— переживаешь все таки, что я доберусь до твоего волчонка и его брата?! — он накорняет голову чуть на бок и смотрит на неё, а сам улыбается с зажатой в губах сигаретой. — какая ты сентиментальная, Ярослава, а так сразу и не скажешь. — яркие голубые глаза затянулись тёмной водой, он отводит взгляд от неё, а сам оьлокачмвается спиной на машину и выдыхает. — В этом городе все животные, вопрос лишь в том, кто кого сожрёт. —Он ощущал, что скоро будет дождь, даже скорее ливень, ему не надо было слушать прогноз погоды чтобы чувствовать влажность в воздухе. Проливного дождя в этих краях на самом деле не хватало, будто был какой-то период засухи, может это ему так только казалось. Он запрокидывает голову и смотрит на серое небо, ещё немного и они могли улететь в дерево. Просто повезло. И пока ему просто так везло, он держал девушку свободной рукой, чтобы она не сильно пострадала.

Его пугала одна мысль, что он начинает пережить не только за себя, что тревожно чувство росло с каждым разом. Мужчина выглядывается в лес, в деревья, но пока он больше не мог уловить присутствие мёртвой женщины, он её не чувствовал даже через свою силу. Ушла? Надолго ли.

— Есть. — холодно бросает Дима, в багажнике действительно лежало все необходимое. Он снимает пальто, отдаёт его Ярославле. — не потеряй, я начинаю тебе доверять. — иронично говорит он, закатывает рукава рубашки обнажая сильные руки с ввпирающими венами и татуировками морских узоров. Достаёт колесо и инструменты. Благо пострадало лишь одно колесо, а то далеко они бы не уехали.

— Расскажи мне пока сказку, Ярослава? — Дима откручивал старое колесо прилагая не мало усилий. Он улыбаясь смотрит на озадаченную девушку, почти в голос он смеётся пока сидит на корточках. Смех у него хриплый, но мягкий. —не знаешь эту притчу? Задобри водяного и расскажи ему историю, которую он не знает, тогда он исполнит твоё желание. Пользуйся моментами, ведьмочка, я сегодня немного добрый. — Дима снимает старое колесо. Эх даже как то немного жалко, но чего уж жалеть пустоту. Оставить новое.

Яра отреагировала на его слова ещё до того, как смысл окончательно улёгся — плечи напряглись, спина выпрямилась, а взгляд стал холоднее, острее, будто он нащупал нерв и намеренно надавил. Улыбка с сигаретой в губах вызвала у неё короткий, злой всплеск — не ревность даже, а неприятное чувство, что её проверяют на слабину. Она не отвела глаз, выдержала его наклонённую голову, позволив паузе повиснуть, и только тогда медленно выдохнула, чтобы не сказать лишнего.

— Не путай заботу с сентиментальностью, — произнесла она ровно, без повышения голоса, но с тем нажимом, который не оставляет пространства для поддёвок. — И не называй их «моими». Это многое упрощает тебе, но не делает правдой.

Когда он отвёл взгляд и прислонился к машине, Яра не последовала за ним сразу. Она дала себе секунду, прислушалась к воздуху, к нарастающей влажности, к тому, как лес будто затаился перед дождём. Его фраза про животных резанула неприятным узнаваемым холодом; она скосила глаза в сторону деревьев, проверяя то, чего он не чувствовал, и поймала себя на том, что ей хочется встать между ним и лесом, хотя это было нелепо. Она шагнула ближе уже после, позволив ему держать себя свободной рукой — не как опору, а как границу, за которую он не имеет права перейти без спроса.

Мысль о том, что он переживает, она уловила не из слов, а из его движений — слишком внимательных, слишком сдержанных. Это раздражало и тревожило одновременно. Яра проследила за его взглядом в чащу, и на мгновение у неё свело под рёбрами: пусто. Тишина была слишком чистой. Она сжала пальцы, скрыв дрожь, и ничего не сказала, потому что знала — если заговорит, выдаст больше, чем хочет.

Когда он коротко бросил «Есть» и полез в багажник, она отреагировала сразу: шагнула к нему, чтобы увидеть, что именно он достаёт, и тут же остановилась, когда он снял пальто и протянул ей. Пальцы её замерли на ткани, прежде чем принять — жест был слишком интимным для ситуации и слишком ироничным, чтобы быть простым. Она накинула пальто на плечи, не просовывая руки в рукава, как знак временности, и встретила его взгляд без улыбки.

— Доверие — плохая валюта, — ответила она сухо. — Особенно в дождь.

Её внимание скользнуло по его рукам, по венам и татуировкам, но задерживаться она себе не позволила. Вместо этого Яра присела рядом, когда он начал работать с колесом, держась на безопасной дистанции, откуда можно было и помочь, и отстраниться. Металлический скрежет инструментов отдавался в зубах, и она невольно считала его движения, словно ритм мог удержать тревогу на месте.

Его просьба про сказку застала её врасплох. Она подняла голову, прищурилась, оценивая — насмешка это или приглашение, и в груди что-то неприятно кольнуло от слова «ведьмочка». Смех его она встретила молчанием, сжатой челюстью и взглядом, в котором было больше вызова, чем отказа. Пауза затянулась ровно настолько, чтобы он понял: она не собирается развлекать его по первому требованию.

— Я не рассказываю сказки тем, кто заранее уверен, что знает конец, — сказала Яра наконец, тихо, но отчётливо. Она подалась чуть вперёд, чтобы её слова не утонули в звуке дождя, который вот-вот должен был начаться. — Но если тебе правда нужна история… — она замолчала, давая себе секунду, и посмотрела на лес, — тебе придётся сначала пообещать, что не перебьёшь. И что исполнение желаний — не шутка.

Она замолчала снова, оставив это условие висеть между ними, и по тому, как она держала паузу — ровно, упрямо, не отводя взгляда, — было ясно: дальше ход за ним.

Она заговорила ровно, без театра, как будто не “рассказывала сказку”, а называла вещь своим именем, которое кто-то давно пытался отнять.

— Жил-был водяной, — начала Яра негромко, и голос её прозвучал ниже обычного, будто она не хотела, чтобы лес подслушивал лишнее. — Не тот, что из книжек, где он смешной и мокрый. Настоящий. Такой, у которого вода в глазах темнее, чем ночное небо, и которому не нужно доказывать, что он хозяин. Он просто им является.

Она перевела взгляд на руки Димы, как будто прицеливалась словами к его движениям, и продолжила, не ускоряясь, выдерживая ритм вместе со щелчками металла.

— И вот однажды к нему пришла ведьма. Не старая, не страшная. Молодая. Вроде бы даже обычная, только руки у неё знали то, чего голова ещё не понимала. Она принесла ему историю. Не за милость — за проход. Ей надо было пройти через воду так, чтобы вода не запомнила её имя.

Яра чуть улыбнулась уголком губ, но улыбка эта была сухая, как будто она сама не была уверена, кому она адресована — ему или себе.

— Водяной спросил: “Зачем тебе проход?” А ведьма ответила: “Чтобы не стать тем, кем меня хотят сделать”. И тогда водяной сказал: “История должна быть такая, чтобы я не мог её забыть”. Потому что забывчивость для таких, как он, и есть смерть.

— Я просто хочу отдохнуть, поспать наконец. — выдыхает Регина, снова уткнувшись ему в плечо, когда он наклонился к ней. Снова шаман был так близко, что надолю секунды дыхание сбилось, а сердце заколотилось. От его слов про ревность ей хотелось подскочить на месте и как капризный ребёнок доказывать обратное, но когда импульс прошёл, она поняла, что не хочет его в этом переубеждать. Да она ревновала и да готова это признать. То что происходило сегодня здесь в этой квартире было настолько интимрым, делать шаг назад было бы неразумно. — ты ещё скажи, что если я тебе совру или что то сделаю не то, то метка начнёт щипать? — иронично бросает девушка продолжая дышать ему в шею. Это было также игриво и также же соьлазнительно, не только же ему выбрасывать подобного рода действия. Её горячее дыхание касалось его нежной кожы шеи и уха, она была так близка, что голова была бы докоснуттся губами. Но вместо этого по змеиному, хотя почему по змеиному, закоодованный язык вдруг вылез из красивого рта, тоненький и шипящий, раздвоенный кончик касается до шеи. Можно рассчитать это за поцелуй. Она улыбается и тихо смеётся.

Буркут не отстранился, когда Регина снова уткнулась ему в плечо. Не потому что позволил, а потому что каждая мышца его тела натянулась, встречая это прикосновение как вызов. Он принял её вес, ощутив, как под тонкой тканью её блузки начинает разливаться жар. Его тело ответило мгновенно и низко, животным напряжением в паху, которое он подавил лишь усилием воли, оставив позу собранной, но уже не нейтральной.

— Я просто хочу отдохнуть, поспать наконец.

В груди кольнуло не просто раздражение, а что-то острое и ревнивое: она хочет забыться, когда он здесь, когда каждый его нерв настороже из-за неё. Он наклонился, и его дыхание смешалось с её дыханием — тёплое, с оттенком кофе и её духов, сбившееся на секунду.

— Поспать, — повторил он глухо, и слово обожгло ему язык, как намёк на интимную, запретную нежность.

Его ладонь пронеслась в сантиметре от её спины, и он сам почувствовал, как пальцы жаждут впиться в ткань, сдернуть её, ощутить кожу. "Слишком близко", — пронеслось в голове, но он не отодвинулся.

Он чувствовал, как её дыхание обжигает его шею, и внутри всё перевернулось коротким, яростным порывом — схватить, прикусить это место, оставив метку. Он не дал себе это сделать. Но и не отверг её намёк на ревность, позволив ему вибрировать в воздухе, как признание в слабости, которая их обоих сближала. Его взгляд упал на линию её ключицы, на трепет век, и он с жадностью, которую тут же осудил, впитал эту картину.

— ты ещё скажи, что если я тебе совру или что то сделаю не то, то метка начнёт щипать?

Его тихая усмешка вышла сдавленной, потому что челюсть была сжата до боли. Желание укусить её — не для наказания, а чтобы впитать её вкус, — ударило в виски.

— Если ты соврёшь, — голос сохранил ровность, но в нём проступила хрипотца, — узнаешь о том, как я наказываю раньше, чем сможешь что-то предпринять.

Её дыхание стало обжигающим. Когда её язык коснулся его кожи, по спине пробежала судорога наслаждения, которую он подавил, лишь вдавив лопатки в спинку кресла. Он позволил этому случиться, и внутри, под рёбрами, заныло что-то глупое и тёплое, почти как нежность, которую он тут же раздавил мыслью: "Она ищет контроля. Не дам". Но его плоть уже ответила ей пульсирующим, требовательным желанием.

Его рука перехватила её запястье — и он ощутил под пальцами бешеный стук её пульса, созвучный его собственному. Он не оттолкнул, а остановил, и в этом была вся власть — и вся мука. Наклонившись, он поймал запах её кожи, чистый и сонный, и ему дико захотелось просто сжечь лицо в этом месте, где шея переходит в плечо, и забыться.

— Не играйся, — его голос стал тише, почти ласковым, и это испугало его самого. Он поймал себя на мысли, как эта усталость на её лице делает её беззащитной и бесконечно желанной. Чёрт. — Ты сейчас слишком устала, чтобы понимать, во что лезешь.

Он отпустил её запястье, но пальцы сами, предательски, провели по внутренней стороне её ладони — мимолётная, краденная ласка. Отстраняясь, он лишил её тепла и сам почувствовал холод, будто оторвал часть себя.

— Хочешь спать — ложись у меня, — сказал он, и деловитость в его тоне была фальшивой, прикрывающей хрипотцу.

Он смотрел на неё тёмным, непроницаемым взглядом, в котором тонула и злоба, и та самая проклятая, непозволительная нежность.

— Проснёшься, наберёшься сил - и потом мы будем думать, что с этим всем делать.

Он замолчал, и в тишине осталось лишь их неровное дыхание и невысказанное признание: его власть над ней началась с того момента, как он перестал понимать, где кончается его контроль и начинается его собственная, неистребимая потребность чувствовать её рядом. Даже как злодей. Особенно как злодей.

так-с, жду материал от остальных

загрузила, прощу прощения за задержку

так-с, жду материал от остальных