной. Чёрт. — Ты сейчас слишком устала, чтобы понимать, во что лезешь.

Он отпустил её запястье, но пальцы сами, предательски, провели по внутренней стороне её ладони — мимолётная, краденная ласка. Отстраняясь, он лишил её тепла и сам почувствовал холод, будто оторвал часть себя.

— Хочешь спать — ложись у меня, — сказал он, и деловитость в его тоне была фальшивой, прикрывающей хрипотцу.

Он смотрел на неё тёмным, непроницаемым взглядом, в котором тонула и злоба, и та самая проклятая, непозволительная нежность.

— Проснёшься, наберёшься сил - и потом мы будем думать, что с этим всем делать.

Он замолчал, и в тишине осталось лишь их неровное дыхание и невысказанное признание: его власть над ней началась с того момента, как он перестал понимать, где кончается его контроль и начинается его собственная, неистребимая потребность чувствовать её рядом. Даже как злодей. Особенно как злодей.

1. школа местная?
2. у нас прямо славяне-славяне или можно приплести условно там финно-угров каких-нибудь?

Я думаю, что город в целом не выездной, ну то из него сложно выбраться, а если получается, то типа проклятья какого-то есть.

да все имена такие, не иностранные

Безил почувствовал, как во взгляде Вивиан было слишком много резкости, слишком много цепкости, слишком много недоверия, и всё это "слишком" отдавало лёгким холодом, будто в тёплое помещение вдруг приоткрыли окно в ночь. Он уловил, как её глаза скользили по нему, обмеряя каждую деталь, будто она искала трещину, изъяны, что-то уродливое, что должно было скрываться за внешним. Он выдержал это испытание молча, без попыток спрятаться или ответить взглядом. Ему даже было странно знакомо — эта жажда поймать подвох, схватить момент, когда маска сорвётся. Но, разумеется, он не носил маски, и потому её «ха» всё не наступало.

Безил следил за каждым шагом Вивиан, и гул каблучков отдавался в его висках как отдалённый барабанный бой. Она играла пальцами с локоном, а он едва заметно склонил голову, словно хотел рассмотреть её движение так, как рассматривают фехтовальщик жест противника: там всегда скрывается удар, пусть даже ещё не нанесённый. Когда улыбка наконец исчезла, и её лицо очистилось до сосредоточенного внимания, он вздрогнул внутренне, но не позволил себе выдать этого — в молчании было удобнее прятать то, что в нём шевелилось.

— Надо же, и правда не собираешься? Хоть мы и одни... и каждый может сделать что угодно, выставив это как случайность.и каждый может сделать что угодно, выставив это как случайность. — её слова, лёгкие, произнесённые с оттенком опасной задумчивости, прошли по его коже словно тонкая струя ледяной воды. Он откинулся слегка назад, ладонью нащупав холодный камень перил, и глядел не на неё, а в ту же даль, куда она устремила свой взгляд. — Всё можно выставить как случайность... — повторил он шёпотом, скорее для себя, чем для неё, и усмехнулся с лёгкой горечью, будто это была истина, с которой он слишком давно знаком.

Он не сводил глаз с её профиля, когда она говорила о шутках и розыгрышах, и едва заметно качнул головой, словно отмахиваясь от этого обвинения.

Безил уловил не просто слова матери, а тяжёлый след памяти, отравленной чужим позором. Он не поспешил оправдываться. Вместо этого позволил паузе разрастись и заползти в пространство между ними, прежде чем заговорил низко и ровно, будто каждое слово нужно было вытянуть из глубины груди.

— Да, любят смеяться. Да, играют чужой болью. Да, в их шумах и салютах есть жестокость. Но я никогда не ставил тебя в эту череду. — он перевёл взгляд прямо в её глаза, и в этом взгляде не было ни вызова, ни защиты, только упрямая честность. — Я не держу за спиной петарды. У меня есть только слова. И они не для того, чтобы подставить. Они — чтобы ты знала, что рядом с тобой есть хоть один человек, который не ждёт твоего падения ради смеха.

Он сделал шаг к ней, не касаясь, но сокращая дистанцию, и его голос стал мягче, тише, но от того плотнее, как будто воздух вокруг уплотнился.

— Ты ищешь подвох, потому что так тебя научили. И всё же... если однажды ты поймаешь его во мне, пусть это будет не потому что я хотел выставить тебя посмешищем, а потому что я слишком по-глупому верю, что даже твой взгляд может смягчиться, когда ты перестанешь ждать удара.

Он не дотянулся, не протянул руки, только позволил словам и взгляду лечь между ними, словно камни на мост, который она ещё не решалась перейти.

Поведение парня стало гораздо более спокойным и Вивиан стала сама постепенно расслабляться в его присутствии. Ведь теперь не было шумных разговоров вокруг, ничьё внимание не мешало, яркие вспышки не отвлекали взгляд, и они находились сейчас наедине друг с другом. А Амбридж младшая всегда предпочитала разговоры с людьми наедине разговорам прилюдным. Ведь люди при других всегда так или иначе примеряют маски, как множество образов, подбирая подходящий под ту или иную ситуацию. Другое дело когда вокруг никого. Не пред кем выделяться, нет нужды привлекать внимание и играть роль. Именно по этой причине она утащила Безила подальше от толпы в такое отдалённое ото всех место. Астрономическая башня в это время суток была прекрасна. Тёмная прохладная атмосфера, ни одного посетителя, тишина и красивый вид. Не только на величественный древний замок, но и на бескрайнее полотно звёздного неба. Которое внушало чувство умиротворения и восторга.

- Что ж, вижу сейчас твой настрой несколько переменился... - она немного напряглась когда тот сделал к ней шаг, но мысленно поблагодарила, что Безил не стал двигаться дальше и уж тем более прикасаться к ней. - интересное преображение происходит у людей. Стоит им выйти из тени на свет, или же зайти обратно. - проговорив это и задумчиво глядя на парня, блондинка улыбнулась. Не фальшиво, не едко, не надменно. А легко и по простому.

- Знаешь, все эти салюты, фейерверки, это весьма изобретательно. Но ничто из созданного людьми не сравнится с этим. - сказав это, Вивиан указала рукой в небо, глубокого синего оттенка с множеством сияющих точек на нём.

- Они такие тихие, спокойные. Но завораживают и вселяют покой даже в самую мятежную душу. - она подошла к парню и встала рядом, глядя на небо.

Эйрик стоял, не сводя глаз с пленника, чувствуя, как в его жилах перекатывается тяжёлая, неторопливая ярость, сродни гулу подземного камня. Он позволил Валери говорить, наблюдая, как каждое её слово било точнее удара меча, разрезало плоть врага без стали и крови. Он видел, как пленник дёрнулся, как побледнел под её речью, словно холод, исходящий от неё, пробрал его до костей. И чем дольше она молчала после сказанного, тем сильнее тот терял остатки своего достоинства. Его взгляд бегал, дыхание сбивалось, и лишь скованные руки мешали ему отшатнуться назад, словно зверю, загнанному в угол.

Эйрик сделал шаг вперёд, и пол под его тяжёлой поступью скрипнул, словно подчинившись весу его решимости. Взгляд его был неподвижен, прямой и тяжёлый, словно он одним лишь присутствием выжигал в душе пленного любые попытки лжи.

— Ты слышал её, — произнёс он глухо, и голос его, низкий и безмятежный, разнёсся по залу, напоминая раскат далёкого грома. — О помощи не просят с оружием за спиной. О помощи не приходят говорить с мечами, что блестят в ночи у наших стен. О помощи не умаляют, прячась за молчанием и хитростью.

Пленник поднял глаза, но тут же снова отвёл их вниз, не выдержав взгляда Эйрика. Он едва заметно сглотнул, горло его дёрнулось, и казалось, ещё одно слово — и он рухнет на колени. Но упрямство, боль и страх держали его на тонкой грани, где достоинство ещё боролось с отчаянием.

— Ты хотел испытать нас? Проверить, какова крепость наших границ, наших сердец? — Эйрик наклонился чуть вперёд, и его рука легла на рукоять меча, не вынимая его, но заставив пленника побледнеть ещё сильнее. — Ты испробовал нашу выдержку. Теперь твоя очередь отвечать.

Он медленно выпрямился, давая пленному время захлебнуться в молчании, а затем бросил короткий взгляд в сторону Валери. Она была тенью в полумраке, холодной и властной, а он — камнем рядом с ней, несокрушимым и неподвижным. И вместе они представляли собой приговор, от которого не было ни бегства, ни прощения.

Пленник сидел перед ними, словно птица, зажатая в капкане: плечи его дрожали едва заметно, губы побелели, взгляд метался по залу, но неизменно возвращался к королю, как зверь к костру, что одновременно и греет, и обжигает. На лбу у него выступил пот, не свойственный холодному воздуху каменного помещения, и каждая секунда тишины становилась для него пыткой куда страшнее кнута.

— Я… — голос его сорвался, захрипел, и он прокашлялся, словно в горле застрял камень. — Я не искал ссоры… не стремился оскорбить ваши земли… — слова падали тяжело, обрывисто, он словно вырывал их из себя по одному, пытаясь угодить, но всё же не потерять лицо. — Нас гнали сюда обстоятельства, и не было иного пути…

Он дернул плечами, будто хотел выпрямиться, но верёвки лишь сильнее впились в кожу, и это движение превратилось в судорожное дёрганье. Глаза его блеснули — не только страхом, но и отчаянием, и за этим отчаянием проглядывала злоба, которую он тщетно пытался скрыть.

— Послать гонца? — он заговорил чуть громче, торопливо, будто боясь, что его не дослушают. — Да кто бы его пропустил сквозь ваши патрули? Кто бы позволил ему пройти по этим тропам? Мы слышали о вашей суровости… о том, что всякий чужак для вас враг… — он замолк, осознав, что сказал лишнее, и взгляд его метнулся к королеве, стоящей в полутьме.

Его дыхание сбилось, и на миг воцарилась тишина, в которой было слышно лишь, как где-то в углу шуршит огонь в факеле. Он будто сам испугался собственных слов, и теперь его губы дрожали, но он всё же прошептал, стараясь вложить в это остатки мужества:

— Мы пришли не для войны… но и не для того, чтобы стоять на коленях…

И в этот миг было ясно — он балансировал на краю: одно неверное движение, и страх заставит его пасть ниц, но гордость пока ещё удерживала его в седле, как последняя искра, готовая угаснуть.

Стоя в тени и предоставив слово своему королю, Валери знала - что всё поведение пленника говорит гораздо красноречивее его слов, а попытки оправдать себя лишь ещё глубже закапывали его в собственную могилу. Миротворцу не нужно войско чтобы продемонстрировать свои добрые намерения, говорящий правду не станет дрожать и бояться, даже будучи пленным, а тот за чьей спиной нет вины, не станет искать оправданий.

Пленный гонец боялся, он дрожал и слова его путались в бессвязном бреду. Он реагировал правильно, но даже не представлял себе насколько мал его страх. Ведь на самом деле всё было не так страшно как он себе мог представить.

Всё было гораздо страшнее...

Ни он, ни пришедшее к их границам войско, ни кто либо из присутствующих не подозревал что у их королевства есть тайный козырь. Которым являлась Валери - нынешняя королева. Точнее был один, кто знаал о её истинной сути, и этим человеком был Эйрик, её король .Правда знал пока только на словах и в теории.

Терпение Валери могло быть безграничным, но не тогда когда вторгались на её территорию, и уж тем более не тогда когда ей лгали столь нагло в лицо.

- Если это так, отведи нас к своему предводителю. И переговоры мы будем вести уже с ним от лица нашего королевства. - произнесла королева таким тоном голоса, в котором таилась не скрытая угроза, а прямое условие. И если бы он его не выполнил, это означало одно, их мирные переговоры пойдут совсем в иную сторону. В голове девушки уже созрел кое-какой план. В двух вариациях, если пленный согласится, и на тот случай если опять запоёт свою песенку.