Рома уверял себе, что не ждёт этого дня, как праздника. Он ведь не тот человек, чтобы складывать ожидания в аккуратные коробочки в своей голове. Но всё равно с утра в нём сидело что-то странное, дергающее, как будто под кожей кто-то тихо постукивал ложкой по батарее. Не радость - нет. Скорее предвкушение, злое и терпкое, как дешёвое вино, от которого потом першит в горле. Потому что впервые за всю эту неделю они оставались вдвоём. Без Шурупа с его вечным нытьём и шутками не в кассу. Без Кости. Без лишних глаз, без чужих пауз, без этих дурацких обломов, когда уже почти - и обязательно кто-то влезет, кто-то окликнет, кто-то сломает момент.

Рома это всё помнил слишком телесно: как Вася стояла близко, как дыхание цепляло шею, как взгляд задерживался чуть дольше, чем можно, и каждый раз - стоп. Смешно даже, как будто их кто-то сверху за нитку дёргал: "не сейчас". Он от этого не злился - он заводился. Это копилось, как давление, как перегретый воздух.

Собирался он быстро и как попало - джинсы те же, что вчера, футболка, на которой уже было не отстирать пятно у воротника. Он потянулся к куртке, потом передумал, потом снова взял - вечер мог стать холодным, а стоять на концерте и делать вид, что не мёрзнешь, он ненавидел. К тому же, можно было бы накрыть Васины плечи... В зеркале мельком глянул на себя и тут же отвернулся. Не из скромности. Просто не было привычки себя рассматривать. Он знал, как выглядит: нормально. Хватит.

За стеной в этот момент заорал отец. Голос был тот же, что всегда - сорванный, злой, с этим мерзким хрипом, когда каждое слово будто цепляется за горло и не хочет выходить. Рома на секунду замер, рука зависла на молнии. Тело отреагировало быстрее головы: плечи напряглись, челюсть сжалась, дыхание стало короче. Не страх - уже не совсем. Скорее автомат. Как будто внутри кто-то щёлкнул рубильником: "внимание".

- Ты где, блядь, шляешься?! - донеслось с кухни, и за этим последовал звук, будто что-то ударили о стол или стену.

Рома медленно выдохнул через нос, не двигаясь. Он слушал. Привычно, почти спокойно, отслеживая по звуку, насколько всё плохо. Пока не критично. Пока просто орёт. Значит, можно не идти.

С другой стороны стены завыла бабка. Голос у неё был тонкий, ржавый, будто кто-то водил ножом по краю эмалированного ведра, и от этого звука у Ромы всегда неприятно стягивало затылок. Она не разговаривала уже толком, не звала никого по имени, не просила воды, не жаловалась на сердце, как делают приличные больные старухи. Она проклинала. Всех. По очереди и скопом. Иногда казалось, что она орёт не потому, что ей больно или страшно, а потому что молчание для неё хуже смерти: пока голос режет дом, она тут, она не исчезла, она всё ещё может отравить всем жизнь.

- Да чтоб вас, сук, гнилью изнутри разнесло… чтоб вы, мрази, мокрой землёй харкали… - тянулось из-за стены с сипом и злобой. - Чтоб вас, блядей, по следу взяли, как падаль… чтоб ни норы вам, ни угла, ни шконки, ни дна под ногами… чтоб вас туда-сюда мотало, пока не захлебнётесь, твари…

Рома поморщился, провёл ладонью по лицу сверху вниз, будто стирал с кожи её голос, и резко застегнул куртку до самого горла. Это движение было почти машинальным, старым: закрыться, затянуться, стать плотнее, пока крик не полез под рёбра. За стеной старуха не унималась, наоборот, разгонялась, как будто сама себе подбрасывала угли.

- Сучье племя, чтоб вас грибом, сука, изнутри проело… чтоб в башке у вас цвело и воняло, чтоб вы по стенам глазами шарились, как крысы слепые… Чтоб вас холодом за пятки вниз тянуло, чтоб вы, мразоты, днём шастали, а ночью скулили… Чтоб тебя, выблядок, нашли там, где не ищут… чтоб вылез - и обратно в грязь мордой…

Рома слушал это не впервые и всё равно каждый раз ощущал одну и ту же мерзкую вещь: бабка не просто ругалась. Она будто нащупывала в людях самое гнилое и давила пальцем именно туда. Она сама уже вряд ли понимала, что несёт.

- Да чтоб тебе, паскуда, кишки узлом скрутило… чтоб ты, сука, в двери скрёбся, а тебя не пускали… чтоб тебя по кочкам волокли, по ямам, по жиже, пока не заткнёшься… Чтоб ты, выродок, вернулся не весь, а по кускам, по косточке, по тряпке, чтоб тебя потом по вони только и признали… - визгнула она, и на последнем слове голос сорвался в кашель, но даже кашель у неё звучал зло, как плевок.

Рома шумно выдохнул через нос, сжал челюсть так, что заболели скулы, и на секунду упёрся лбом в косяк. Хотелось врезать по стене, заорать, чтобы заткнулась, но это было бы как драться с плесенью: только руки испачкаешь, а вонь останется. Он просто стоял, застёгнутый до подбородка, с опущенными глазами, и ждал, когда этот скрипучий поток желчи хоть немного ослабнет.

- Жрите друг друга, жрите, твари… всё жрёте, всё мало… - бормотала бабка уже ниже, почти себе в грудь, но от этого не легче. - Да чтоб вас всех к хуям прибрало, если не люди вы, а одно мокрое говно ходячее…

Только после этого Рома отлепился от косяка, зло дёрнул ворот куртки и двинулся к двери, будто выходить из дома нужно было не на улицу, а из пасти.

- Да заткнись ты, блять… - пробормотал он тихо, неясно кому - отцу, бабке, всему их дому.

Он не пошёл на кухню. Не сегодня. Сегодня он не хотел в это влезать. Не хотел стоять напротив отца и ловить момент, когда тот решит, что можно ударить. Не хотел слушать, как тот дышит перегаром прямо в лицо. Не хотел потом стоять, сжимая кулаки, и думать, что лучше - дать сдачи или уйти.

Сегодня у него был вечер. Свой. С ней.

Рома натянул кроссовки, быстро, почти грубо, как будто спешил не опоздать, хотя времени было с запасом. Сердце всё ещё билось быстрее, чем нужно, но это уже было не из-за квартиры. Он поймал себя на мысли о Васе - и внутри снова щёлкнуло, но уже по-другому. Не тревога. Интерес. Голод.

Она не была удобной. Не была мягкой. Не была из тех, с кем можно расслабиться и тупо болтать. С ней всё время было как на грани - шаг в сторону, и либо смех, либо удар. И Роме это нравилось. Бесило и нравилось. Потому что рядом с ней он чувствовал себя не как дома. Не как тот, кого можно загнать в угол и давить, пока не сломается. С ней всё было про движение. Про ответ. Про игру, где никто не хочет проигрывать.

И, блять, она его заводила.

Рома хлопнул дверью, и воздух показался почти свежим, даже с этим запахом сырости и старых сигарет. На улице было уже темнее, чем он ожидал, и где-то вдали тянуло музыкой - глухо, с перебоями, как будто звук пробивался сквозь стены и расстояние.

Рома остановился на секунду, вдохнул глубже, огляделся и ухмыльнулся.

- Ну чё, - пробормотал он себе под нос, почти весело, - посмотрим, кто сегодня кого.

И двинулся вперёд, туда, где его ждала она и всё то, что наконец-то никто не сможет им обломать.

Он не стоял у её подъезда, как в кино, не ждал с букетом и лицом "я тут ради тебя". Он просто пришёл раньше, чем надо, и шлялся туда-сюда вдоль двора, пинал камни, курил быстрее обычного и делал вид, что ему вообще похуй, есть она или нет. Когда Вася появилась, Рома не кинулся, не замер - только чуть замедлил шаг и перевёл на неё взгляд, быстрый, цепкий, как будто сверил: та самая, всё нормально. Уголок рта дёрнулся, и он кивнул вместо приветствия, будто они виделись пять минут назад, а не после всей этой недели с недосказанностями.

- Ну чё, звезда, - бросил он лениво, разворачиваясь в сторону станции, как будто это она за ним пришла. - Готова в культурную столицу нашего болота?

Он не спрашивал "как дела" - он вообще такие вопросы не признавал. Шёл чуть впереди, но постоянно сбрасывал скорость, чтобы она не отставала, и пару раз специально задел её плечом, будто проверяя, не отдёрнется ли.

Двор перетекал в улицу, улица - в тёмный проход между гаражами, где всегда пахло маслом и чем-то тухлым. Рома автоматически стал внимательнее: взгляд скользнул по теням, по углам, по чужим силуэтам, которых вроде не было, но привычка искать осталась. Он говорил при этом спокойно, даже с насмешкой, будто всё это не имело значения.

- Шуруп, кстати, слился, - хмыкнул он, пнув банку, которая с грохотом улетела под стену. - Сестру нянчит, герой семейного фронта. Костю мамка вообще под замок посадила.

Он покосился на Васю, чуть прищурившись, и в этом взгляде было что-то откровенно довольное, почти хищное, но прикрытое шуткой.

- Так что ты сегодня со мной один на один, - добавил он, чуть тише, с ленивой растяжкой слов. - Без группы поддержки, без свидетелей. Опасно, знаешь ли. Я, когда без присмотра, начинаю вести себя как полный отморозок с фантазией.

Рома сказал это с усмешкой, но внутри у него в этот момент щёлкнуло - то самое, что щёлкало каждый раз, когда они оказывались слишком близко и слишком безлюдно. Он вспомнил, как они уже почти доходили до края, и каждый раз что-то ломалось. Сейчас ломать было некому.

Он сунул руки в карманы, потом вытащил одну, провёл по затылку, будто стряхивая лишние мысли, и снова заговорил, уже грубее, привычнее.

- Я тебе сразу скажу, чтоб без сюрпризов, - бросил он, не глядя на неё, но слушая реакцию. - Если ты сегодня опять начнёшь эти свои "подойду, посмотрю, а потом соскочу", я тебя, блять, лично с рельс не отпущу. Чисто из вредности. Не люблю, когда меня за нос водят, как лоха на ярмарке.

Он усмехнулся, но в усмешке была не злость - азарт. Он не обвинял, он подначивал, втягивал, как в игру, где оба знают правила, но делают вид, что нет.

- Только не вздумай мне тут культурную барышню включать, - бросил он, искоса глянув на неё. - Типа "ой, я на концертах не была, ой, я стесняюсь". Я тебя знаю. Ты если захочешь, там половину зала в оборот возьмёшь, а вторую половину пошлёшь так, что они спасибо скажут.

Он усмехнулся шире, и в этом уже было настоящее удовольствие не от шутки, а от неё, от того, как она отвечает, как держит удар, как не даёт ему расслабиться.

- И да, - добавил он, уже ближе к станции, когда свет фонарей стал ярче, а людей больше, - если кто-нибудь до тебя доебётся… - он запнулся на долю секунды, будто выбирая, как сказать, и выдал по-своему. - Я ему просто объясню, что он лишний в этой вселенной. Быстро и доходчиво.

Рома сказал это спокойно, без пафоса, и тут же отвернулся, будто ничего особенного не произнёс. Но плечи у него при этом стали чуть шире, шаг увереннее, и он снова оказался на полшага впереди, как будто автоматически закрывал её от всего, что могло вылезти из темноты между домами.

К станции они подошли, когда уже стемнело достаточно, чтобы фонари выглядели как отдельные миры. Платформа жила своей жизнью: кто-то курил, кто-то ругался, кто-то просто стоял и смотрел в темноту, как будто оттуда должен был выйти ответ на все вопросы. Рома привычно огляделся, отметил пару подозрительных типов, одну компанию подростков, бабку с сумками, и расслабился ровно настолько, насколько позволял опыт.

Рома только успел достать сигарету, щёлкнуть зажигалкой и затянуться, как сбоку возник бомж.

Он был из категории "вечный житель платформы": одежда на нём висела, как на гвозде, лицо было серое, но глаза - живые, слишком внимательные. Он подошёл без предупреждения, как будто был тут всегда, и протянул руку.

- Браток, сигаретку стрельни, а?

Рома даже не посмотрел сразу - сделал ещё затяжку, выдохнул медленно, потом перевёл взгляд на него, оценивающе, сверху вниз. Внутри мелькнуло раздражение, но не злое - скорее ленивое, привычное.

- Ты чё, с порога на карман лезешь? - хмыкнул он, прищурившись. - Ладно, держи, пока я добрый.

Он протянул сигарету. Бомж прикурил, затянулся так, будто это была не сигарета, а подарок судьбы, и вдруг… расплылся.

- О-о-о… - протянул он, глядя уже не на Рому, а на Васю. - Какая у тебя девка… огонь! Прям огонь, брат! Глаза - ух! И характер, видно, с перчинкой!

Рома на секунду замер, потом медленно повернул голову к Васе, и в этом движении было больше реакции, чем в словах. Его бровь чуть приподнялась, уголок рта дёрнулся не в смехе, а в этом его фирменном "ну давай, посмотрим, куда это пойдёт".

- Слышала? - бросил он негромко, с ленивой ухмылкой. - Эксперт подъехал, сейчас нам тут разбор полётов устроит.

Но бомж уже разогнался.

- Вы ж пара, да? - засиял он, переводя взгляд с одного на другую. - Ну видно же! Стоите, как… как эти… киношные! Любовь-морковь! Когда свадьба-то, а?

Рома сначала фыркнул, потом коротко хохотнул, но смех быстро перешёл в что-то более острое. Он шагнул чуть ближе к Васе, не касаясь, но встал так, чтобы это "вы пара" вдруг стало выглядеть почти правдой. Сам для себя неожиданно.

Бомж захохотал, хлопнул себя по колену и вдруг, не сбавляя оборотов, заорал на всю платформу:

- ГОРЬКО-О-О!!!

Рома вздрогнул не от крика - от внезапности. На секунду у него даже дыхание сбилось, потом он резко выдохнул, провёл рукой по лицу и посмотрел на Васю уже иначе - внимательно, с искрой, которая до этого только намекала на себя.

Он мог сейчас отшутиться, отойти, послать всех нахуй и закончить сцену. Но не стал. Ждал, как она отреагирует на это.

Улыбка едва успела слеть с лица Феликса, как отец взметнулся с кресла. Ладони ударились об стол и тяжелая дубовая поверхность вздрогнула, хоть и не должна. Тело мужчины задрожало, ноздри раздулись и он запыхтел, напоминая печь, разъяренного быка, которого не пустиле к корове.

- Ах ты мразь! - это был не просто ор, а самый настоящий рев. - Ты мне будешь про выродков говорить?!

- Я...

Феликс заблеял, попятился и едва не зацепился ногой за складку ковра. Фразы, которые он выпустил в отца, будто острые отравленные кинжалы, хлынули в голову, донося смысл, указывая на самую большую ошибку в его жизни.

Какой-то предмет разрезал комнату. Кажется, это был тяжёлый пресс-папьей - не увернуться, не отбить. Феликс зажмурился и в этот же миг кабинет наполнился болезненным стоном.

Володя скрючился. Лицо его перекосило от ужаса и вопля, а на месте удара появился четкий след - из складок одежды, этих трещин, из которых, казалось, состояли отношения в их семье.

- Я тебя сгною! - выл отец, брызжа слюной. - Слышишь? Сгною! На каторгу отправлю, без имени, без гроша!

Мужчина выпучивал глаза и Юсупов тогда испугался, что они не просто могли выпасть из глазниц, а лопнуть.

В Феликса летело всё: от книг до тяжелого ножа для бумаги. Отца тогда не интересовала стоимость этих предметов - им завладел слепой, отчаянный гнев, от которого мужчина начинал задыхаться, но всё равно продолжал орать.

- Вон из дома пойдёшь! Нищим! Под забором сдохнешь, как и положено таким!

В комнату ворвался Николай. Встал перед Феликсом и отцом, действуя как живой щит.

- Остановитесь! Вы его убьёте!

- Хватит! Хватит, Вы с ума сошли!

- Уйди! Ты ещё сюда лезешь?!

Всё смешалось - голоса, реплики. В этом невозможном гомоне легко было сойти с ума и голова уже пошла кругом. Воздуха не хватало и Феликс захрипел, изображая предсмертную агонию.

Юсупов изошелся на визг истеричной барышни, когда ремень хлестко разрезал воздух. Лязгнула металлическая пряжка и ноги заработали быстрее головы. Бежать! Немедленно!

Отец оказался быстрее, удивительно быстрее. Он вырвался из хватки старшего сына и нагнал Феликса одним прыжком. Ладонь вцепилась в ворот, рванула юношу на себя с такой силой, что ткань хрустнула, готовая разорваться.

Свист и удар кожи ремня оставил борозду на шее. Феликс взвыл, рванул в жалкой попытке вырваться, но сделал только хуже. Тело горело, будто его кинули в огонь.

- Будешь слушаться?! БУДЕШЬ ЗНАТЬ СВОЁ МЕСТО?!

Феликс орал и невозможно было разобрать соглашался он или просто пытался брать высокие ноты боли.

- Будешь слушаться?! Будешь?!

Жилы на шее вздулись, вопль сошёл на хрип, а потом пропал и он.

- Я тебя научу! Научу, как жить!

Феликс не слышал и половины фраз. Голоса доносились будто сквозь толщу воды. "Что-то не так! Не так!" - запульсировало отчаянно и трясущиеся пальцы потянулись к уху.

Кровь застыла рубинами на подушечках. Юсупов смотрел на неё несколько секунд, не соображая, а затем заорал громче прежнего. Порвал, отец порвал ему мочку!

Мужчина оттолкнул всех от себя, вновь оказываясь сверху. Тело сына повалилось на пол и он взобрался сверху. Полосовал, не жалее, не внемля побледневшему от нехватки воздуха лицу отпрыска.

- Будешь слушаться?!

Пальцы вцепились в воротник и тряхнули Феликса так, будто он был тряпичной куклой. Голова дернулась, больно прикладываясь затылком об пол.

- Или сгною тебя, как последнюю дрянь?! Отвечай! Будешь?!

Юсупов вывернулся из хватки, но не для того, чтобы сбежать - сперва нет. Перевалился на бок и сплюнул на ковёр густой багровый комок. Захрипел, а затем подтянул ноги под себя. Пополз, как гусеница, как червяк, как выродок.

Он поднялся только с помощью шкафа. На деревянной поверхности остались смазанные отпечатки, но кому какое дело? Голова кружилась и дверей перед взором Феликса было не две, а четыре.

- Ублюдок, - выплюнул Юсупов вместе с очередным сгустком.

Юноша вывалился в коридор так, будто вырвался из бойни: костюм порвался, на лице выступали синяки, а рассеченая губа опухла, словно в неё вцепилась оса. Шаг, ещё один и Феликс пустился в бега. Вернее, так ему казалось, на деле - он петлял по коридорам, придерживаясь за стены, ориентируясь на звон в ушах.

Феликс очнулся уже возле дома в Кирьяново - ноги сами привели его к Дмитрию Александровичу, даже если голова не хотела. Ладони сложились в кулаки и забились по дереву в отчаянии, заставляя морщиться от пульсирующей боли во лбу.

- Я убью его! Убью! - стонал Юсупов, а затем переходил в самый настоящий ор. Безсвязный, просто глупое "а", но такой истошный, что стекла дрожали, звеня. - Ублюдок! Это ты позор нашей семьи! Ты, не я-я!

Он обернулся боязливо. Отца за спиной не было и с губ снова сорвались ругательства.

- Выродок! Сукин сын! Откройте мне!

Феликс обезумел в своём ужасе, боли. Он вцепился в ручку и зашатал двери, буквально пытаясь сорвать их с петель.

- Немедленно! Я требую! Я! Требую! Немедленно!

Дверь отворилась почти сразу.

Дашков не поднял головы мгновенно. Он всё ещё стоял у стола, среди опрокинутых вещей, которые валялись на полу вперемешку с осколками собственного самообладания.

Вошедший остановился на пороге. Взгляд барона скользнул по комнате, по чернильному пятну на ковре, по сваленным бумагам, по крови на лице Дашкова, и губы его дрогнули в той светской, гадкой полу-улыбке, которая никогда не обещала ничего хорошего.

- Однако, граф, - произнёс он, - я, разумеется, слышал, что у Вас случались тяжёлые разговоры, но чтобы в буквальном смысле по уши в крови... Это уже почти библейский размах.

Дашков поднял на него взгляд медленно. В другой ситуации он, быть может, стёр бы сперва остатки крови, привёл в порядок воротник, заставил бы барона подождать в приёмной и лишь потом позволил себе разговор. Но сейчас ему, кажется, было уже всё равно.

- Если Вы пришли упражняться в остроумии, барон, я советую выбрать другое время.

- Я бы с удовольствием, но, к сожалению, у Комитета дурная привычка считать, будто их срочные пожелания важнее чужих трагикомедий.

Он положил папку на край стола. Барон слегка постучал ногтем по полю документа и только после этого продолжил, уже без лишней светской мишуры:

- Комитет ознакомился с прошением князя Юсупова о допуске к обращению. Обсуждение, как Вы понимаете, было... живым. Итогом стало мнение, что кандидат не подходит. Слишком заметен, слишком подвержен влияниям. Есть и другие формулировки, менее любезные.

Барон слегка подвинул бумагу к Дашкову.

- Нужен Ваш отказ под прошением. Ваша подпись закроет вопрос быстро и без излишнего шума.

Дашков не потянулся к бумаге. Он смотрел на неё так, словно перед ним лежал не лист, а старая рана, вдруг аккуратно переписанная канцелярским почерком. Всё было слишком похоже. Слишком знакомо в своей мерзкой, сухой простоте.

И, как назло, почти одновременно с этим из памяти всплыл голос Татьяны. "Даже Феликс держится рядом, пока Вы можете быть ему выгодны. Для него Вы не человек, не друг. Вы способ. Возможность". Дмитрий вдруг понял с почти неприятной ясностью: ему всё равно. Пусть использует. Пусть держится рядом из выгоды, из страха, из надежды, из юношеской расчётливости, как умеет. Всё равно. Потому что сам Дашков любил его не за чистоту мотивов и не за благодарность. Любил без удобства, без симметрии, без всякой гарантии, что получит в ответ что-нибудь, кроме очередной просьбы, вспышки упрямств.

Он медленно поднял глаза на барона, и в ту же секунду понял ещё одно. Комитет не нуждался в нём так сильно, как это подавали. Комитет вполне мог оформить отказ сам, собственным решением. Нет, барону нужна была не подпись как таковая. Ему нужен был именно Дашков под этим листом. Чтобы отказ стал не анонимной волей системы, а его личным действием. Чтобы Феликс запомнил, кто именно перечеркнул его прошение. Чтобы Татьяна, если узнает, увидела в этом ещё одно предательство. Чтобы между ними всеми вбили ещё один клин.

- Что будет, если я не подпишу?

Барон, кажется, именно этого вопроса и ждал. Взгляд его стал внимательнее, уже без прежней ленивой издёвки, но с тем холодным удовольствием чиновного хищника, который знает: теперь разговор пошёл не о бумаге, а о цене отказа.

- Прямо сейчас? Ничего особенно эффектного. К сожалению, Ваша репутация, Ваши заслуги и, будем честны, Ваше упрямое умение оставаться полезным даже там, где Вы отвратительны, делают Вас фигурой не столь простой для немедленного смещения. У меня пока нет полномочий снять Вас с должности по одному этому эпизоду.

Он сделал короткую паузу.

- Но я, разумеется, могу постараться. Организовать ряд проверок. Внутренние разбирательства. Перетряхнуть Ваши дела на службе так, что у Вас не останется ни одного спокойного дня до лета. Поднять старые жалобы, дать ход новым подозрениям. В конце концов, давно уже ходят слишком настойчивые разговоры о том, что граф Воронцов-Дашков вновь оказывает Татьяне Алексеевне Руневской услуги, выходящие далеко за пределы профессиональной терпимости. Прикрывает её. Смягчает выводы. Позволяет себе то, что при ином начальнике закончилось бы полноценным расследованием.

Теперь он улыбнулся уже откровеннее, но в улыбке этой было не веселье, а запах канцелярской падали.

- И кто знает, граф. Быть может, при должном усердии мы даже обнаружим, что подозрения эти не беспочвенны.

Дашков слушал его, не перебивая. Он протянул руку не к прошению, а к лежавшему рядом пресс-папье, поднял его, подержал в руке, будто примеряясь к весу.

- У Вас, барон, есть одно редкое дарование, - произнёс Дашков наконец. - Вы входите в комнату после жуткого скандала, и всё равно остаётесь самым мерзким воспоминанием за вечер.

Барон развёл руками, почти обиженно.

- Я бы счёл это комплиментом, если бы Вы не выглядели так, будто готовы швырнуть в меня этим пресс-папье

- Не льстите себе. О Вас жалко портить хорошую вещь.

Дашков посмотрел на прошение в упор. Имя Феликса лежало на бумаге слишком открыто, почти беззащитно. Он стоял над листом несколько секунд, а потом сдвинул папку обратно к барону двумя пальцами.

- Я не подпишу.

Барон не изменился в лице сразу, но в глазах его мелькнула короткая, неприятная вспышка раздражения.

- Подумайте ещё раз.

- Я уже подумал.

- Вы, кажется, не вполне понимаете, что ставите под удар.

- Напротив.

Барон медленно выпрямился. В его движениях появилась сухая, официальная жёсткость.

- В таком случае, граф, мне остаётся лишь сожалеть, что Вы опять позволяете частным слабостям мешать служебному рассудку. Комитету будет сообщено о Вашем отказе. И я, разумеется, приложу все усилия, чтобы последствия этого решения Вы ощутили в полной мере.

- Вон, - сказал Дашков.

Барон моргнул, будто не сразу поверил, что его перебили именно этим словом, таким коротким и лишённым всякой отделки.

- Прошу прощения?

- Вон из моего кабинета. Сейчас же. Прежде чем я стану выражаться понятнее.

Некоторое время они смотрели друг на друга в упор. Барон взял папку, медленно, с подчеркнутой аккуратностью поправил перчатку и позволил себе только один, последний укол:

- Вы делаете большую ошибку, граф.

После этого барон всё-таки развернулся и направился к двери.

До вечера Дмитрий так и не пришёл в порядок по-настоящему. Смыл кровь, сменил воротник, велел убрать кабинет, подписал с десяток текущих бумаг, принял двух человек по делу. Всё это время в голове шло одно и то же: как сказать Феликсу. Когда. Какими словами. Татьяне сказать первой было бы разумнее. Но именно ей он сам, своими же руками, велел не показываться до конца недели.

Когда стемнело, он всё же сел за стол у себя дома. Он написал коротко. Велел немедленно передать Татьяне Алексеевне, что ему необходимо увидеть её до конца недели, вопреки прежнему распоряжению. Просил приехать или хотя бы прислать ответ без промедления. Ни слова о Феликсе, ни слова об отказе, ни слова о бароне. Только то, что разговор не терпит отлагательства. Велел ещё до рассвета отправить её в Ораниенбаум, в имение Руневской, лично в руки, без передоверия.

Дашков начал мысленно перебирать варианты, почти как схемы по делу: кто из Комитета мог бы поколебаться, кто из старших помнит его слишком давно, чтобы не выслушать, на какие заслуги Феликса можно надавить, какую угрозу можно подсунуть взамен, чтобы обращение мальчишки показалось меньшим злом. Барон действовал не один. Это было ясно. Но и Комитет не был единой стеной. Его всегда можно было разрезать по швам - личным, служебным, династическим, старым, давно забытым. Мысль за мыслью складывались не в план ещё, а в карту возможной войны, и чем дольше он смотрел на неё внутренним взглядом, тем яснее становилось: отказ не окончательный.

Шум внизу он услышал почти сразу, как только успел снять халат. Сначала - глухой удар, потом сквозь тишину дома прорвался голос, сломанный, сорванный. Слуга всё-таки постучал, и только успел выговорить, что князь Юсупов, кажется, прибыл в весьма дурном состоянии. "Неужели уже узнал? Но как? Барон и тут постарался?".

Дмитрий на ходу запахнул халат поверх пижамы.

- Подайте в малую гостиную кофе мне и чай с лимоном господину Юсупову, - бросил он через плечо.

Феликса он нашёл почти у самого входа. Лицо было уже тронуто синевой: свежие, грубо наливающиеся синяки под глазом и у скулы, разбитая губа, кровь у рта, след на щеке, который через час станет темнее и пойдёт в тяжёлую багровую черноту. Но хуже всего была мочка уха - надорванная, с ещё тёплой, живой кровью. Этот запах ударил в Дашкова мгновенно. В нём, как и всякий раз при таком виде свежей крови, жадно, быстро, почти рефлекторно шевельнулся голод - тот отвратительный, бесстыдный отклик упырской природы, которая не различает, любимый перед ней человек или добыча.

Стало понятно, что дело вовсе не в отказе и в бароне - дело в отце Феликса. Дмитрию захотелось убить. Старшего Юсупова за это. Барона - за бумагу, за отказ, за всё то, что он когда-то позволял себе с Татьяной. Эта ярость встала горячо, и именно потому Дмитрий тут же спрятал её глубже. Сейчас перед ним был не враг. Сейчас перед ним был Феликс.

Граф подошёл без резких движений, медленнее, чем диктовала тревога, и остановился не прямо напротив, а чуть сбоку, чтобы не заслонять выход и не встать над ним сверху. Слуги ещё были рядом, и говорить здесь, в этой полутёмной прихожей, под чужими взглядами, было нельзя. Дмитрий поднял руку не сразу, потом очень осторожно коснулся предплечья.

- Феликс, - сказал он негромко, так, чтобы голос шёл не сверху, а рядом. - Посмотрите на меня.

Он дождался хотя бы намёка на отклик - поворота головы, движения ресниц, хоть чего-нибудь, что означало: слышит. И только после этого продолжил, всё так же ровно, с той чуждой ему, почти нежной выверенностью, которую в нём знали очень немногие:

- Вы сейчас в безопасности. Здесь Вас никто не тронет. Давайте уйдём отсюда.

Он подставил плечо не грубо, не навязчиво, а так, как подставляют опору человеку. Взял его под локоть. Прикосновение было осторожным, но крепким.

- Пойдёмте со мной, - сказал он тише. - В малую гостиную. Там теплее, тише. Больше от Вас пока ничего не требуется. Только дойти.

Дмитрий не торопил. Говорил мало и только то, что нужно. Что они уже в доме, где его никто не тронет. Что он рядом. Ни одной громкой фразы, ни одной попытки вытянуть рассказ немедленно, ни одного дешёвого утешения. Только опора, темп, голос, пространство вокруг, сведённое к следующему шагу и ещё одному.

Почти сразу, как и было велено, внесли чай с лимоном и кофейник. Дашков, чтобы не дать слугам задержаться хоть на секунду лишнего, сухо кивнул им на стол и отпустил.

Когда дверь закрылась, он только тогда позволил себе по-настоящему посмотреть. Считывая следы удара, направление силы, глубину рваной мочки, цвет крови, характер ссадины, и вместе с этим всякий раз подавляя в себе вспышки тихой, зрелой ярости.

Он подошёл ближе, открыл аптечку. Он достал бинты, флакон, аккуратно смочил ткань, и только после этого снова посмотрел на Феликса.

- Это будет неприятно, - сказал он тихо, почти вполголоса, чтобы не напугать заранее сильнее, чем нужно. - Но я постараюсь сделать как можно быстрее. Если станет слишком больно - скажите. Я остановлюсь.

Дашков стиснул губы едва заметно и только после этого осторожно отвёл волосы, чтобы открыть доступ, действуя медленно, давая время привыкнуть к каждому движению.

Он приложил бинт к ране аккуратно, но без колебаний. Пальцы держали уверенно, почти профессионально, но внутри всё равно тянуло в ту сторону, где кровь имела совсем другое значение. Он подавил это движение так же, как подавлял уже не раз, и продолжил, промакивая, очищая, проверяя края.

- Рвано, - произнёс он после короткой паузы, не отводя взгляда от работы. - Не критично, но… возможно, придётся зашивать.

Он отложил использованную ткань, взял новую, чище, действуя всё так же размеренно.

- Я могу послать за врачом. Лучше вызвать сейчас, пока рана свежая. Он сделает аккуратнее, чем я. Но решать Вам. Если хотите, я сам справлюсь с перевязкой на эту ночь.

Чай подвинул к Феликсу, чашку поставил ближе, но не в руки, не заставляя брать. Кофе оставил себе и сделал глоток почти через силу.

- Пейте, если сможете. Не обязательно сразу.

Он сел не напротив, а чуть сбоку.

- Вы хотите поговорить о том, что с Вами случилось или Вам просто нужна поддержка?

Яр смотрел, как Ксюша наблюдала за ним, и не мог сдержать улыбки. Этот взгляд - не отводит, не прячет, позволяет себе просто смотреть был интереснее любых слов. Он чувствовал его кожей, затылком, каждой клеткой своего тела, пока возился под капотом, делая вид, что сосредоточен на её машине.

- А я думала, что тебя Ярик зовут, а ты, оказывается, Чёрный плащ. Только не определилась - Бэтмэн или всё же утка.

На последнем слове она оттянула невидимую часть лица пальцами, превращая их в клюв. Яр обернулся на этот жест, увидел это дурацкое, детское движение и рассмеялся. Коротко, искренне, запрокинув голову. Шутка была не смешной, но он смеялся.

- Чёрный плащ, значит, - повторил он, всё ещё улыбаясь. - Ну, утка так утка. Главное, чтобы клюв был твёрдый. И перья не намокали.

Он подмигнул, возвращаясь к двигателю, но краем глаза продолжал следить за ней. За тем, как она стоит, как дышит, как её пальцы теребят край куртки.

- Ясно, - выдохнула она. - Спасибо.

Она попыталась выдавить улыбку, но та вышла натянутой, искусственной. Яр заметил это. Заметил, как напряглись её плечи, как она отвела взгляд. И что-то внутри сжалось - желание убрать это напряжение, сделать так, чтобы она снова улыбнулась по-настоящему. Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но она прищурилась.

- Понятно, - снова выдохнула она.

Он кивнул, принимая этот ответ, хотя на самом деле не понял ровным счётом ничего. Но спрашивать не стал. Не время. Не место.

Ксюша достала телефон, разблокировала, и яркий свет выхватил её лицо из темноты. Палец запрыгал по экрану нервно, быстро, будто она искала спасение в экране, лишь бы не смотреть на него. Яр смотрел на это и чувствовал, как внутри растёт что-то тёплое и нетерпеливое.

Она вздрогнула, когда он снова оказался слишком близко. Он не специально - просто его ноги сами принесли его туда, где она стояла. Он заглянул в её лицо - уставшее, растерянное, прекрасное. И не отводил взгляда.

Ксюша посмотрела на него снизу вверх, и в этом взгляде промелькнуло нечто жгучее - то, от чего у него самого перехватило дыхание.

- Поехали, - кивнула она. - Не будем заставлять тебя мерзнуть.

Он усмехнулся. Хотел сказать, что ему не холодно, что он готов стоять здесь с ней хоть до утра, но сдержался. Кивнул.

- Поехали.

Она двинулась к багажнику, открыла его и нырнула внутрь почти до половины тела. Яр замер. Смотрел. Не отводил взгляда. Её ноги, бёдра, то, как ткань обтягивает всё, что он не должен был рассматривать так откровенно. Но он рассматривал. Не скрываясь. Позволяя себе эту маленькую слабость - смотреть на неё, когда она не видит. Или делает вид, что не видит.

Его взгляд скользнул по изгибу её спины, по тому, как куртка задралась, открывая полоску голой кожи на пояснице. Он задержался там дольше, чем следовало. Позволил себе представить, как его ладонь ложится туда, как он проводит пальцами по этому изгибу, как она выдыхает от его прикосновения. Внутри всё сжалось в тугой, горячий узел.

- Сойдёт? - поинтересовалась она, выныривая из багажника с тросом в руках.

Он моргнул, возвращаясь в реальность, и постарался, чтобы его голос прозвучал ровно.

- Сойдёт, - сказал он, забирая трос и специально касаясь её пальцев. - Сейчас прицепим. И поедем.

Он прицепил трос, проверил надёжность, подтянул, присел на корточки, чтобы убедиться, что всё держится. Ему нравилось, что она стоит рядом, наблюдает, смотрит на его руки, на то, как они двигаются. Он чувствовал её взгляд и наслаждался им.

- Готово, - сказал он, поднимаясь и отряхивая ладони. - Я поеду медленно, ты за мной. Если что-то пойдёт не так - сигналь. Дальний свет. Или клаксон. Или ори в окно. Я услышу.

До города ползли с черепашьей скоростью. Яр смотрел в зеркало заднего вида, видел её машину, её фары, её силуэт за рулём. И думал о том, как глупо это всё. Как правильно. Как нелепо - сидеть в своей машине одному, когда она в своей, и между ними - десять метров асфальта и этот чёртов трос. Он хотел, чтобы они сидели вместе. В одной машине. Чтобы она была рядом - на пассажирском сиденье, чтобы он чувствовал её тепло, чтобы они болтали ни о чём, чтобы он мог положить руку на подлокотник, случайно коснуться её локтя, улыбнуться, поймать её взгляд.

Он представлял, как они едут, как говорит о работе, о городе, о том, как изменился Екатеринбург за эти годы. Представлял, как она смеётся над его шутками, как смотрит в окно, как поправляет волосы. Представлял, как тянется к магнитоле, чтобы переключить радио, и их пальцы встречаются на кнопке. И как он не убирает руку.

В зеркале заднего вида её фары всё так же светили ровно, машина послушно катилась за ним. И он чувствовал себя удивительно спокойно. Хотя внутри всё кипело. Хотя ему хотелось выйти из машины, подойти к ней, открыть дверь и сказать: "Давай, пересаживайся. Пусть твоё ведро с гвоздями само катится".

А потом случилось то, чего он не ожидал.

Глухой звук - и машина перестала тянуть. Трос лопнул - он понял это по тому, как пропало сопротивление, как его автомобиль дёрнулся вперёд, освободившись от груза. А следом - скрежет металла. Он успел увидеть в зеркало, как её машина на мгновение зависла, потеряв управление. Звук был мерзкий - тот самый, который слышишь в кошмарах, когда просыпаешься в холодном поту.

- Блять, - выдохнул он, останавливаясь.

Он вышел из машины, обошёл её, посмотрел на повреждения. Бампер висел на честном слове - пластик треснул, краска облезла, одна фара чуть съехала в сторону. Она выскочила из своей машины - растерянная, виноватая, прекрасная. От былой обиды не осталось и следа. В глазах была только растерянность и страх.

- Я всё оплачу, - затараторила она, зачесывая волосы назад. - Начиная от восстановления, заканчивая покраской. Я... - она запнулась, выдохнула. - Я не специально. Я не знаю, как так получилось. Я...

Ксюша краснела, паниковала, и от этого зрелища у него внутри всё переворачивалось. Ему хотелось обнять её. Сказать, что всё в порядке. Что машины - это железо, что бампер можно приклеить, покрасить, купить новый. Что всё это не важно.

- Эй, - сказал он мягко, подходя ближе. - Эй, посмотри на меня. Всё нормально, - сказал он, и его голос прозвучал ровно, спокойно, уверенно. - Слышишь? Нормально. Не парься.

Он протянул руку и легонько коснулся её плеча успокаивающе, бережно.

- Трос лопнул - не твоя вина. Я сам его плохо закрепил, наверное. Или он старый был. Или нагрузки не выдержал. Не важно, - он усмехнулся, качая головой. - Важно, что мы оба целы. И машины на ходу. Ну, почти.

Он отошёл к своей, осмотрел бампер ещё раз, пощупал крепления.

- Страховка, скорее всего, покроет. У меня КАСКО. Так что даже не думай про оплату. Это дело страховых.

Он повернулся к ней и улыбнулся - той самой кривоватой улыбкой, которая, кажется, начинала действовать на неё безотказно.

- А если не покроет - я сам покрашу. У меня есть знакомый, который за бутылку что хочешь сделает. Ну, почти что хочешь.

Он шагнул к ней и осторожно, давая время отстраниться, взял её за плечи. Не прижал к себе - просто держал, глядя сверху вниз.

- Ксюш, - сказал он тихо. - Всё хорошо. Серьёзно. Не переживай. Давай лучше доедем до сервиса, оставим твою машину, а потом я займусь своей. И мы... - он запнулся, подбирая слова. - Ну, не знаю. Выпьем кофе? Или чай. Или что-нибудь покрепче. Чтобы отметить нашу вторую встречу. Которая случилась из-за того, что я не умею крепить тросы.

Он кивнул, отпустил её и пошёл к своей машине, чтобы отцепить остатки троса. В сервисе его встретили без энтузиазма - ближе к закрытию, людей не хватало, работать никто не хотел. Но после короткого разговора и обещания доплаты за срочность мастер кивнул, взял ключи, загнал машину Ксюши на подъёмник.

- Завтра к обеду будет готова, - сказал он, вытирая руки ветошью. - Может, раньше. Позвоним.

Яр кивнул, забрал у него визитку и повернулся к Ксюше.

- Ну что, - сказал он, засовывая руки в карманы. - Пойдём? Подвести тебя до дома тогда? Обещаю, без приключений. Можем по дороге заехать и взять кофе.

Ярик молчал. Смотрел на искареженный бампер, как съехала фара, на глубокие царапины на металле чкоторые оставил асфальт. Ни крика, ни мата, бестолковое сопение, которое было самым дерьмовым вариантом из всех.

Ксюша говорила-говорила. Всё больше скатывалрсь в обычное "я...я...я". Губы издавали булькающие звуки, будто Лазарева превратилась в выброшенную на берег рыбу. Такая же беспомощная, глупая и от этих мыслей хотелось расплакаться, забиться на заднее сидение машины и рыдать, рыдать, пока не станет плохо.

- Эй, - позвал Ярик.

Голос у него был удивительно мягким, совсем не похожим на человека, которому оторвало бампер.

- Эй, посмотри на меня.

Ксюша послушалась. Втянула воздух свистом и подняла лицо - красное, с влажными глазами, которые сейчас напоминали блюдца.

- Всё нормально. Слышишь? Нормально. Не парься.

Ксюша замотала головой так отчаянно, будто не только себя убеждала в этом, но ещё и Ярика. Взгляд опустился, а затем заметался по дороге, по порванному тросу.

Мужчина подошёл ещё ближе и большая рука по-свойски опустилась Лазаревой на плечо. Ксюшу замкнуло, буквально, будто Ярик знал про её кнопки, что выключали звук, истерику, выключали всё. Девушка посмотрела на него снова, но теперь больше напоминала человека, а не испуганную лань.

- Трос лопнул - не твоя вина, - пояснил мужчина.

Снова посмотрела на веревку, что развивалась на ветру обрубком с маленькими нитками, будто кошачьими усами.

- Я сам его плохо закрепил, наверное. Или он старый был. Или нагрузки не выдержал. Не важно, - Ярик выдал свой привычный смешок и Ксюша тогда подумала: "Какой полезный звук". - Важно, что мы оба целы. И машины на ходу. Ну, почти.

Они снова взглянули на покореженную машину: Ярик со знанием дела, а Ксюша трусливым ребёнком из-за его широкой спины. "Ну, не так уж страшно!" - девушка даже попыталась улыбнуться, но получилось похоже на симптом инсульта. "Боже, это просто... Лазарева, только ты так могла!". Она зачесала волосы назад, смахивая их со лба. Паника отступала и грудь раскрывалась, впитывая кислород.

- Страховка, скорее всего, покроет. У меня КАСКО. Так что даже не думай про оплату. Это дело страховых.

Ксюша вздохнула. Посмотрела на Ярика слишком внимательно, с какой-то житейской мудростью даже.

- А если нет? - голос надломился - она знала, что такое могло быть.

- А если не покроет - я сам покрашу. У меня есть знакомый, который за бутылку что хочешь сделает. Ну, почти что хочешь.

Мужчина снова подошёл ближе и ладони опустились на плечи. Большие, дающие тепло и чувство опоры, которого так иногда не хватало.

- Ксюш, - выдохнул Ярик тихо. - Всё хорошо. Серьёзно. Не переживай. Давай лучше доедем до сервиса, оставим твою машину, а потом я займусь своей. И мы... - он запнулся под вопроситульную дугу её брови. - Ну, не знаю. Выпьем кофе? Или чай. Или что-нибудь покрепче. Чтобы отметить нашу вторую встречу. Которая случилась из-за того, что я не умею крепить тросы.

- Кофе, - прохрипела Ксюша, хотя мечтала как минимум о вине.

В сервисе их встретили без особой радости. Вздохнули, поцокали, пытались спихнуть работы на завтра, желательно на обед, но Ярик умел быть убедительным. "Волшебник, блин!" - усмехнулась Ксюша, понимая, что "магия", оказывается, действовала не только на неё.

- Ну что, - поинтересовался мужчина, когда машину загнали в сервис и двери перед носом закрыли, загораясь табличкой "закрыто". - Пойдём? Подвести тебя до дома тогда? Обещаю, без приключений. Можем по дороге заехать и взять кофе.

Лазарева кивнула, закутываясь в кожанку как в халат - крест накрест.

- Не хочешь потом бросить машину и прогуляться по набережной? Я сейчас мечтаю об "Отвертке". Из банки, химозной, отвратительной как в нашей юности, - она улыбнулась, сморщив нос. - Составишь компанию? А то пить одной попахивает алкоголизком. Да и...надо обмыть мою первую аварию.

- Да ты и так. Слышал, что матушка сказала? Такого зятя ей не хватало. Видимо посчитала твою спину очень крепкой для копания картошки вместе с отцом.

Артём усмехнулся, отставил чашку с чаем.

- Матушка всегда знает, чего ей не хватало. Даже если сама об этом ещё не догадалась. А насчёт картошки... - он пожал плечами, и в этом жесте скользнуло что-то почти мальчишеское, - Поможем копать, конечно. Лопату найду.

- У нас похожи родители. Только...мама чуть большая командирка - на заводе с мужиками работать ещё и не такой характер отсратишь.

Он помолчал, обдумывая её слова. Про завод, про мужиков, про характер, который отсрастишь, когда каждый день доказываешь, что ты не просто баба, а такая же работяга.

- Похожи, значит, - сказал он тихо, и в голосе проступило что-то тёплое, почти нежное, но с примесью той самой мужской гордости. - Не удивлён. Я, когда тебя увидел в первый раз... - он запнулся, подбирая слова, но так и не подобрал, махнул рукой. - Короче, сразу понял, что с тобой не забалуешь. Таких только крепкие мужики и выдерживают.

Артём подался ближе, задел пальцами её запястье, провёл по нему вверх, к локтю, легко, почти невесомо.

- А характер - это хорошо. С ним не пропадёшь. И мне, знаешь, с твоим характером... удобно. Не скучно. Мы, кажется, одинаково упрямые. Только я в форме, а ты без.

Он усмехнулся, убрал руку, откинулся на спинку стула.

- Твоих родителей тоже надо будет навестить, - сказал он вдруг, серьёзно. - И с отцом познакомиться. Скажешь, как удобно будет. Поедем. Познакомимся. А то я тут - зять незваный.

Артём взял чашку, сделал глоток, но взгляд из-под бровей оставался на ней - тёплый, выжидающий, чуть насмешливый, но без капли той лёгкости, которая была минуту назад. Серьёзный взгляд. Взгляд человека, который сказал - и сказал всерьёз.

Он проснулся от того, что в комнату пробивался утренний свет - серый, сквозь занавески, но уже достаточно яркий, чтобы разбудить того, кто привык вставать по подъёму, а не по будильнику. Рядом, под боком, спала Руслана, её дыхание было ровным, глубоким, волосы разметались по подушке, и он смотрел на неё несколько минут, боясь пошевелиться, боясь нарушить эту тишину, этот покой, эту невероятную, почти нереальную картину - она в его объятиях, утром, после ночи, которая всё изменила.

Артём выскользнул из постели осторожно, как учили на службе - бесшумно, плавно, чтобы не скрипнула кровать, не хлопнула дверь. Босые ступни коснулись прохладного пола, и он поморщился от контраста с теплом её тела, которое только что ощущал через тонкую ткань простыни.

На кухне было тихо, только холодильник гудел где-то на своей низкой, басовитой ноте. Он оглядел вчерашний беспорядок - банка с вареньем, две тарелки, сдвинутая скатерть, и усмехнулся, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, почти мальчишеское. Вчера было. Всё было. И сегодня будет. И завтра.

Он нашёл сковороду, нашарил в холодильнике яйца, колбасу, масло. Включил газ, поставил чайник. Двигался быстро, но без суеты, как человек, который привык управляться с хозяйством один - и который вдруг получил возможность делать это не для себя. Колбаса зашипела на сковороде, запах разлетелся по кухне, смешиваясь с ароматом заваренного чая. Он нарезал хлеб, намазал маслом, сверху - тонкий слой сахара, как любил с детства, как научила мать, когда они жили вдвоём и сладкого было в обрез.

Тарелки он нёс в комнату на вытянутых руках, балансируя, как канатоходец, чтобы не уронить, не расплескать. Кровать скрипнула, когда он опустился на край, поставил всё на тумбочку и повернулся к Руслане.

- Эй, - сказал он тихо, коснувшись пальцами её плеча, провёл по нему вниз, к локтю, чувствуя тепло кожи. - Вставай, засоня. Завтрак готов.

Артём усмехнулся, наклонился ближе, шепча в ухо:

- Я уже звонил родителям. За город. Ждут. Так что подъём, Геремеева. Командирша твоя спит, а нам собираться надо.

Он отстранился, с удовольствием наблюдая, как она просыпается. Протянул ей чашку с чаем - горячую, крепкую, с двумя ложками сахара, как она любила.

- На, держи. Согреешься. А то вчера окно открывали, сейчас, небось, всё повыдувало.

Он взял свою тарелку, поддел вилкой кусок яичницы, подул, отправил в рот. Жевал, не отрывая от неё взгляда, чувствуя, как в груди разливается то самое, от чего хотелось улыбаться, как дураку, и не мог он с этим ничего поделать.

- Родители всё, ждут нас. Мать вовсю уже готовит, поди, как на убой.

Артём подсел ближе, задел её колено своим, не убрал. Пальцами свободной руки провёл по её запястью, легко, почти невесомо, задержался на пульсе.

- Юльку будить будем, - сказал он, и в голосе появилась та самая лёгкость, которая всегда вылезала, когда он думал о девчонке. - Она обрадуется. Там у родителей куры, собака. Она такого не видела, наверное.

Он отставил тарелку, потянулся к ней, притянул за плечо, чмокнул в висок.

- Давай, командовать пора. А то я сейчас с тобой зафлиртую, и мы никуда не уедем. А мать мне потом голову открутит, что не привёз.

Он засмеялся тихо, отпустил её, поднялся с кровати, потянулся, хрустнув позвоночником.

- Я пока посуду уберу, ты одевайся. Потом Юльку будить будем. И поехали. Знакомиться.

Артём сказал это так, будто ничего особенного не произошло, будто это было самое обычное утро в их самой обычной жизни. Но внутри у него всё колотилось, и он улыбался, как мальчишка, который наконец-то получил то, о чём боялся даже мечтать.

Машина мягко катила по загородному шоссе, оставляя за спиной серые многоэтажки Северодара. Артём вёл уверенно, одной рукой держась за руль, другой - переключая передачи. Рядом, на пассажирском сиденье, сидела Руслана, а сзади Юля.

Артём то и дело бросал взгляд в зеркало заднего вида - на девочку, на её расслабленное лицо, на то, как она иногда вздрагивала во сне, когда машина попадала в яму. Потом переводил взгляд на Руслану, и внутри у него разливалось то самое, тёплое, щемящее, от чего хотелось улыбаться, как дураку, и не мог он с этим ничего поделать.

- Мать обещала курник свой фирменный испечь, - сказал он, чтобы нарушить тишину. - Скажет, что я тебя не кормлю, что ты худая, что надо срочно откармливать. Ты не обижайся, она такая. Любовь у неё через еду выражается.

Он усмехнулся, вспомнив, как мать всегда пыталась засунуть в него добавку, даже когда он был сыт по горло.

- Отец шумные встречи не любит, но он рад будет. Просто молча. Ты не думай, что он не рад, он просто... такой. Из тех, кто лучше молотком объяснит, чем словами.

Дом родителей показался из-за поворота неожиданно - деревянный, с резными наличниками, с палисадником перед крыльцом, с трубой, из которой вился дымок. Артём сбавил скорость, свернул на грунтовую дорогу, остановился у калитки.

Ещё до того, как он заглушил двигатель, дверь дома распахнулась. На крыльцо вышла невысокая, плотная женщина в цветастом переднике - его мать. Она вытирала руки о ткань и улыбалась так широко, что глаза превратились в щёлочки.

- Приехали! - её голос разнёсся по двору звонко, по-молодому. - А я уж думала, вы заблудились!

Она подбежала к машине быстрее, чем Артём успел выйти. Открыла заднюю дверь, заглянула внутрь, увидела Юльку - и лицо её стало ещё мягче, ещё светлее.

- Ой, какая красавица! - она всплеснула руками, переводя взгляд на Руслану. - Ну видно, вся в маму.

Артём выбрался из машины, открыл переднюю дверь, подал руку Руслане. Сжал её пальцы, шепнул почти в ухо:

- Всё будет хорошо. Не бойся.

Они пошли к калитке, где их уже ждала мать, а из-за угла дома показался отец - высокий, сутулый, в старом свитере и телогрейке. Он кивнул молча, но в глазах его мелькнуло что-то тёплое, и он протянул руку сначала Артёму, потом неожиданно Руслане, пожимая её ладонь бережно, почти осторожно.

- Проходите, - сказал он негромко. - В доме тепло. Чайник

Мать уже обнимала Юльку, она гладила девочку по голове, и в её глазах стояли слёзы - счастливые, светлые, долгожданные.

Артём обнял мать, чмокнул в макушку, похлопал отца по плечу. Потом повернулся к Руслане, обнял её за талию, притянул к себе.

- Знакомьтесь, - сказал он, и голос его дрогнул, но он справился. - Это Руслана. Моя... - он запнулся на секунду, подбирая слово, - ...женщина. И Юлька. Моя... наш ребёнок. В смысле, я хочу, чтобы она стала моим ребёнком. Если получится.

Мать не дала ему договорить - всхлипнула, прижала ладонь к губам, а потом шагнула к Руслане и обняла её так, будто знала всю жизнь.

- Дочка, - сказала она, и в этом слове было столько тепла, что у Артёма самого защипало в глазах. - Как же мы вас ждали. Как ждали.

Отец молчал, но его рука легла на плечо Артёма, и он сжал его крепко, по-мужски, и этого было достаточно.

Артём смотрел на эту картину - семьи. И внутри у него всё переворачивалось, потому что он вдруг понял: вот оно. То, чего он ждал, боялся, к чему шёл - всё это время, все эти годы. Дом. Семья. Люди, которые нужны друг другу.

Он подошёл к Руслане, обнял сзади, положил подбородок на плечо.

- Ну что, - сказал тихо, почти шёпотом. - Заходим? Курник, говорят, остывает. А я его с детства люблю.

И Артём поцеловал Руслану в висок, легонько, почти невесомо, и повёл к дому, где их уже ждали, где всё только начиналось.

На кухне стало тихо, только часы мирно отбивали ритм, да скрипела кожура яблок, когда по ней скользил нож. Захотелось расстянуть это мгновение, запомнить каждой клеточкой тела, принять невидимые изменения, которыми медленно обрастала квартира. 

- Похожи, значит, - протянул Артём. 

Руслана кивнула и отрезала кусок от яблока. Прислонила его к губам, которые совсем недавно целовала, и мягко подтолкнула, предлагая съесть. 

- Не удивлён. Я, когда тебя увидел в первый раз...  

Женщина посмотрела на Артёма очень внимательно, с лукавой улыбкой, что заставляла уголки губ подрагивать. Не давила, терпеливо ждала, чувствуя как внутри всё шевелится от сладкого предвкушения. 

- Короче, сразу понял, что с тобой не забалуешь. Таких только крепкие мужики и выдерживают. 

- Я других не выбираю, - Руслана кокетливо повела плечом и улыбка у неё стала шире. - А мы "первым разом" что считаем: встречу в морге или на дискотеке? 

Артём поддался чуть ближе и его пальцы скользнули по запястью. Осторожно поднялись выше, оглаживая локоть, на мгновение прекращая нарезку яблок. 

- А характер - это хорошо. С ним не пропадёшь. И мне, знаешь, с твоим характером... удобно. Не скучно. Мы, кажется, одинаково упрямые. Только я в форме, а ты без. 

Руслана на короткий миг отвернулась, скрывая пылающие щеки. Она вдруг представила себя в его шенели на голое тело и в голове буквально выстрелило: "Хочу". 

- Твоих родителей тоже надо будет навестить, - сказал вдруг Артём. 

Он убрал руку и откинулся на спинку стула, провоцируя тонкий скрип. 

- И с отцом познакомиться. Скажешь, как удобно будет. Поедем. Познакомимся. А то я тут - зять незваный. 

Руслана задумалась. Надула несколько раз щеки, а затем выдохнула. 

- Это тогда ближе к лету только, когда в отпуск пойдём: ехать далеко, под Архангельск. 

Ночь текла медленно, лениво. На кухне гудел холодильник, визжали трубы в туалете, мирно сопела Юлька в своей комнате. Спальня Русланы тогда наполнилась звуками поцелуев и тихого хихиканья, которое скрывали одеялом, натягивая то до самой макушки. Всё до ужаса привычно, но чувствовалось иначе. 

Утро ворвалось в жизнь жирным запахом яичницы, душистого чая, скрипом кровати и едва ощутимым прикосновением к плечу. 

- Эй, - голос у Артёма был тихим, заставляющим не проснуться и броситься на подвиги, а лишь потянуться, кокетливо улыбнуться. - Вставай, засоня. Завтрак готов.

Руслана в ответ замычала и, не оглядываясь, похлопала ладонью по соседней половине дивана. 

Матрас под чужим телом проскрипел. Женщина даже вздрогнула, готовая провалиться в сон дальше, когда горячее дыхание опалило ушную раковину. 

- Я уже звонил родителям. За город. Ждут, - томным голосом выдал Артём. - Так что подъём, Геремеева. Командирша твоя спит, а нам собираться надо. 

Руслана уселась на диване. Взглядом исподлобья несколько мгновений буравила Артёма, а затем вдруг отвернулась, принимаясь кутаться в одеяло, накидывая его сверху на плечи как пальто. 

- Где-то форточка...? 

Фраза оборвалась, когда в руки заботливо вложили ещё горячую кружку ароматного чая. В воздухе закружился запах мяты, сладости - совсем как в детстве в гостях у бабушки, не хватало только блинчиков или пирогов. 

- На, держи. Согреешься. А то вчера окно открывали, сейчас, небось, всё повыдувало. 

Женщина поморщилась, вспоминая вчерашнюю ночь - это же надо было набраться наглости и сделать это прямо на кухне. «Совсем с ума сошла!» - возмутилась мысленно Руслана. «А если бы Юлька зашла?» - едва заметно кивнула, давая слово больше никогда. 

- Родители всё, ждут нас. Мать вовсю уже готовит, поди, как на убой.

- Надо не забыть шарлотку, - пробормотала Геремеева, делая небольшой глоток. 

Мужчина подсел ближе. Колени столкнулись, но никто не спешил убирать. Ехать никуда не хотелось, гораздо важнее было греться вот так, жевать яичницу, а потом валяться в обнимку пока бы не прибежал ребёнок. 

Пальцы Артёма скользнули по тонкому запястью Геремеевой и кожа мгновенно покрылась мурашками. 

- Юльку будить будем. Она обрадуется. Там у родителей куры, собака. Она такого не видела, наверное.

- Она сама скоро проснётся - режим у неё, - женщина усмехнулась, вспоминая прерванный сон на выходных днях этой маленькой непоседой. - А насчёт животных... Кур видела, а вот к собаке у родителей мы её не пускаем: злой, старый. 

Руслана подставила лицо под мимолётный поцелуй в висок и почти сразу уткнулась мужчине в шею носом.  

- Давай, командовать пора. А то я сейчас с тобой зафлиртую, и мы никуда не уедем. А мать мне потом голову открутит, что не привёз. 

- А может я этого и добиваюсь? - женщина вильнула плечом и лямка поползла вниз, обнажая предплечье. 

Артём засмеялся, устоял. Поднялся с кровати, выдавливая из пружин натужный скрип. Загремели тарелки, из соседней комнаты послышалось недовольное бормотание - квартира заворочалась, проснулась окончательно вместе с её обитателями. 

- Я пока посуду уберу, ты одевайся. Потом Юльку будить будем. И поехали. Знакомиться.

Он вышел из спальной. Босые ноги зашлепали по полу, зашумела вода и тонкий голосок с порога объявил: 

- Я есть хочу! 

Уже через час машина медленно скользила по дороге, уносясь всё дальше от шумного ржавого Северодара навстречу чистому воздуху, который всё равно отдавал рыбой и морем. Лес здесь становился гуще, остановок меньше и всё казалось, что цивилизация где-то очень далеко. 

Руслана смотрела в окно и в груди разливалось знакомое теплое чувство - я еду домой. Да, пусть там ждали совершенно незнакомые люди, однако, что-то манило так ласково, нежно. 

- Мать обещала курник свой фирменный испечь, - нарушил тишину Артём. 

Геремеева повернула голову, посмотрела на мужчину. В его движениях чувствовалось то самое нелепое мальчишеское волнение перед важной контрольной или первым свиданием с девочкой. 

- Вот как, - пробормотала Руслана, пытаясь скрыть улыбку. - Надо будет попросить рецепт. 

- Скажет, что я тебя не кормлю, что ты худая, что надо срочно откармливать. Ты не обижайся, она такая. Любовь у неё через еду выражается.

Женщина тихо фыркнула, не в силах скрыть смешок. 

- А разве не я тебя кормить должна? Как же это: «Путь к сердцу мужчины лежит через желудок»? 

Они замолчали. Этой минутной заминки было достаточно, чтобы Руслана глянула в зеркало заднего вида, проверяя Юльку. 

Девочка мирно сопела на заднем сидении. Она ещё не догадывалась как всё круто поменялось прошлой ночью и что, возможно, теперь у неё станет на одну бабушку и дедушку больше. 

- Отец шумные встречи не любит, но он рад будет. Просто молча. Ты не думай, что он не рад, он просто... такой. Из тех, кто лучше молотком объяснит, чем словами.

Дом Виноградовых скромно выглянул из-за поворота. Небольшой, но ухоженный, он изучал гостей глазницами окон с резными наличниками, напоминавшими тонкое кружево. Невысокий заборчик, за которым виднелся садик - весной здесь особенно приятно сидеть на крыльце и наслаждаться вечерами книгой в кресле. Дым вился в небо, создавая ощущение тепла, уюта. 

На крыльце уже ждали. Мать Артёма забавно вытягивала шею, высматривая каждую проезжающую машину и лицо её озарилось улыбкой, облегчением, когда у калитки остановилась та самая. 

- Приехали! - её радостный молодой голос разнесся по двору, отражаясь эхом от каждой поверхности. 

Хозяйка быстро обтёрла руки об фартук и тут же кинулась навстречу сыну, гостям. 

- А я уж думала, вы заблудились!

Задняя дверь машины открылась ещё до того, как Юлька успела спросить кто это и куда они вообще приехали. 

- Ой, какая красавица! - раздалось восторженное. 

Юля комплимента не оценила. Засопела и стала выкарабкиваться с заднего сидения, зачем-то уложившись на живот. Сперва опустила ноги, а затем шмякнулась и вся. Тут же захрустела по снегу, прибиваясь к Руслане. 

- Что надо сказать? - поинтересовалась Геремеева, чувствуя, как начало гореть лицо от волнения, от привычного недовольного взгляда дочери и шёпот Артёма на ухо совсем не ободрил. - Здравствуйте. 

Юлька повторила тонко, почти неслышно и сильнее прижалась к бедру. Пришлось подтолкнуть, чтобы прошла к калитке, а не осталась упрямо у машины. 

Из-за угла показался мужчина. Совсем такой каким его описывал Артём - молчаливый, с большими мозолистыми руками, но тёплым взглядом - не тот набор, который ждешь от отца майора, следователя по особо тяжким делам. 

- Проходите, - сказал он негромко. - В доме тепло. Чайник 

Юлька, тем временем, оказалась в заботливой атаке бабушки. Девочку буквально наглаживали как котёнка и та пыталась сопротивляться, но в силу роста и возраста получилось не очень. В глазах застыло жалобное: «Помогите!», над которым оставалось только незаметно посмеиваться. 

- Я волнуюсь, - прошептала Руслана, поглядывая за дочерью, но Артёма ничего не смущало. 

Ладонь мужчины обвилась вокруг талии и он прижал Геремееву ближе. 

- Знакомьтесь, это Руслана. Моя... - он запнулся и женщина была готова ляпнуть что угодно, чтобы прийти на помощь. - ...женщина. И Юлька. 

Девочка воспользовалась взрослой заминкой и тут же вцепилась в Артёма как в спасательный круг. 

- Моя... наш ребёнок. В смысле, я хочу, чтобы она стала моим ребёнком. Если получится. 

Взгляд больших удивлённых глаз стрельнул в Виноградова и сердце забилось так часто, что стало плохо. «Ты...» - додумать не могла. Всё в голове путалось, заставляя щёки наливаться таким жаром, что пот заструился от затылка по шее. 

- Дочка, - мать Артёма подошла ближе и уже в следующее мгновение сжала Руслану в неловких объятиях. - Как же мы вас ждали. Как ждали. 

Отец ограничился рукопожатием, но и в нём чувствовалась скромная мужская радость, принятия в семью, в свой дом, а не банальная вежливость. 

- Кто это? - требовательно зашептала Юлька, теребя Артёма за руку. 

Его подбородок опустился Руслане на плечо и женщина вздрогнула. Сердце всё ещё продолжало часто биться и голос получился хриплым, почти беззвучным. 

- Да, пойдёмте. Я помогу. 

Юлька засеменила рядом. 

- Кто это? - завопила она, оттягивая пальцы Артёма. - И что такое куник?