Февраль в Токио выдался холодным, сухим и ясным — редкая погода для этого времени года, когда обычно небо затянуто серой пеленой, а с океана тянет сыростью и промозглым ветром. Ира сидела на подоконнике своей временной квартиры в районе Акасака, прижимаясь спиной к ледяному стеклу, и смотрела, как за ним медленно зажигаются огни вечернего города — миллионы крошечных солнц, рассыпанных по бесконечным улицам, уходящим за горизонт.

Квартира была маленькой, тесной, совсем не княжеской — две комнаты с низкими потолками, татами в гостиной, крошечная кухонька, где едва помещалась раковина и плита на две конфорки. Священная Дружина сняла её для своих агентов на полгода, и Ира уже успела привыкнуть к этому пространству, к его аскетичному минимализму, к шороху сёдзи за спиной и запаху сушёной рыбы, проникающему с улицы из соседней лавки.

На коленях у неё лежал раскрытый ноутбук — громоздкий, тяжёлый, с тусклым экраном и вечно заедающей клавиатурой, — но она смотрела не на него. В руке она держала телефон. Маленький, серебристый, кнопочный, с крошечным чёрно-белым экраном, на котором помещалось ровно три строчки текста. Тот самый, что Хито всучил ей на прошлой неделе со словами «так проще», и она тогда закатила глаза, но телефон взяла. И теперь сидела на подоконнике, смотрела на экран и ждала.

Сообщение пришло ровно в семь вечера — минута в минуту, как он и обещал. Короткое, сухое, без намёка на эмоции:

[Сегодня был долгий день. Совет министров. Три часа обсуждения бюджета. Хочу умереть]

Ира усмехнулась, откинула голову назад, ударившись затылком о стекло. Три часа обсуждения бюджета. Бедный. Набрала ответ, нажимая на крошечные кнопки кончиками пальцев, медленно, с проклятиями в адрес японских инженеров, которые явно проектировали телефоны для людей с детскими руками:

[Мечты сбываются. Попроси кого-нибудь убить. У тебя ж целый синоби при дворе]

Отправила. Замерла, глядя на экран. Телефон пиликнул через минуту:

[Синоби охраняют, а не убивают. Разница есть. Как прошёл твой день?]

[Скучала по тебе. Потом забыла. Потом снова скучала. Круговорот скуки в природе]

Пауза. Длинная, томительная. Ира уже решила, что переборщила, что он там, в своём императорском дворце, среди этих бесконечных церемоний и ритуалов, читает её сообщение и хмурится, и думает, что она слишком много себе позволяет. Но телефон снова ожил:

[Ты невыносима]

[Знаю]

Ира представила, как он сейчас сидит в своём кабинете — огромном, холодном, с видом на императорский сад, — в этом неизменном пиджаке и с этими дурацкими очками, и читает её сообщения с непроницаемым лицом, за которым прячется улыбка. Она научилась видеть эту улыбку. За два месяца — научилась.

За окном дождь усилился — мелкий, противный, тот самый, что бывает только в токийские февральские вечера, когда кажется, что сырость пробирается сквозь стены, сквозь кожу, сквозь кости, оседая где-то внутри тягучей тоской. Ира зябко повела плечами, но с подоконника не слезла — нравилось ей здесь сидеть, смотреть на город, чувствовать себя частью этого огромного муравейника и одновременно — бесконечно далёкой от всего.

Телефон пиликнул снова:

[Чем занята?]

Она посмотрела на экран, потом на свои босые ноги, на кимоно, распахнувшееся на груди, на пустую чашку из-под крови на столике у футона. Набрала:

[Сижу на подоконнике. Пью кровь. Смотрю на дождь. Думаю о тебе. Вру, не думаю. Думаю, какой ты зануда со своим бюджетом]

[Я не зануда. Я ответственный]

[Это одно и то же]

[Ты жестока]

[Ты это во мне любишь]

Пауза. Ира уже знала эти паузы — он там, во дворце, среди бумаг и докладов, среди бесконечных обязанностей и ритуалов, останавливался и просто смотрел на телефон. Представлял её. Представлял их. Она видела это по тому, как менялось его лицо в те редкие моменты, когда они встречались — как исчезала маска, как появлялось что-то живое, тёплое, настоящее.

Она закусила губу, глядя на экран. Пальцы зависли над кнопками. Ответить честно — значит открыться, показать, что под всей этой бронёй из колкостей и сарказма есть что-то другое. Не ответить — значит снова спрятаться, сделать вид, что ничего не было.

Ира выдохнула. Посмотрела в окно, на дождь, на огни, на своё отражение в тёмном стекле — рыжие волосы, бледное лицо, глаза, в которых страх и надежда перемешались в какую-то невозможную смесь.

Телефон молчал долго. Очень долго. Ира уже начала жалеть, уже придумывала, как перевести всё в шутку, как сделать вид, что это был очередной стёб, что ничего серьёзного она не имела в виду. Но телефон пиликнул:

[Хочу тебя всю сейчас]

Ира смотрела на экран и чувствовала, как по телу пробегает дрожь. Не от холода — от этих слов, от их прямоты, от того, как они ударили прямо в живот, заставляя сердце биться быстрее, а дыхание — сбиваться.

[Не можешь. Ты во дворце. Я в своей клетушке. Между нами полгорода и куча охраны]

[Знаю. Но это не мешает мне хотеть]

[И что ты делаешь, когда хочешь?]

[Думаю о тебе]

[И?]

[Думаю о тебе. О том, что сделаю, когда доберусь]

Она закусила губу. Пальцы дрожали, когда она набирала ответ:

[И что ты сделаешь?]

Отправила и замерла. Телефон пиликнул почти сразу:

[Привяжу тебя к кровати, чтобы не дёргалась]

Ира перестала дышать. Прочитала ещё раз. Потом ещё. Слова жгли экран, жгли пальцы, жгли где-то глубоко внутри.

[Чем?]

[Твоим поясом от кимоно. Он шёлковый, не натрёт]

[А если я не дамся?]

[Дашься. Ты всегда даёшься]

[Самоуверенный]

[Внимательный. Я вижу, как ты смотришь, когда я беру контроль. Тебе это нравится]

Она откинула голову на стекло, закрыла глаза. Он был прав. Чёрт бы его побрал, он был прав.

[Допустим, привязал. И что дальше?]

За окном дождь всё лил, заливая стёкла, скрывая город за серой пеленой.

Ира сидела на подоконнике, поджав одну ногу под себя, вторую спустив вниз, и кимоно совсем распахнулось, открывая бледную кожу от ключиц до самого низа живота. Она не замечала холода — внутри всё горело. Свободная рука сама легла на бедро, пальцы скользнули по внутренней стороне, чувствуя, как дрожит кожа, как мурашки бегут вверх, к тому месту, где уже всё ныло от желания.

Телефон пиликнул снова. Новое сообщение:

[Ты там? Или уже кончаешь без меня?]

Ира усмехнулась, но усмешка вышла кривой, сбитой — дыхание перехватывало от каждого нового слова. Она набрала ответ, нажимая на кнопки дрожащими пальцами:

[Читаю. Представляю. Дышу через раз]

Отправила и замерла, глядя на экран. Ответ пришёл почти мгновенно:

[Раздвинь ноги]

Она послушалась. Медленно, чувствуя, как шелк кимоно скользит по коже, раздвинула бёдра шире, упёрлась ступнёй в подоконник, открывая себя полностью. Между ног уже было влажно — так влажно, что она чувствовала это даже сквозь ткань, чувствовала, как липко и жарко там, внизу. Пальцы сами потянулись туда, но она остановила их, заставила ждать.

Телефон пиликнул:

[Какая ты сейчас?]

Она набрала, кусая губу:

[Голая под кимоно. Сижу на подоконнике. Ноги раздвинуты. Хочу тебя так, что сводит живот]

[Потрогай себя. Медленно. Я хочу знать, что ты чувствуешь]

Ира закрыла глаза. Пальцы скользнули вниз, по животу, ниже, туда, где кожа уже горела от нетерпения. Провела по складкам — медленно, как он просил, — чувствуя, как всё там набухло, как пульсирует клитор под подушечками пальцев, как влажно и горячо внутри. Она закусила губу, чтобы не застонать вслух, но звук всё равно вырвался — тихий, сдавленный.

[Мокро. Очень мокро. Течёт по пальцами]

[Вкусно?]

Она поднесла пальцы к губам, лизнула, чувствуя солоноватый вкус собственного возбуждения.

[Солёное. Твоё любимое]

[Хочу пить тебя. Часами. Пока не начнёшь умолять остановиться]

От этих слов внутри всё сжалось в тугой узел. Ира задвигала пальцами быстрее, сильнее, нажимая на клитор, чувствуя, как тело выгибается навстречу собственной руке. Телефон пиликнул — новое сообщение, — но она не могла оторваться, не могла остановиться, потому что волна уже поднималась, уже накрывала с головой.

Она кончила с тихим всхлипом, зажимая себе рот свободной рукой, чувствуя, как мышцы сжимаются в сладкой судороге, как по пальцам течёт, как сердце колотится где-то в горле. Несколько секунд она просто сидела, тяжело дыша, прижимаясь лбом к холодному стеклу, чувствуя, как по телу разливается тепло.

Потом вспомнила про телефон. Экран светился — два новых сообщения. Она открыла первое:

[Ты где там?]

Второе:

[Как же я тебя хочу. Какое у тебя сейчас выражение лица? Хочу его представить]

Ира улыбнулась криво, вытирая пальцы о кимоно. Набрала ответ:

[Запрокинутое. Глаза закрыты. Рот открыт. Волосы липнут к вискам]

[Хочу поцеловать тебя такой. Пьяной от оргазма. Слизывать пот с твоей шеи]

Она представила это так ярко, что волна желания накатила снова — слабее, но всё ещё ощутимо. Пальцы снова потянулись вниз, но она заставила себя ждать, дразнить себя, растягивать удовольствие.

[А что бы ты сделал потом?]

[Потом? Я бы развернул тебя. Посадил на подоконник спиной к стеклу. Раздвинул бы твои ноги шире. И вошёл бы. Медленно. Так медленно, что ты бы сошла с ума]

Ира застонала вслух — громко, забыв про соседей. Пальцы снова скользнули вниз, но на этот раз она не стала дразнить себя — вошла сразу, двумя пальцами, чувствуя, как внутри всё сжимается вокруг них, как влажно и горячо, как хочется большего.

[Вхожу в себя двумя пальцами. Представляю, что это ты. Что ты глубже. Что ты жёстче]

[Я бы не был нежным. Ты же знаешь. Я бы трахал тебя так, чтобы ты кричала. Чтобы завтра не могла ходить]

[Хочу этого]

[Знаю. Поэтому я и делаю это с тобой]

Она двигала пальцами внутри себя быстро, ритмично, чувствуя, как нарастает напряжение, как тело снова выгибается навстречу. Другой рукой она массировала клитор — жёстко, почти грубо, как он любил, как она любила, когда он это делал.

Потом взяла телефон. Новое сообщение:

[Ты там?]

[Здесь. Ног нет. Рук тоже. Вообще ничего нет]

[А что есть?]

[Удовлетворение. И голод. Снова голод]

[Я тоже голоден. Сижу, смотрю на телефон, и мне мало]

[А что бы ты хотел ещё?]

[Хочу, чтобы ты была здесь. Чтобы я мог трахать тебя всю ночь. Чтобы ты уснула подо мной, а утром проснулась от того, что я снова в тебе]

Ира закусила губу. Между ног снова запульсировало — тело не уставало хотеть, несмотря на два оргазма подряд. Упыриная регенерация, упыриное либидо, упыриная ненасытность.

[Я бы не дала тебе спать, я бы извела тебя. Трахалась, пока не кончится рассвет]

[Я знаю]

Она посмотрела на экран, на слово «люблю», и внутри что-то дрогнуло. Но она не стала думать об этом — не сейчас, не в этом состоянии, не когда тело всё ещё горело от пережитого.

Февраль в Токио выдался холодным, сухим и ясным — редкая погода для этого времени года, когда обычно небо затянуто серой пеленой, а с океана тянет сыростью и промозглым ветром. Хито сидел в своём кабинете в императорском дворце, откинувшись на спинку массивного кожаного кресла, и смотрел на телефон так, будто от этого взгляда зависела судьба империи. Впрочем, судьба империи его сейчас волновала меньше всего.

Кабинет тонул в полумраке — он специально не зажигал верхний свет, только настольная лампа с зелёным абажуром отбрасывала круг мягкого света на стол, оставляя углы комнаты в глубокой тени. В этой тени, в этой тишине, в этом запахе старой бумаги и полированного дерева легче было думать о ней. Представлять её там, в её маленькой квартирке в Акасаке, на её дурацком подоконнике, в её распахнутом кимоно. Представлять, что он мог бы сделать с ней, если бы не эти проклятые стены, не эта проклятая охрана, не этот проклятый долг.

На столе громоздились бумаги — доклады, отчёты, проекты бюджета, те самые, которые он обсуждал сегодня с советниками три бесконечных часа. Они лежали нетронутыми, забытыми, потому что всё, что мог видеть Хито, — это крошечный экран телефона, на который одно за другим приходили её сообщения. Каждое пиликанье отзывалось в паху острой пульсацией, заставляло сердце биться быстрее, а пальцы — дрожать над кнопками.

Он сидел в кресле, расстегнув пиджак, ослабив галстук до такой степени, что тот болтался где-то на груди, с распущенными волосами — длинная чёлка падала на глаза, но он не убирал её, привык за почти девяносто лет. Рубашка была мята, рукава закатаны до локтей, обнажая бледные предплечья с едва заметными венами. Он знал, что выглядит неподобающе для наследника престола, что камердинер, если зайдёт, ужаснётся, что охрана за дверью наверняка переглядывается и строит догадки. Ему было плевать. Впервые за долгие годы — плевать.

Потому что телефон пиликнул снова, и на экране высветились её слова:

[Лежу голая. Под одеялом. Рука между ног. Пальцы внутри. Медленно. Представляю, что это ты]

Хито зажмурился на секунду, чувствуя, как член дёргается в брюках, наливаясь кровью до боли. В кабинете было тихо — только часы на стене мерно отсчитывали секунды, где-то за окном шумел ветер в ветвях столетних сосен, да редкие машины проезжали по дороге за дворцовой стеной. Он открыл глаза, посмотрел на свои руки — тонкие, аристократичные, с длинными пальцами, которые умели подписывать указы и сжиматься в кулаки. Сейчас они дрожали.

Он расстегнул брюки, освобождая член — напряжённый, пульсирующий, готовый. Обхватил ладонью, провёл вверх-вниз, раз, другой, чувствуя, как по телу разливается жар. Кожа головки была горячей, на кончике выступила капля смазки, и он размазал её большим пальцем, зашипев сквозь зубы.

Другой рукой набрал ответ:

[Где именно пальцы? Как глубоко?]

Отправил и замер, не переставая двигать рукой. Член в ладони пульсировал в такт сердцебиению, и Хито представил, что это не его рука, а её — узкая, горячая, с острыми ногтями, которыми она любила царапать ему спину. Представил так ярко, что на секунду забыл, где находится.

Телефон пиликнул:

[Два пальца. Вошли по самую ладонь. Сжимаюсь вокруг них. Представляю, что это твой член. Что ты глубже. Что ты жёстче]

Он застонал — тихо, сдерживаясь, потому что за дверью стояла охрана, потому что стены здесь были тонкими, потому что нельзя, нельзя, нельзя. Но стон всё равно вырвался, сдавленный, хриплый, почти звериный.

[Я бы трахнул тебя жёстко]

Он набирал, с трудом попадая по кнопкам.

[Без прелюдий. Без нежностей. Просто вошёл бы и трахал, пока ты не начнёшь орать]

[А если бы я не орала?]

[Орала бы. Я бы заставил]

[Как?]

Он усмехнулся, представив это. Представил, как она лежит под ним — связанная, беспомощная, с этим своим дерзким взглядом, который даже в такой ситуации не теряет вызова.

[Я бы держал тебя за горло. Слегка. Чтобы ты чувствовала. Чтобы знала, кто здесь главный. И трахал бы медленно. Глубоко. До упора. Чтобы каждый толчок отдавался в матке]

[А если бы я кусалась?]

[Кусайся. Я люблю, когда ты кусаешься]

Он усилил темп, чувствуя, как приближается оргазм. Член в руке был мокрым от смазки, головка набухла до предела, и каждое движение отдавалось сладкой болью.

[Потом я бы развернул тебя. На живот. Задрал бы твой зад и вошёл снова. Пока ты не начнёшь умолять остановиться]

[Я не умоляю]

[Умоляешь. Я слышал]

Она не ответила. Он ждал, сжимая член, чувствуя, что ещё немного — и всё. Телефон пиликнул/

В глазах потемнело на секунду, и он откинул голову назад, тяжело дыша, чувствуя, как по телу разливается удовлетворение — и тут же, следом, новый голод.

Телефон пиликнул. Её сообщение:

[Ты меня убил]

Он усмехнулся, вытирая руку о платок, который достал из кармана пиджака.

[Ты меня — тоже. Сижу в кресле, весь липкий, и смотрю на бумаги, которые надо подписывать]

[Бедный будущий император]

[Бедный. Приезжай, пожалей]

[Завтра. Обещаю]

[А сегодня?]

[Сегодня — только телефон. И мои пальцы. И твои слова]

Он посмотрел на экран, на эти слова, и внутри снова запульсировало — тело не уставало хотеть.

[Хочешь ещё?]

[Всегда. Ты же знаешь]

[Тогда расскажи, что бы ты сделала со мной. Если бы я был там]

Пауза. Он ждал, глядя на экран, сжимая в пальцах телефон.

[Я бы связала тебя]

[Твоим же галстуком. Привязала бы к кровати. И села сверху]

Он замер. Член снова дёрнулся, наливаясь кровью.

[И что дальше?]

[Дальше я бы мучила тебя. Долго. Входила бы медленно, почти выходила, снова входила. Дразнила. Смотрела, как ты сходишь с ума]

[А если бы я просил?]

[Ты бы просил. Ты всегда просишь. Потом]

[И что бы ты сделала?]

[Заставила бы умолять громче. А потом — дала бы. Но не сразу. Только когда ты сломаешься]

Он застонал сквозь зубы, снова обхватывая член рукой. Мокрый, твёрдый, готовый.

[Ты жестокая]

Он двигал рукой быстрее, представляя это — она сверху, с этим её лисьим прищуром, с рыжими волосами, разметавшимися по плечам, с губами, прикушенными в усмешке. Представлял, как она опускается на него медленно, мучительно медленно, и смотрит, как он теряет контроль.

[Хито]

[М?]

[Я хочу, чтобы завтра ты меня выпорол]

Он замер. Перечитал. Снова.

[Что?]

[Выпорол. Ремнём. Чтобы остались полосы]

[Ты серьёзно?]

[Я никогда не была серьёзнее]

Он смотрел на экран и чувствовал, как член пульсирует в руке. Представил это — она, перегнутая через кресло, с задранным кимоно, с бледной кожей, на которой расцветают красные полосы. Её стоны. Её ругательства. Её пальцы, вцепившиеся в подушку.

[Сколько ударов?]

[Десять. Для начала. А потом — сколько скажешь]

[А если я скажу двадцать?]

[Скажешь — сделаешь]

Он зарычал — по-звериному, по-упыриному, чувствуя, как оргазм накрывает с головой. Кончил в руку, в брюки, в кресло — не разбирая куда, просто отдаваясь волне, представляя её, представляя завтра, представляя всё, что он с ней сделает.

Несколько минут просто сидел, тяжело дыша, глядя в потолок. Потом взял телефон:

[Ты меня убьёшь когда-нибудь]

[Надеюсь. Приятной смертью]

[Завтра. Ремень. Двадцать ударов. И не смей жаловаться]

[Не буду. Я же просила]

[Дура]

[Твоя дура]

Он улыбнулся в темноте, вытирая руку платком. За окном начинал брезжить рассвет — серый, холодный, февральский. Где-то в саду запели первые птицы, глупые, не понимающие, что зима ещё не кончилась. Хито сидел в кресле, смотрел на телефон и не хотел, чтобы эта ночь заканчивалась.

[Хито]

[М?]

[Скоро утро]

[Знаю]

[Тебе на работу]

[Знаю]

[А мне — спать]

[Знаю]

[Ты будешь скучать?]

Он посмотрел в окно, на серое небо, на фонари, которые уже начинали гаснуть.

[Буду. Уже скучаю]

[Я тоже. Но зато скоро вечер]

[Завтра я приду]

[С ремнём?]

[С ремнём. С верёвками. С наручниками. С чем скажешь]

[Просто с собой. Остальное приложится]

Он улыбнулся — широко, по-настоящему, той улыбкой, которую не мог контролировать.

[Договорились]

Она не ответила. Он ждал минуту, две, пять. Потом телефон пиликнул:

[Я засыпаю. Спокойной ночи, император]

Хито посмотрел на эти слова, потом перевёл взгляд на окно, за которым разгорался новый день. Встал, подошёл к умывальнику за ширмой, вымыл руки, привёл себя в порядок. Вернулся к столу, сел, взял телефон в последний раз.

[Спокойной ночи, кицунэ. Спи хорошо. Завтра не дам тебе спать вообще]

https://beon.vip/carbosha/blog/937854/

https://beon.vip/carbosha/blog/937839/

https://beon.vip/carbosha/blog/937821/

_{◈ упыри: восточный ветер ◈}

_{✧ эстетика: хищная страсть, лиса и дракон, кровь на скулах, грязь под дождём, очки в металлической оправе}

_{✧ цвета: тёмно-вишнёвый, серебро, чернь, ржавчина, запёкшаяся кровь, мокрый лес}

_{✧ настроение: два хищника в одной клетке — вечная борьба за власть, где поражение слаще победы. Напряжение, которое можно резать ножом. Дикость, спрятанная под масками идеальных аристократов.}

_{✧ детали: длинные рыжие волосы, намотанные на кулак; царапины на спине; полароидные снимки на старом столике; запах можжевельника, табака и дождя}

_{◈ упыри: восточный ветер ◈}