Февраль в Токио выдался холодным, сухим и ясным — редкая погода для этого времени года, когда обычно небо затянуто серой пеленой, а с океана тянет сыростью и промозглым ветром. Ира сидела на подоконнике своей временной квартиры в районе Акасака, прижимаясь спиной к ледяному стеклу, и смотрела, как за ним медленно зажигаются огни вечернего города — миллионы крошечных солнц, рассыпанных по бесконечным улицам, уходящим за горизонт.

Квартира была маленькой, тесной, совсем не княжеской — две комнаты с низкими потолками, татами в гостиной, крошечная кухонька, где едва помещалась раковина и плита на две конфорки. Священная Дружина сняла её для своих агентов на полгода, и Ира уже успела привыкнуть к этому пространству, к его аскетичному минимализму, к шороху сёдзи за спиной и запаху сушёной рыбы, проникающему с улицы из соседней лавки.

На коленях у неё лежал раскрытый ноутбук — громоздкий, тяжёлый, с тусклым экраном и вечно заедающей клавиатурой, — но она смотрела не на него. В руке она держала телефон. Маленький, серебристый, кнопочный, с крошечным чёрно-белым экраном, на котором помещалось ровно три строчки текста. Тот самый, что Хито всучил ей на прошлой неделе со словами «так проще», и она тогда закатила глаза, но телефон взяла. И теперь сидела на подоконнике, смотрела на экран и ждала.

Сообщение пришло ровно в семь вечера — минута в минуту, как он и обещал. Короткое, сухое, без намёка на эмоции:

[Сегодня был долгий день. Совет министров. Три часа обсуждения бюджета. Хочу умереть]

Ира усмехнулась, откинула голову назад, ударившись затылком о стекло. Три часа обсуждения бюджета. Бедный. Набрала ответ, нажимая на крошечные кнопки кончиками пальцев, медленно, с проклятиями в адрес японских инженеров, которые явно проектировали телефоны для людей с детскими руками:

[Мечты сбываются. Попроси кого-нибудь убить. У тебя ж целый синоби при дворе]

Отправила. Замерла, глядя на экран. Телефон пиликнул через минуту:

[Синоби охраняют, а не убивают. Разница есть. Как прошёл твой день?]

[Скучала по тебе. Потом забыла. Потом снова скучала. Круговорот скуки в природе]

Пауза. Длинная, томительная. Ира уже решила, что переборщила, что он там, в своём императорском дворце, среди этих бесконечных церемоний и ритуалов, читает её сообщение и хмурится, и думает, что она слишком много себе позволяет. Но телефон снова ожил:

[Ты невыносима]

[Знаю]

Ира представила, как он сейчас сидит в своём кабинете — огромном, холодном, с видом на императорский сад, — в этом неизменном пиджаке и с этими дурацкими очками, и читает её сообщения с непроницаемым лицом, за которым прячется улыбка. Она научилась видеть эту улыбку. За два месяца — научилась.

За окном дождь усилился — мелкий, противный, тот самый, что бывает только в токийские февральские вечера, когда кажется, что сырость пробирается сквозь стены, сквозь кожу, сквозь кости, оседая где-то внутри тягучей тоской. Ира зябко повела плечами, но с подоконника не слезла — нравилось ей здесь сидеть, смотреть на город, чувствовать себя частью этого огромного муравейника и одновременно — бесконечно далёкой от всего.

Телефон пиликнул снова:

[Чем занята?]

Она посмотрела на экран, потом на свои босые ноги, на кимоно, распахнувшееся на груди, на пустую чашку из-под крови на столике у футона. Набрала:

[Сижу на подоконнике. Пью кровь. Смотрю на дождь. Думаю о тебе. Вру, не думаю. Думаю, какой ты зануда со своим бюджетом]

[Я не зануда. Я ответственный]

[Это одно и то же]

[Ты жестока]

[Ты это во мне любишь]

Пауза. Ира уже знала эти паузы — он там, во дворце, среди бумаг и докладов, среди бесконечных обязанностей и ритуалов, останавливался и просто смотрел на телефон. Представлял её. Представлял их. Она видела это по тому, как менялось его лицо в те редкие моменты, когда они встречались — как исчезала маска, как появлялось что-то живое, тёплое, настоящее.

Она закусила губу, глядя на экран. Пальцы зависли над кнопками. Ответить честно — значит открыться, показать, что под всей этой бронёй из колкостей и сарказма есть что-то другое. Не ответить — значит снова спрятаться, сделать вид, что ничего не было.

Ира выдохнула. Посмотрела в окно, на дождь, на огни, на своё отражение в тёмном стекле — рыжие волосы, бледное лицо, глаза, в которых страх и надежда перемешались в какую-то невозможную смесь.

Телефон молчал долго. Очень долго. Ира уже начала жалеть, уже придумывала, как перевести всё в шутку, как сделать вид, что это был очередной стёб, что ничего серьёзного она не имела в виду. Но телефон пиликнул:

[Хочу тебя всю сейчас]

Ира смотрела на экран и чувствовала, как по телу пробегает дрожь. Не от холода — от этих слов, от их прямоты, от того, как они ударили прямо в живот, заставляя сердце биться быстрее, а дыхание — сбиваться.

[Не можешь. Ты во дворце. Я в своей клетушке. Между нами полгорода и куча охраны]

[Знаю. Но это не мешает мне хотеть]

[И что ты делаешь, когда хочешь?]

[Думаю о тебе]

[И?]

[Думаю о тебе. О том, что сделаю, когда доберусь]

Она закусила губу. Пальцы дрожали, когда она набирала ответ:

[И что ты сделаешь?]

Отправила и замерла. Телефон пиликнул почти сразу:

[Привяжу тебя к кровати, чтобы не дёргалась]

Ира перестала дышать. Прочитала ещё раз. Потом ещё. Слова жгли экран, жгли пальцы, жгли где-то глубоко внутри.

[Чем?]

[Твоим поясом от кимоно. Он шёлковый, не натрёт]

[А если я не дамся?]

[Дашься. Ты всегда даёшься]

[Самоуверенный]

[Внимательный. Я вижу, как ты смотришь, когда я беру контроль. Тебе это нравится]

Она откинула голову на стекло, закрыла глаза. Он был прав. Чёрт бы его побрал, он был прав.

[Допустим, привязал. И что дальше?]

За окном дождь всё лил, заливая стёкла, скрывая город за серой пеленой.

Ира сидела на подоконнике, поджав одну ногу под себя, вторую спустив вниз, и кимоно совсем распахнулось, открывая бледную кожу от ключиц до самого низа живота. Она не замечала холода — внутри всё горело. Свободная рука сама легла на бедро, пальцы скользнули по внутренней стороне, чувствуя, как дрожит кожа, как мурашки бегут вверх, к тому месту, где уже всё ныло от желания.

Телефон пиликнул снова. Новое сообщение:

[Ты там? Или уже кончаешь без меня?]

Ира усмехнулась, но усмешка вышла кривой, сбитой — дыхание перехватывало от каждого нового слова. Она набрала ответ, нажимая на кнопки дрожащими пальцами:

[Читаю. Представляю. Дышу через раз]

Отправила и замерла, глядя на экран. Ответ пришёл почти мгновенно:

[Раздвинь ноги]

Она послушалась. Медленно, чувствуя, как шелк кимоно скользит по коже, раздвинула бёдра шире, упёрлась ступнёй в подоконник, открывая себя полностью. Между ног уже было влажно — так влажно, что она чувствовала это даже сквозь ткань, чувствовала, как липко и жарко там, внизу. Пальцы сами потянулись туда, но она остановила их, заставила ждать.

Телефон пиликнул:

[Какая ты сейчас?]

Она набрала, кусая губу:

[Голая под кимоно. Сижу на подоконнике. Ноги раздвинуты. Хочу тебя так, что сводит живот]

[Потрогай себя. Медленно. Я хочу знать, что ты чувствуешь]

Ира закрыла глаза. Пальцы скользнули вниз, по животу, ниже, туда, где кожа уже горела от нетерпения. Провела по складкам — медленно, как он просил, — чувствуя, как всё там набухло, как пульсирует клитор под подушечками пальцев, как влажно и горячо внутри. Она закусила губу, чтобы не застонать вслух, но звук всё равно вырвался — тихий, сдавленный.

[Мокро. Очень мокро. Течёт по пальцами]

[Вкусно?]

Она поднесла пальцы к губам, лизнула, чувствуя солоноватый вкус собственного возбуждения.

[Солёное. Твоё любимое]

[Хочу пить тебя. Часами. Пока не начнёшь умолять остановиться]

От этих слов внутри всё сжалось в тугой узел. Ира задвигала пальцами быстрее, сильнее, нажимая на клитор, чувствуя, как тело выгибается навстречу собственной руке. Телефон пиликнул — новое сообщение, — но она не могла оторваться, не могла остановиться, потому что волна уже поднималась, уже накрывала с головой.

Она кончила с тихим всхлипом, зажимая себе рот свободной рукой, чувствуя, как мышцы сжимаются в сладкой судороге, как по пальцам течёт, как сердце колотится где-то в горле. Несколько секунд она просто сидела, тяжело дыша, прижимаясь лбом к холодному стеклу, чувствуя, как по телу разливается тепло.

Потом вспомнила про телефон. Экран светился — два новых сообщения. Она открыла первое:

[Ты где там?]

Второе:

[Как же я тебя хочу. Какое у тебя сейчас выражение лица? Хочу его представить]

Ира улыбнулась криво, вытирая пальцы о кимоно. Набрала ответ:

[Запрокинутое. Глаза закрыты. Рот открыт. Волосы липнут к вискам]

[Хочу поцеловать тебя такой. Пьяной от оргазма. Слизывать пот с твоей шеи]

Она представила это так ярко, что волна желания накатила снова — слабее, но всё ещё ощутимо. Пальцы снова потянулись вниз, но она заставила себя ждать, дразнить себя, растягивать удовольствие.

[А что бы ты сделал потом?]

[Потом? Я бы развернул тебя. Посадил на подоконник спиной к стеклу. Раздвинул бы твои ноги шире. И вошёл бы. Медленно. Так медленно, что ты бы сошла с ума]

Ира застонала вслух — громко, забыв про соседей. Пальцы снова скользнули вниз, но на этот раз она не стала дразнить себя — вошла сразу, двумя пальцами, чувствуя, как внутри всё сжимается вокруг них, как влажно и горячо, как хочется большего.

[Вхожу в себя двумя пальцами. Представляю, что это ты. Что ты глубже. Что ты жёстче]

[Я бы не был нежным. Ты же знаешь. Я бы трахал тебя так, чтобы ты кричала. Чтобы завтра не могла ходить]

[Хочу этого]

[Знаю. Поэтому я и делаю это с тобой]

Она двигала пальцами внутри себя быстро, ритмично, чувствуя, как нарастает напряжение, как тело снова выгибается навстречу. Другой рукой она массировала клитор — жёстко, почти грубо, как он любил, как она любила, когда он это делал.

Потом взяла телефон. Новое сообщение:

[Ты там?]

[Здесь. Ног нет. Рук тоже. Вообще ничего нет]

[А что есть?]

[Удовлетворение. И голод. Снова голод]

[Я тоже голоден. Сижу, смотрю на телефон, и мне мало]

[А что бы ты хотел ещё?]

[Хочу, чтобы ты была здесь. Чтобы я мог трахать тебя всю ночь. Чтобы ты уснула подо мной, а утром проснулась от того, что я снова в тебе]

Ира закусила губу. Между ног снова запульсировало — тело не уставало хотеть, несмотря на два оргазма подряд. Упыриная регенерация, упыриное либидо, упыриная ненасытность.

[Я бы не дала тебе спать, я бы извела тебя. Трахалась, пока не кончится рассвет]

[Я знаю]

Она посмотрела на экран, на слово «люблю», и внутри что-то дрогнуло. Но она не стала думать об этом — не сейчас, не в этом состоянии, не когда тело всё ещё горело от пережитого.

Февраль в Токио выдался холодным, сухим и ясным — редкая погода для этого времени года, когда обычно небо затянуто серой пеленой, а с океана тянет сыростью и промозглым ветром. Хито сидел в своём кабинете в императорском дворце, откинувшись на спинку массивного кожаного кресла, и смотрел на телефон так, будто от этого взгляда зависела судьба империи. Впрочем, судьба империи его сейчас волновала меньше всего.

Кабинет тонул в полумраке — он специально не зажигал верхний свет, только настольная лампа с зелёным абажуром отбрасывала круг мягкого света на стол, оставляя углы комнаты в глубокой тени. В этой тени, в этой тишине, в этом запахе старой бумаги и полированного дерева легче было думать о ней. Представлять её там, в её маленькой квартирке в Акасаке, на её дурацком подоконнике, в её распахнутом кимоно. Представлять, что он мог бы сделать с ней, если бы не эти проклятые стены, не эта проклятая охрана, не этот проклятый долг.

На столе громоздились бумаги — доклады, отчёты, проекты бюджета, те самые, которые он обсуждал сегодня с советниками три бесконечных часа. Они лежали нетронутыми, забытыми, потому что всё, что мог видеть Хито, — это крошечный экран телефона, на который одно за другим приходили её сообщения. Каждое пиликанье отзывалось в паху острой пульсацией, заставляло сердце биться быстрее, а пальцы — дрожать над кнопками.

Он сидел в кресле, расстегнув пиджак, ослабив галстук до такой степени, что тот болтался где-то на груди, с распущенными волосами — длинная чёлка падала на глаза, но он не убирал её, привык за почти девяносто лет. Рубашка была мята, рукава закатаны до локтей, обнажая бледные предплечья с едва заметными венами. Он знал, что выглядит неподобающе для наследника престола, что камердинер, если зайдёт, ужаснётся, что охрана за дверью наверняка переглядывается и строит догадки. Ему было плевать. Впервые за долгие годы — плевать.

Потому что телефон пиликнул снова, и на экране высветились её слова:

[Лежу голая. Под одеялом. Рука между ног. Пальцы внутри. Медленно. Представляю, что это ты]

Хито зажмурился на секунду, чувствуя, как член дёргается в брюках, наливаясь кровью до боли. В кабинете было тихо — только часы на стене мерно отсчитывали секунды, где-то за окном шумел ветер в ветвях столетних сосен, да редкие машины проезжали по дороге за дворцовой стеной. Он открыл глаза, посмотрел на свои руки — тонкие, аристократичные, с длинными пальцами, которые умели подписывать указы и сжиматься в кулаки. Сейчас они дрожали.

Он расстегнул брюки, освобождая член — напряжённый, пульсирующий, готовый. Обхватил ладонью, провёл вверх-вниз, раз, другой, чувствуя, как по телу разливается жар. Кожа головки была горячей, на кончике выступила капля смазки, и он размазал её большим пальцем, зашипев сквозь зубы.

Другой рукой набрал ответ:

[Где именно пальцы? Как глубоко?]

Отправил и замер, не переставая двигать рукой. Член в ладони пульсировал в такт сердцебиению, и Хито представил, что это не его рука, а её — узкая, горячая, с острыми ногтями, которыми она любила царапать ему спину. Представил так ярко, что на секунду забыл, где находится.

Телефон пиликнул:

[Два пальца. Вошли по самую ладонь. Сжимаюсь вокруг них. Представляю, что это твой член. Что ты глубже. Что ты жёстче]

Он застонал — тихо, сдерживаясь, потому что за дверью стояла охрана, потому что стены здесь были тонкими, потому что нельзя, нельзя, нельзя. Но стон всё равно вырвался, сдавленный, хриплый, почти звериный.

[Я бы трахнул тебя жёстко]

Он набирал, с трудом попадая по кнопкам.

[Без прелюдий. Без нежностей. Просто вошёл бы и трахал, пока ты не начнёшь орать]

[А если бы я не орала?]

[Орала бы. Я бы заставил]

[Как?]

Он усмехнулся, представив это. Представил, как она лежит под ним — связанная, беспомощная, с этим своим дерзким взглядом, который даже в такой ситуации не теряет вызова.

[Я бы держал тебя за горло. Слегка. Чтобы ты чувствовала. Чтобы знала, кто здесь главный. И трахал бы медленно. Глубоко. До упора. Чтобы каждый толчок отдавался в матке]

[А если бы я кусалась?]

[Кусайся. Я люблю, когда ты кусаешься]

Он усилил темп, чувствуя, как приближается оргазм. Член в руке был мокрым от смазки, головка набухла до предела, и каждое движение отдавалось сладкой болью.

[Потом я бы развернул тебя. На живот. Задрал бы твой зад и вошёл снова. Пока ты не начнёшь умолять остановиться]

[Я не умоляю]

[Умоляешь. Я слышал]

Она не ответила. Он ждал, сжимая член, чувствуя, что ещё немного — и всё. Телефон пиликнул/

В глазах потемнело на секунду, и он откинул голову назад, тяжело дыша, чувствуя, как по телу разливается удовлетворение — и тут же, следом, новый голод.

Телефон пиликнул. Её сообщение:

[Ты меня убил]

Он усмехнулся, вытирая руку о платок, который достал из кармана пиджака.

[Ты меня — тоже. Сижу в кресле, весь липкий, и смотрю на бумаги, которые надо подписывать]

[Бедный будущий император]

[Бедный. Приезжай, пожалей]

[Завтра. Обещаю]

[А сегодня?]

[Сегодня — только телефон. И мои пальцы. И твои слова]

Он посмотрел на экран, на эти слова, и внутри снова запульсировало — тело не уставало хотеть.

[Хочешь ещё?]

[Всегда. Ты же знаешь]

[Тогда расскажи, что бы ты сделала со мной. Если бы я был там]

Пауза. Он ждал, глядя на экран, сжимая в пальцах телефон.

[Я бы связала тебя]

[Твоим же галстуком. Привязала бы к кровати. И села сверху]

Он замер. Член снова дёрнулся, наливаясь кровью.

[И что дальше?]

[Дальше я бы мучила тебя. Долго. Входила бы медленно, почти выходила, снова входила. Дразнила. Смотрела, как ты сходишь с ума]

[А если бы я просил?]

[Ты бы просил. Ты всегда просишь. Потом]

[И что бы ты сделала?]

[Заставила бы умолять громче. А потом — дала бы. Но не сразу. Только когда ты сломаешься]

Он застонал сквозь зубы, снова обхватывая член рукой. Мокрый, твёрдый, готовый.

[Ты жестокая]

Он двигал рукой быстрее, представляя это — она сверху, с этим её лисьим прищуром, с рыжими волосами, разметавшимися по плечам, с губами, прикушенными в усмешке. Представлял, как она опускается на него медленно, мучительно медленно, и смотрит, как он теряет контроль.

[Хито]

[М?]

[Я хочу, чтобы завтра ты меня выпорол]

Он замер. Перечитал. Снова.

[Что?]

[Выпорол. Ремнём. Чтобы остались полосы]

[Ты серьёзно?]

[Я никогда не была серьёзнее]

Он смотрел на экран и чувствовал, как член пульсирует в руке. Представил это — она, перегнутая через кресло, с задранным кимоно, с бледной кожей, на которой расцветают красные полосы. Её стоны. Её ругательства. Её пальцы, вцепившиеся в подушку.

[Сколько ударов?]

[Десять. Для начала. А потом — сколько скажешь]

[А если я скажу двадцать?]

[Скажешь — сделаешь]

Он зарычал — по-звериному, по-упыриному, чувствуя, как оргазм накрывает с головой. Кончил в руку, в брюки, в кресло — не разбирая куда, просто отдаваясь волне, представляя её, представляя завтра, представляя всё, что он с ней сделает.

Несколько минут просто сидел, тяжело дыша, глядя в потолок. Потом взял телефон:

[Ты меня убьёшь когда-нибудь]

[Надеюсь. Приятной смертью]

[Завтра. Ремень. Двадцать ударов. И не смей жаловаться]

[Не буду. Я же просила]

[Дура]

[Твоя дура]

Он улыбнулся в темноте, вытирая руку платком. За окном начинал брезжить рассвет — серый, холодный, февральский. Где-то в саду запели первые птицы, глупые, не понимающие, что зима ещё не кончилась. Хито сидел в кресле, смотрел на телефон и не хотел, чтобы эта ночь заканчивалась.

[Хито]

[М?]

[Скоро утро]

[Знаю]

[Тебе на работу]

[Знаю]

[А мне — спать]

[Знаю]

[Ты будешь скучать?]

Он посмотрел в окно, на серое небо, на фонари, которые уже начинали гаснуть.

[Буду. Уже скучаю]

[Я тоже. Но зато скоро вечер]

[Завтра я приду]

[С ремнём?]

[С ремнём. С верёвками. С наручниками. С чем скажешь]

[Просто с собой. Остальное приложится]

Он улыбнулся — широко, по-настоящему, той улыбкой, которую не мог контролировать.

[Договорились]

Она не ответила. Он ждал минуту, две, пять. Потом телефон пиликнул:

[Я засыпаю. Спокойной ночи, император]

Хито посмотрел на эти слова, потом перевёл взгляд на окно, за которым разгорался новый день. Встал, подошёл к умывальнику за ширмой, вымыл руки, привёл себя в порядок. Вернулся к столу, сел, взял телефон в последний раз.

[Спокойной ночи, кицунэ. Спи хорошо. Завтра не дам тебе спать вообще]

_{◈ упыри: восточный ветер ◈}

_{✧ эстетика: хищная страсть, лиса и дракон, кровь на скулах, грязь под дождём, очки в металлической оправе}

_{✧ цвета: тёмно-вишнёвый, серебро, чернь, ржавчина, запёкшаяся кровь, мокрый лес}

_{✧ настроение: два хищника в одной клетке — вечная борьба за власть, где поражение слаще победы. Напряжение, которое можно резать ножом. Дикость, спрятанная под масками идеальных аристократов.}

_{✧ детали: длинные рыжие волосы, намотанные на кулак; царапины на спине; полароидные снимки на старом столике; запах можжевельника, табака и дождя}

_{◈ упыри: восточный ветер ◈}

Фильм заканчивался. На экране лес возрождался, люди начинали новую жизнь, Сан и Ашитака оставались вместе. Ира смотрела на титры и думала о том, что, кажется, ей здесь хорошо.

— Хито, — сказала она, когда экран погас и в комнате стало темно.

— М-м?

— Я есть хочу.

Он усмехнулся.

— Серьёзно? После всего, что мы съели?

— Ага. — она потянулась, хрустнув суставами. — Упырям нужно много энергии. Ты должен знать.

— Знаю. — он поднялся, протянул ей руку. — Идём, посмотрим, что там в холодильнике.

Она взяла его руку, поднялась. Халат распахнулся, открывая длинные ноги, и она поймала его взгляд на себе — жадный, быстрый, собственнический.

— Не отвлекайся, — сказала она, запахиваясь. — Сначала еда.

— Потом?

— Посмотрим.

На кухне было темно и прохладно. Хито щёлкнул выключателем — старая люстра под потолком зажглась тусклым жёлтым светом, заливая комнату тёплым полумраком. Ира подошла к холодильнику, открыла дверцу. Холодный воздух пахнул в лицо, заставляя кожу покрываться мурашками.

Внутри было пусто. Ну, не совсем пусто — пара банок с приправами, засохший сыр, начатая бутылка вина. Ира порылась в морозилке, отодвигая замёрзшие пакеты с овощами.

— Есть что-то? — спросил Хито из-за спины.

— Сейчас посмотрю.

Она нащупала в глубине морозилки маленькую пластиковую форму — обычную форму для льда, какие бывают в каждом доме. Только вместо воды в ячейках была замёрзшая кровь. Красные кубики, аккуратные, правильные, поблёскивающие инеем.

— Нашла, — сказала она, доставая форму.

— Сколько?

— Десять кубиков, — сказала она, разглядывая форму на свет. — Ну, одиннадцать, если считать тот, что наполовину. Богатство. Прямо нефтяная вышка.

Он стоял у неё за спиной, опершись рукой о холодильник, и смотрел на тусклый свет, пробивающийся сквозь замёрзшую красную жидкость. В полумраке кухни его лицо казалось вырезанным из тёмного дерева — резкие тени залегли под скулами, глаза блестели тем самым серебряным ободком, который всегда загорался, когда внутри что-то кипело, даже если снаружи всё было спокойно.

— На выходные мало, — сказал он.

Голос звучал ровно, почти лениво, но Ира чувствовала, как под этой ровностью пульсирует то же самое, что и в ней — древнее, тёмное, голодное.

— Маловато, — согласилась она, не оборачиваясь. — Если только не запивать слезами врагов.

— У тебя есть враги под рукой?

— К сожалению, нет. — она вздохнула театрально. — Придётся пить твои.

— Мои слёзы? — он приподнял бровь. — Я не плачу.

— Знаю. — она усмехнулась. — Бесчувственный чурбан.

Замороженные кубики поблёскивали в тусклом свете, и от этого зрелища во рту начало собираться что-то — не слюна, а другое, более древнее, более животное. Она сглотнула, заставляя себя думать о чём-то другом. О том, как пахнет его кожа. О том, как близко он стоит. О том, что его пульс — она слышала его даже через шум дождя за окном — был чуть чаще обычного.

— Нам не хватит, — сказал он.

— Не хватит, — эхом отозвалась она.

Тишина повисла между ними — тяжёлая, густая, почти осязаемая. За окном шумел дождь, барабанил по стёклам, по крыше, по земле. Где-то далеко громыхнуло — гроза всё ещё бродила где-то в горах, не желая уходить. В доме было темно, только тусклый свет из приоткрытого холодильника выхватывал из темноты их лица, их руки, их глаза.

Ира смотрела на красные кубики в форме для льда и думала о том, что голод — это не шутка. Первые сутки ничего. Вторые — раздражительность. Третьи — слабость. А потом начинается то, что упыри не любят обсуждать вслух. То, от чего у нормальных людей волосы встают дыбом.

— Значит, будем экономить, — сказала она, захлопывая морозилку.

Движение вышло резким, почти злым — крышка глухо стукнула, отрезая их от этого ледяного изобилия. — Или найдём другой источник.

— И как ты предлагаешь экономить? — он опёрся плечом о дверной косяк, скрестил руки на груди.

В этой позе было что-то лениво-кошачье, но глаза смотрели цепко, изучающе.

— Пить через день? По половине кубика?

— А что? — она повернулась к нему, прислонившись спиной к холодильнику. — Вариант. Можно разбавлять водой, как бульон. Для вкуса добавить специи.

— Специи, — повторил он. — К крови.

— А ты не пробовал? — она усмехнулась. — Паприка, чеснок, немного базилика. Пальчики оближешь.

— Японцы не едят чеснок с кровью.

— Японцы — может, и нет. А упыри — запросто.

Он фыркнул — коротко, сдержанно, но в этом фырканье слышалось что-то тёплое.

— Ты невыносима.

— Знаю. Поэтому ты меня и терпишь.

Она сказала это с той особенной усмешкой, которую приберегала для самых удачных моментов — кривой, дерзкой, чуть насмешливой. Усмешка тронула уголки губ, заставила блеснуть глаза в полумраке кухни, и она видела, как он на это реагирует. Видела каждую микроскопическую перемену в его лице — то, как дрогнули зрачки, как на секунду расширились, вбирая в себя её образ, как напряглись мышцы под скулами, сдерживая ответную улыбку.

— Терплю? — он приподнял бровь — медленно, лениво, с той особенной грацией, которая была у него во всём. — Я бы сказал, наслаждаюсь.

Слово упало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами. "Наслаждаюсь". Он произнёс это так, будто пробовал на вкус, будто смаковал каждый слог. Ира чувствовала, как от этого слова по спине пробежали мурашки — от затылка вниз, по позвоночнику, до самого копчика.

— Наслаждаешься моими страданиями?

Она подалась чуть вперёд, сокращая расстояние между ними. Халат распахнулся ещё шире, открывая ложбинку между грудей, ключицы, плечи. Она знала, что он видит. Знала, что его взгляд скользит по этим открытым участкам кожи, даже когда он делает вид, что смотрит в глаза.

— Твоими? — он шагнул ближе.

Теперь между ними было не больше полуметра. Она чувствовала тепло его тела даже через прохладный воздух кухни, через ткань халатов, через этот наэлектризованный полумрак.

— Я думал, это я тут страдаю от голода.

— А я? — она ткнула пальцем ему в грудь.

Палец уткнулся в твёрдые мышцы, обтянутые тонкой тканью халата. Под подушечкой она чувствовала жар его тела, ровное, мощное биение пульса. Тук... тук... тук... — редкий, упыриный ритм, который сейчас был чуть чаще обычного.

— Я, по-твоему, сытая?

— Ты, по-моему, всегда голодная. — он перехватил её палец, сжал.

Его рука обхватила её кисть — тёплая, сухая, сильная. Пальцы сомкнулись вокруг её пальца, и Ира чувствовала каждую фалангу, каждое движение, каждую мозоль на подушечках. Большой палец медленно погладил костяшку — взад-вперёд, взад-вперёд, сводя с ума.

— Но не по крови, — закончил он.

Голос его упал на последних словах — низко, хрипло, с той особенной интонацией, которая заставляла всё внутри переворачиваться. Ира смотрела на него и видела, как серебряный ободок в его глазах разгорается ярче, как зрачки расширяются, как на скулах выступают желваки.

— Осторожнее, — она не отняла руку. — А то я решу, что ты флиртуешь.

— Флиртую?

Он усмехнулся — той самой кривой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени. Улыбка тронула уголки губ, приподняла их чуть выше с одной стороны, обнажила край клыка — острого, белого, упыриного.

— Я просто констатирую факты.

Она выдернула руку. Он не пытался удержать.

Пальцы её скользнули по его ладони, задержались на секунду дольше, чем нужно — просто чтобы он почувствовал это тепло, этот контакт, это "почти". А потом она убрала руку, и холод ночного воздуха мгновенно заполнил место, где только что была её кожа. Хито не шелохнулся. Только смотрел на неё — долгим, тяжёлым взглядом, в котором серебряный ободок разгорался всё ярче с каждой секундой.

Ира запахнула халат — движение вышло резким, почти вызывающим. Ткань скользнула по груди, скрывая то, что ещё минуту назад было открыто его взгляду. Но ноги она оставила — длинные, бледные в полумраке кухни, с выступающими ключицами щиколоток и тонкими пальцами, которые только что касались его груди. Пусть смотрит. Пусть мучается.

— Ладно, наследник, — сказала она, вскидывая подбородок.

Голос её звучал ровно, с той особенной насмешливой интонацией, которую она приберегала для самых удачных моментов.

— Что делать будем с этой проблемой?

— С какой именно?

Он опёрся плечом о дверной косяк, скрестил руки на груди. Поза была расслабленной, почти ленивой — нога чуть согнута, голова чуть склонена набок, тёмные глаза смотрят на неё из-под упавшей на лоб чёлки. Но Ира знала это тело слишком хорошо за последние два месяца. Знала, как под этой ленивой расслабленностью напряжены все мышцы, готовые к броску. Знала, как за этим спокойным взглядом пульсирует адреналин, голод, желание. Знала каждую мелочь, каждую деталь, каждую микроскопическую перемену.

— С голодом, — продолжил он, чуть наклонив голову, и чёлка упала ещё ниже, почти закрывая правый глаз. — Или с тобой?

— Со всем сразу. — она повела плечом, поправляя сползающий халат.

Ткань снова предательски сползла, открывая ключицу, плечо, верхнюю часть груди. Она не стала поправлять снова.

— Ты у нас стратег.

— Я бы начал с голода.

— Я бы начала с того, чтобы найти того, кто забыл проверить запасы перед поездкой.

— Я думал, ты проверила.

— Я думала, ты проверил.

Они уставились друг на друга.

В кухне повисла тишина — такая плотная, что её можно было резать ножом. За окном шумел дождь — ровно, монотонно, убаюкивающе. Где-то в лесу ухала сова — глухо, ритмично, как метроном. Где-то в глубине дома поскрипывали старые половицы — то ли ветер, то ли дом вздыхал во сне.

Ира смотрела на него и видела, как под кожей на его виске пульсирует жилка. Редко, мощно, упырино. Но чаще, чем у сытого. Чаще, чем позволяло спокойствие. Голод уже начинал говорить в нём — тихо, пока ещё тихо, но с каждым часом будет громче.

Она чувствовала то же самое. В животе — лёгкое, тянущее, ноющее. В горле — сухость, которую не утолить водой. В кончиках пальцев — странное покалывание, будто они сами искали, к чему бы прикоснуться, во что бы впиться.

— Идиотская ситуация, — сказала она наконец.

— Идиотская, — согласился он.

Голос его звучал ровно, но Ира слышала в нём ту самую хрипотцу, которая появлялась, когда он сдерживал что-то внутри. Когда боролся с собой.

— И что предлагаешь?

— Есть варианты, — сказал он.

— Какие?

— Можно потерпеть до утра. — он пожал плечом — лениво, расслабленно. — Утром дождь кончится, съездим в город.

— До утра мы не дотянем. — она покачала головой. — Ты же знаешь.

— Знаю.

— Тогда что?

Он молчал. Смотрел на неё — долгим, тяжёлым взглядом, в котором было что-то, чему она не могла подобрать названия.

— Можно найти альтернативный источник, — сказала она, не отводя взгляда.

— Какой?

— Ближайшая деревня. — она мотнула головой в сторону окна, за которым шумел лес. — Километров пять вниз по дороге. Там есть люди.

Он замер. Напрягся — всем телом, каждой мышцей. Ира видела, как на скулах выступили желваки, как пальцы, скрещенные на груди, сжались сильнее.

— Нет, — сказал он.

— Почему?

— Ты знаешь почему.

— Люди? — она приподняла бровь, и в этом движении было столько презрения, столько вызова, столько той особенной юсуповской спеси, что любой другой на его месте уже бы попятился. — Мы упыри. Мы пьём кровь. Это наша природа.

Слова упали в тишину кухни, тяжёлые, как камни. Ира смотрела на него в упор, не отводя взгляда, и видела, как меняется его лицо. Как исчезает ленивая расслабленность, как застывают черты, становясь жёстче, острее, почти пугающими. В полумраке кухни, при тусклом свете из приоткрытого холодильника, он казался вырезанным из камня — неподвижный, холодный, чужой.

— Это моя деревня.

Голос его звучал тихо. Очень тихо. Но в этой тишине он казался оглушительным. Каждое слово падало в пространство, как капля раскалённого металла, прожигая всё на своём пути.

— Здесь живут те, кто знал мою бабушку.

Он не двигался. Стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди. Но Ира видела — видела, как напряглись мышцы под тонкой тканью халата, как вздулись вены на шее, как на скулах заходили желваки. Он сжимал челюсть так сильно, что, казалось, зубы сейчас треснут.

Взгляд его — тёмный, тяжёлый, непроницаемый — был устремлён куда-то в прошлое. Ира видела это — как он уходит в себя, в свои воспоминания, в ту часть жизни, куда у неё не было доступа.

— Кто поил меня чаем и кормил рисовыми шариками.

Последние слова он почти выплюнул — с такой горечью, с такой болью, что у Иры на секунду перехватило дыхание. Она смотрела на него и видела не наследника, не принца, не будущего императора. Она видела мальчишку, который когда-то бегал по этому лесу, которого кормили местные бабушки, который был здесь своим.

— Хито...

— Нет.

Он покачал головой — резко, отрывисто, будто отбрасывал саму мысль. Чёлка упала на глаз, но второй — открытый, тёмный, с серебряным ободком, горевшим ярче прежнего — смотрел прямо на неё. В этом взгляде не было просьбы. Не было мольбы. Только сталь.

— Я не буду охотиться на этих людей.

— А если выбора не будет?

Она шагнула ближе. Халат распахнулся, открывая грудь, живот, бёдра, но ей было плевать. Сейчас было не до игр.

— Выбор всегда есть.

Он не отступил. Наоборот — отлепился от косяка, шагнул навстречу. Теперь между ними было не больше полуметра. Она чувствовала его дыхание — частое, горячее, прерывистое. Чувствовала его запах — можжевельник, табак, чистый пот и что-то ещё, дикое, голодное, что просыпалось в нём с каждой минутой.

— Мы пойдём в лес.

— В лес?

— Да.

Он кивнул в сторону окна — резко, уверенно. За мутным стеклом шумел дождь, качались верхушки сосен, где-то далеко ухала сова. Тьма была непроглядной — хоть глаз выколи.

— Там полно зверья. — голос его звучал ровно, но Ира слышала, как под этой ровностью пульсирует голод. — Кабаны, олени, зайцы. Кровь как кровь.

— Зайцы?

Она приподняла бровь, и в голосе её зазвенели привычные колючки. Внутри всё ещё кипело от этого разговора, от его отказа, от той стены, которую он вдруг выстроил между ними. Но показывать это она не собиралась. Ни за что.

— Ты предлагаешь мне, княжне Юсуповой, гоняться за зайцами по мокрому лесу?

— А что, княжны не гоняются?

Усмешка тронула уголки его губ — та самая, кривая, хищная, от которой у неё всегда подкашивались колени. Игра возобновилась. Маски вернулись на место. Но она видела — за этой усмешкой всё ещё пульсировало то, что было минуту назад. Та боль, та сталь, тот отказ.

— Княжны заказывают обед, а не добывают его.

— Ну, — он усмехнулся шире, — сегодня у тебя будет новый опыт.

— Восторг.

Она закатила глаза — театрально, преувеличенно, вкладывая в этот жест всё презрение, на которое была способна. Руки её упёрлись в бока, халат распахнулся ещё шире, открывая длинные ноги, бледные в полумраке кухни.

— Просто мечта всей жизни.

— Рад, что тебе нравится идея.

— Я не говорила, что нравится.

— Но и не отказалась.

Она смотрела на него. На эту его невозмутимую морду, за которой всегда что-то кипело. На то, как он стоял — расслабленно, лениво, делая вид, что ему всё равно. Но глаза — глаза выдавали. В темноте они горели тем самым серебряным обрывком, ярче, чем у неё. Ярче, чем обычно. Голод разгонял кровь быстрее, заставлял зрачки расширяться, зажигал этот древний огонь. На то, как под кожей на виске пульсировала жилка. Редко, мощно, упырино. Но чаще, чем у сытого. Чаще, чем позволяло спокойствие. На то, как пальцы, скрещенные на груди, чуть подрагивали — едва заметно, почти невесомо. Она видела это. Видела каждую мелочь, каждую деталь, каждую микроскопическую перемену.

— Ладно, — сказала она наконец. — Пошли охотиться.

Слова вырвались с выдохом, с усмешкой, с тем особым вызовом, который был между ними всегда.

— Но если я промочу ноги — ты понесёшь меня на руках.

— Договорились. — Хито усмехнулся в ответ. — Если ты поймаешь кабана — я его разделаю.

— А если не поймаю?

— Тогда будем пить твою кровь.

— Остроумно.

— Я старался.

Она фыркнула, развернулась и пошла в комнату — переодеваться. За её спиной он всё ещё стоял, прислонившись к косяку, и смотрел ей вслед. Она чувствовала этот взгляд — на своей спине, на ягодицах, на бёдрах. Тяжёлый, жадный, голодный.

Через пять минут они встретились у двери. Оба в тёмной одежде — джинсы, свитера, куртки. Ира заплела волосы в тугую косу, чтобы не мешали. Хито нацепил свои дурацкие очки — в темноте они были бесполезны, но он без них чувствовал себя голым.

— Готова? — спросил он.

— Родилась готовой.

Он усмехнулся, открыл дверь.

Дождь ударил в лицо — холодный, хлёсткий, злой. Ира зажмурилась на секунду, чувствуя, как капли разбиваются о кожу, стекают по лицу, затекают за шиворот. Рядом Хито уже шагнул в темноту, и она пошла за ним — в лес, в ночь, в эту безумную охоту, которая могла кончиться чем угодно.

Ира зажмурилась на секунду, чувствуя, как капли разбиваются о кожу — мелкие, острые, как тысяча иголок. Вода стекала по лбу, по щекам, затекала в глаза, в рот, за шиворот куртки. Она стояла на пороге, вцепившись пальцами в дверной косяк, и позволяла этому дождю принять себя, смыть всё лишнее, оставить только главное.

Рядом Хито уже шагнул в темноту.

Она видела его силуэт — тёмный, почти неразличимый в этой непроглядной ночи. Только когда молния на миг освещала небо, выхватывая из тьмы верхушки сосен, его фигуру, мокрую куртку, блестящие от воды волосы. Он стоял в двух шагах от крыльца, повернувшись к ней спиной, и ждал.

Ира шагнула следом.

Трава под ногами была мокрой, скользкой, хлюпала при каждом шаге. Кроссовки мгновенно промокли насквозь — она чувствовала, как холодная вода заполняет обувь, обтекает пальцы, поднимается к щиколоткам. Но ей было всё равно. Холод для упырей — не проблема. Проблема была в другом. В том, что где-то там, в этой темноте, бродили звери, чья кровь могла спасти их от голода.

— Держись рядом, — сказал Хито.

Голос его донёсся сквозь шум дождя приглушённо, почти неразличимо. Ира кивнула, хотя знала, что он не видит. Сделала несколько шагов, поравнялась с ним, встала плечом к плечу.

Он был мокрым. Весь. Куртка промокла насквозь, волосы облепили голову, с чёлки постоянно срывались капли, падая на лицо. В свете очередной молнии она увидела его глаза — тёмные, с серебряным обрывком, горевшим ярче обычного. Он тоже чувствовал голод. Он тоже ждал.

— Куда? — спросила она, перекрикивая дождь.

— В лес. — он мотнул головой в сторону чёрной стены деревьев. — Там тропа. Звери выходят к ручью.

— Откуда знаешь?

— Бабушка учила. — он усмехнулся — криво, быстро, но она увидела. — Я тут каждый угол знаю.

Они пошли.

Лес встретил их стеной веток, хлещущих по лицу, и запахом мокрой хвои, прелой листвы, сырой земли. Под ногами хлюпала грязь, корни деревьев то и дело норовили подставить подножку, ветки цеплялись за одежду, царапали руки. Ира шла за Хито, почти не видя его в этой темноте, только чувствуя его присутствие рядом.

Иногда их руки соприкасались — случайно, в движении. И каждый раз от этого прикосновения по телу пробегала дрожь, не имевшая никакого отношения к холоду. Его кожа была горячей даже под ледяным дождём. Горячее, чем должна быть. Голод разгонял кровь быстрее.

Они вышли к ручью через полчаса.

Ира не знала, как он ориентировался в этой тьме, но он привёл их точно. Ручей шумел где-то слева — вода неслась по камням, бурлила, пенилась. Дождь смешивался с этим шумом, создавая какофонию звуков, в которой невозможно было различить ничего.

Хито остановился. Поднял руку — знак "замри". Ира замерла, прислушиваясь.

Сначала ничего. Только дождь, только ветер, только вода. А потом — треск веток где-то впереди. Тяжёлый, грузный. Кто-то большой пробирался сквозь лес.

— Кабан, — выдохнул Хито ей в ухо, наклоняясь так близко, что она почувствовала его дыхание на мокрой коже. — Один. Крупный.

— Вижу.

Она действительно начала различать в темноте тень — огромную, чёрную, двигающуюся медленно, но уверенно. Кабан шёл к ручью, на водопой, не подозревая, что в этой ночи есть кто-то ещё.

— Как берём? — спросила она шёпотом.

— С двух сторон. — он показал жестами — она пойдёт слева, он справа. — Заходим одновременно. Бьём в шею.

— Оружие?

— Руки.

Она усмехнулась. Конечно, руки. Упыри не нуждались в оружии, когда дело касалось охоты. Когти, зубы, скорость — всё, что нужно.

Они разошлись.

Ира двигалась бесшумно — навык, который она оттачивала годами, хотя никогда не применяла в деле. Каждый шаг был выверен, каждое движение просчитано. Ветки не хрустели под ногами, листья не шуршали. Она была тенью среди теней.

Кабан замер у воды, прислушиваясь. Животное чувствовало опасность — она видела, как напряглись его бока, как дрогнули уши. Но было поздно.

Она прыгнула первой.

Или он? Она не знала. Они вонзились в кабана одновременно — с двух сторон, как и договаривались. Её пальцы нашли шею, рванули шкуру, мясо, артерии. Горячая кровь хлынула на руки, на лицо, в рот.

Ира пила. Жадно, торопливо, не чувствуя ничего, кроме этого солёного, металлического вкуса, который возвращал жизнь, силу, ясность. Рядом пил Хито — она слышала его жадные глотки, видела, как его пальцы сжимаются на шее зверя.

Кабан дёрнулся раз, другой — и затих.

Они пили ещё несколько секунд, а потом одновременно оторвались. Стояли друг напротив друга, тяжело дыша, с лицами, залитыми кровью, с глазами, горевшими серебром.

— Неплохо, — выдохнул Хито.

— Для первого раза — сойдёт. — она усмехнулась, слизывая кровь с губ.

Дождь смывал с них остатки, смешиваясь с кровью, стекая на землю красными ручьями. В свете молнии Ира увидела его — стоящего напротив, с окровавленным лицом, с разорванной курткой, с этим безумным блеском в глазах.

— Что? — спросил он, заметив её взгляд.

— Ничего. — она мотнула головой. — Просто думаю, что ты даже с кровью на морде выглядишь как император.

— А ты — как княжна. — он усмехнулся. — Кровожадная.

— Есть немного.

Она подошла к ручью, наклонилась, зачерпнула ледяную воду, умылась. Рядом опустился Хито, делая то же самое. Вода смывала кровь, но не могла смыть то, что случилось между ними в этот момент.

Ира фыркнула, плеснула в него водой. Движение вышло быстрым, почти кошачьим — она зачерпнула полную горсть ледяной воды из ручья и швырнула в него, не целясь, просто чтобы разрядить то странное напряжение, что повисло между ними после охоты. Вода разлетелась серебряными брызгами в свете очередной молнии, осела на его куртке, на лице, смешиваясь с остатками крови, которые ещё не смыл дождь.

Он увернулся, но не совсем. Часть воды всё же попала на лицо — Ира видела, как капли стекают по его скулам, по подбородку, срываются с кончика носа. Он замер на секунду, прикрыв глаза, а когда открыл их — в них горел тот самый огонь, который она знала слишком хорошо.

— За это ты ответишь, — сказал он, утираясь тыльной стороной ладони.

Движение вышло медленным, почти ленивым, но в нём чувствовалось что-то опасное. То самое, от чего у неё внутри всё сжималось в тугой, пульсирующий узел.

— Чем? — она усмехнулась, вкладывая в усмешку весь вызов, на который была способна. — Заставишь поймать ещё одного кабана?

— Нет.

Он шагнул ближе. Один шаг. Второй. Теперь между ними было не больше полуметра. Дождь хлестал по лицам, по сплетённым ветвям над головой, по земле под ногами. Вода стекала по его волосам, по её щекам, смешиваясь с кровью, с дождём, с этим безумным моментом.

— Я придумаю что-нибудь поинтереснее.

Голос его звучал низко, с той особенной хрипотцой, которая появлялась только когда они оставались наедине. Когда маски спадали. Когда он позволял себе быть настоящим.

— Например?

Ира не отступила. Стояла, глядя ему в глаза, чувствуя, как дождь барабанит по плечам, как ветер треплет мокрые волосы, как внутри закипает что-то древнее, дикое, неконтролируемое.

— Например...

Он наклонился к её уху. Медленно. Очень медленно. Так медленно, что она успела сосчитать удары своего сердца — раз, два, три, четыре. Так медленно, что успела передумать все мысли на свете и не передумать ни одной.

Его губы оказались в миллиметре от её уха. Она чувствовала его дыхание — тёплое, прерывистое, смешанное с запахом крови и дождя. Чувствовала, как его грудь почти касается её груди. Чувствовала, как мир сжимается до одной точки — до него.

— Я покажу тебе, что бывает с теми, кто плещется водой в будущего императора.

Шёпот его прозвучал прямо в ухо, вибрацией отдаваясь в затылке, в позвоночнике, в самой глубине. Ира вздрогнула — всем телом, от макушки до пят. Мурашки побежали по коже, не имея никакого отношения к холоду.

— Интересно.

Она не отстранилась. Наоборот — чуть повернула голову, так что её губы оказались в опасной близости от его губ.

— И что же?

— Увидишь.

Он выпрямился. Посмотрел на неё сверху вниз долгим, тяжёлым взглядом. В темноте его глаза горели серебром — ярко, ослепительно, почти страшно. В них было всё — и голод, и желание, и та особенная, дикая страсть, которая делала их такими, какие они есть.

А потом он подмигнул. Один короткий, наглый, самоуверенный жест — и рванул в лес.

Ира видела, как его силуэт — тёмный, стремительный, почти неразличимый в этой непроглядной ночи — исчезает между деревьями. Ветки хлестнули по тому месту, где он только что стоял, дождь смывал его следы, и через секунду уже невозможно было сказать, был ли он здесь вообще.

— Эй! — крикнула она, перекрывая шум дождя. — А кабан?

— Потом!

Голос его донёсся откуда-то из темноты — насмешливый, дерзкий, обещающий.

Ира стояла у ручья, чувствуя, как дождь заливает лицо, как кровь на одежде смешивается с водой, как внутри разливается что-то тёплое, не имеющее никакого отношения к только что выпитой крови. Что-то, чему она отказывалась давать название.

Она смотрела в ту сторону, где исчез его силуэт, и чувствовала, как губы сами расплываются в улыбке. Глупой, широкой, совершенно не подходящей княжне Юсуповой.

— Догоню, — сказала она себе. — И прибью.

Голос прозвучал тихо, но в ночной тишине, нарушаемой только шумом дождя, он показался оглушительным.

Она рванула следом. Ноги оттолкнулись от мокрой земли, тело рвануло вперёд с той скоростью, на которую способны только упыри. Ветки хлестали по лицу, царапали кожу, но она не чувствовала боли. Только азарт. Только предвкушение. Только этот безумный, пьянящий восторг погони.

Лес проносился мимо — смазанные тени деревьев, хлещущие ветки, мокрая трава под ногами. Ира бежала, ориентируясь на запах, на звук, на то шестое чувство, которое всегда вело её к нему.

Она видела его мельком — тень между стволами, вспышка мокрой куртки, блеск глаз в темноте. Он петлял, уходил, дразнил. Знал, что она догонит. Знал, что это только вопрос времени.

— Хито! — крикнула она.

— Не отставай! — донеслось в ответ.

Она ускорилась. Ноги работали как поршни, сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели — хотя упырям не нужно дышать, тело помнило, тело жило, тело требовало. Она летела сквозь лес, как пуля, как стрела, как та самая кицунэ, которой он её называл.

И вдруг — он выскочил прямо перед ней.

Откуда-то сбоку, из-за дерева, метнулся наперерез, и она врезалась в него, не успев затормозить. Они покатились по мокрой траве, по листьям, по грязи, сцепившись в один клубок рук, ног, дыхания.

Она оказалась сверху. Сидела на нём верхом, прижимая его плечи к земле, тяжело дыша, с мокрыми волосами, разметавшимися по лицу.

— Попался, — выдохнула она.

— Попался, — согласился он, глядя на неё снизу вверх.

В темноте его глаза горели серебром. Под ней, сквозь мокрую одежду, она чувствовала жар его тела, биение пульса, каждый вздох.

— Что дальше? — спросил он.

— Дальше — наказание.

— За что?

Голос её прозвучал хрипло, с той особенной вибрацией, которая появлялась, когда внутри закипало что-то опасное. Она сидела на нём верхом, прижимая его плечи к мокрой земле, и чувствовала, как под её бёдрами напрягаются его мышцы, как сквозь промокшую одежду пробивается жар его тела. Дождь хлестал по лицу, по спине, по сплетённым в единое целое телам, но ей было плевать.

— За то, что заставил бежать за тобой по лесу.

— Ты сама побежала.

Он усмехнулся — криво, нагло, с тем особым вызовом, который всегда заставлял её кровь закипать быстрее. Под её пальцами, сжимающими его плечи, она чувствовала, как вибрация этого смеха проходит через всё его тело, отдаётся в мышцах, в костях, в самом сердце.

— Ты спровоцировал.

— Я? — Хито приподнял бровь — тот самый ленивый, самоуверенный жест, от которого у неё внутри всё переворачивалось. — Я просто убегал.

— От меня?

Она наклонилась ниже, так что её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его лица. Дождевые капли падали с её волос на его щёки, смешивались с теми, что уже стекали по его коже. Она видела каждую ресницу, каждую пору, каждую микроскопическую тень на его лице.

— К тебе.

Слова упали в шум дождя, тяжёлые, горячие, настоящие. Ира смотрела на него — на это мокрое лицо, на глаза, горящие серебром так ярко, что, казалось, освещают весь лес, на губы, кривящиеся в той самой усмешке, которая сводила её с ума.

Чувствовала, как дождь падает на них — тяжёлыми, холодными каплями, разбивающимися о кожу, стекающими по шее, за воротник, по спине. Чувствовала, как холод смешивается с жаром его тела под ней, создавая невыносимый, сводящий с ума контраст. Чувствовала, как внутри закипает что-то огромное, неконтролируемое, древнее.

— Хито, — сказала она.

— М-м?

Голос его звучал низко, с той особенной хрипотцой, которая появлялась только в такие моменты. Когда маски спадали. Когда он позволял себе быть настоящим.

— Ты идиот.

— Знаю.

Усмешка не сошла с его лица. Наоборот — стала шире, наглее, самоувереннее. И в этой усмешке было столько всего — и вызов, и нежность, и та особенная, дикая страсть, которая делала их такими, какие они есть.

Она наклонилась и поцеловала его. Жёстко. Требовательно. Собственнически. Под дождём, в грязи, в этом безумном лесу — плевать. Было плевать на всё, кроме него. Кроме его губ под её губами. Кроме его языка, скользнувшего ей в рот. Кроме его рук, которые вдруг освободились, обхватили её талию, притянули ближе, вжимая в себя.

Поцелуй вышел диким — жадным, голодным, почти жестоким. Они кусали друг друга, зализывали ранки языками, смешивали кровь со слюной, с дождём, с этой безумной ночью. Ира чувствовала, как его пальцы впиваются в её бёдра, сжимают ягодицы, тянут ткань мокрых джинсов, пытаясь пробраться под неё.

Она зарычала ему в рот — низко, гортанно, по-звериному. Вцепилась в его мокрые волосы, оттянула голову назад, открывая шею, и впилась губами в пульсирующую жилку на горле.

— Хито... — выдохнула она ему в кожу.

— Что?

— Ещё.

— Где?

— Здесь.

Он перевернул их. В одно движение — быстрое, сильное, не терпящее возражений. Ира оказалась на спине, вдавленная в мокрую траву, в грязь, в листья. Холод земли обжёг спину, но она не чувствовала ничего, кроме тяжести его тела сверху, кроме его рук, рвущих её одежду, кроме его губ, кусающих её грудь через мокрую ткань.

Дождь хлестал по лицу, заливал глаза, но она не закрывала их. Смотрела на него — на тёмный силуэт на фоне чёрного неба, на серебряные глаза, горящие во тьме, на это безумное, прекрасное лицо.

— Ира, — выдохнул он.

Голос его звучал низко, с хрипотцой, которая появлялась, когда контроль давал трещину. Когда маска наследника сползала, обнажая то, что было под ней — дикое, тёмное, голодное. Ира чувствовала это каждой клеткой — как его пальцы впиваются в её бёдра, как напряжены мышцы под мокрой одеждой, как бьётся пульс в вене на его шее, прямо под её губами.

— Что?

Она усмехнулась — криво, дерзко. Пусть знает. Пусть видит. Пусть понимает, что она не жертва.

— Ты...

Лес вокруг них жил своей жизнью — тёмной, мокрой, равнодушной к тому, что двое бессмертных только что разорвали друг друга в клочья на мокрой земле. Дождь всё лил — ровно, монотонно, убаюкивающе. Капли барабанили по листьям, по веткам, по их сплетённым телам, смывая кровь, пот, грязь, смешивая всё в единый поток, уходящий в тёмную землю.

Ира смотрела на Хито снизу вверх, вдавливаемая его весом в мокрую землю, и чувствовала, как внутри закипает ответный огонь. Тяжесть его тела прижимала её к холодной грязи — он нависал сверху, на коленях, раздвинув её бёдра своими, и каждая мышца его тела была напряжена, готовая к броску. Дождь хлестал по лицу, заливал глаза, но она не могла отвести взгляда от его лица — искажённого голодом, с серебряными глазами, горящими в темноте, как у дикого зверя.

Не жертва. Никогда.

— Ну? — усмехнулась она, выгибаясь под ним, пытаясь сбросить, но он держал крепко — руки вцепились в её запястья, прижимая к земле по обе стороны от головы. — Что дальше, наследник?

— А ты как думаешь?

Голос его звучал низко, с хрипотцой, от которой по позвоночнику бежали мурашки. Он смотрел на неё сверху вниз, и в этом взгляде было всё — голод, желание и та особенная, дикая власть, от которой у неё подкашивались колени.

Он отпустил одно запястье — только чтобы рвануть остатки её футболки. Ткань затрещала — громко, резко, разрывая тишину леса. Мокрый хлопок не выдержал напора, разошёлся по швам, обнажая грудь, живот, плечи. Холодный дождь ударил по открытой коже тысячами ледяных игл, но она не чувствовала ничего, кроме жара его взгляда, скользящего по ней, как по добыче. Он смотрел жадно, раздевая глазами то, что уже было открыто, и от этого взгляда внутри всё сжималось в тугой, пульсирующий узел.

— Дорогая вещь была, — заметила она, даже не пытаясь прикрыться.

— Куплю новую.

— Десять.

— Договорились.

Усмешка тронула его губы — та самая, кривая, наглая, от которой у неё всегда подкашивались колени. Он наклонился и впился зубами в её грудь. Не лаская. Не нежно. Жёстко, почти жестоко, оставляя следы. Зубы сомкнулись на нежной коже, сжали, потянули. Боль была острой, жгучей — именно такой, какая нужна была сейчас.

Ира зашипела сквозь зубы, вцепилась ногтями в его плечи, раздирая мокрую кожу. Ногти вошли глубоко — она чувствовала, как под пальцами лопается кожа, как выступает кровь, тёплая, скользкая, смешанная с дождём. Он дёрнулся от боли, но не отстранился — наоборот, прижался теснее, усиливая укус.

Боль отозвалась где-то внизу живота сладкой судорогой. Именно такая боль, которую она любила. Которую они оба любили. Она выгнулась, прижимаясь к нему, давая понять, что хочет ещё.

— Пометки оставляешь? — выдохнула она, когда он отпустил грудь и переместился на другую.

— Территорию метю.

— Наглец.

Он спустился ниже. Губы, зубы, язык — всё это двигалось по её телу, оставляя за собой дорожку из укусов, засосов, царапин. Живот, бёдра, внутренняя сторона бедра — самая чувствительная, самая нежная кожа. Он кусал там, где кожа тоньше всего, где боль была острее, слаще, правильнее. Каждый укус заставлял её вздрагивать, выгибаться, сжимать пальцы на его плечах. Красные следы затягивались почти мгновенно — упыриная регенерация работала безотказно. Но боль оставалась. Острая, жгучая, сладкая. Она разливалась по телу горячими волнами, заставляя мышцы дрожать, а дыхание — сбиваться.

Она вцепилась в его мокрые волосы, то притягивая ближе, то отталкивая, когда становилось слишком. Он рычал, кусал, лизал — и от каждого движения внутри закипало что-то древнее, дикое, неконтролируемое.

— Хватит дразниться, — выдохнула она, когда его язык коснулся самого чувствительного места.

— А если не хватит?

— Получишь.

— Угрожаешь?

— Обещаю.

Он усмехнулся — прямо там, дыханием обжигая влажную кожу. И резко перевернул её. Одно движение — быстрое, сильное, не терпящее возражений. Ира оказалась сверху, сидя на нём верхом, чувствуя его твёрдость между своих бёдер.

Дождь хлестал по спине, по груди, по лицу, волосы облепили плечи тяжёлыми мокрыми прядями, но она видела только его — распластанного на мокрой земле, с горящими серебром глазами, с этой наглой, самодовольной усмешкой.

Ира провела ногтями по его груди — медленно, с наслаждением, оставляя глубокие царапины. Кожа разошлась под пальцами, кровь выступила каплями, смешиваясь с дождём. Он зашипел, дёрнулся, но не остановил её. Только смотрел — ждал, что будет дальше.

— Так лучше? — спросила она.

— Интереснее.

— Посмотрим, кто кого.

Она приподнялась на коленях, нависая над ним, чувствуя, как дождь стекает по её телу, падая на него. Медленно, очень медленно, дразня, играя, она опустилась — ровно настолько, чтобы он почувствовал касание, но не вошёл. Головка скользнула по влажным складкам, дразня вход, но не проникая.

Он зарычал — низко, гортанно, нетерпеливо. Дёрнул бёдрами вверх, пытаясь войти, но она ушла, усмехнулась.

— Не торопись.

— Ира...

— Что — Ира? — она наклонилась, куснула его за губу, слизывая кровь. — Я же сказала — посмотрим, кто кого.

Она сделала это снова — опустилась почти до касания и снова ушла. Его дыхание сбилось, стало чаще, прерывистее. Руки вцепились в её бёдра, пытаясь направить, но она стряхнула их.

— Не трогать.

— Ира...

— Я сказала — не трогать.

Он подчинился. Смотрел на неё снизу вверх, с этим безумным блеском в глазах, с напряжёнными мышцами, с пульсирующей жилкой на виске. Ждал. Терпел.

— Умный мальчик, — усмехнулась она.

И опустилась на него. Резко. Глубоко. Принимая в себя всю его длину одним движением.

Он зарычал, выгнулся, вцепился пальцами в мокрую землю по бокам от своего тела, сдерживаясь, чтобы не схватить её. Она двигалась — жёстко, ритмично, с той особенной дикой энергией, которая была между ними всегда. Бёдра ходили вверх-вниз, дождь стекал по груди, по животу, по тому месту, где они были соединены. Каждый толчок отдавался в ней взрывом, заставляя мышцы сжиматься вокруг него.

— Да, — выдохнул он, запрокидывая голову. — Вот так.

— Не командуй.

— А то что?

— А то слезу.

— Не слезешь.

— Проверим?

Она замедлилась. Почти остановилась. Только покачивала бёдрами, дразня, играя, сводя с ума. Он зарычал от потери, дёрнулся, но не посмел схватить. Только смотрел — умоляюще, требовательно, дико.

Ира усмехнулась и снова ускорилась. Ритм стал жёстче, глубже, почти жестоким. Она брала своё, двигаясь так, как хотела, как нравилось ей, и это было слаще любого оргазма.

Хито не выдержал. Дёрнул её за волосы, притягивая к себе, впиваясь в губы жёстким, требовательным поцелуем. Язык ворвался в рот, смешиваясь со слюной, с кровью, с дождём.

— Играешь? — выдохнул он ей в губы.

— Всегда.

— Я тоже.

Он перевернул их снова. Одно движение — и она уже под ним, вдавленная в мокрую землю, с руками, заломленными за голову. Он вошёл глубже, жёстче, почти до боли. Угол изменился — теперь каждый толчок доставал до самой глубокой точки, заставляя её кричать.

Он двигался в ней — жёстко, глубоко, ритмично. Каждый толчок вбивал её в мокрую землю, заставляя спину выгибаться, а зубы — скрежетать от удовольствия. Дождь хлестал по сплетённым телам, земля под ними превратилась в грязь — чёрную, холодную, смешанную с кровью и потом. Она царапала его спину, он кусал её плечи, и это было именно то — дикое, голодное, без тормозов, без правил, без ничего.

Хито вцепился в её бёдра, приподнимая, меняя угол. Толчки стали ещё глубже, ещё жёстче. Она чувствовала, как внутри нарастает что-то огромное, неконтролируемое — волна, готовая накрыть с головой.

Она кончила с криком. Крик разнёсся по лесу, смешиваясь с шумом дождя, заглушая шорох веток и уханье совы. Тело выгнулось дугой, сжалось вокруг него, пульсируя в такт оргазму. Спазмы шли волнами — одна за другой, вытягивая из неё всё, заставляя кричать и выгибаться.

Он продолжал двигаться — жёстко, глубоко, вытягивая из неё всё до последней капли, не давая остановиться. Продлевал, растягивал, мучил — и это было прекрасно. А потом зарычал — низко, глухо, вибрацией отдаваясь в её груди. И кончил, вытащив в последнюю секунду. Сперма разлилась по её бедру.

Потом Хито рухнул на неё, тяжело дыша, уткнувшись лицом в её мокрые волосы. Она чувствовала его дыхание на своей шее — горячее, прерывистое, ещё не успокоившееся. Чувствовала, как под её рукой, на его спине, пульсируют свежие раны — те, что она оставила минуту назад. Кровь сочилась из-под ногтей, смешивалась с дождём, стекала по его бокам, падала на землю.

Ира лежала на спине, глядя в чёрное небо, чувствуя, как дождь заливает глаза, нос, рот. Тяжёлое дыхание вырывалось из груди — хотя упырям не нужно дышать, тело помнило, тело жило, тело требовало этого ритма после того, что они сделали.

Рядом, уткнувшись лицом в её мокрые волосы, лежал Хито. Она чувствовала его дыхание на своей шее — тёплое, прерывистое, ещё не успокоившееся. Чувствовала, как под её рукой, на его спине, пульсируют свежие раны — те, что она оставила минуту назад. Кровь сочилась из-под ногтей, смешивалась с дождём, стекала по его бокам, падала на землю.

— Неплохо, — выдохнула она, когда дыхание выровнялось.

Голос прозвучал хрипло, с той особенной хрипотцой, которая появлялась только после таких моментов. Когда тело ещё помнило, когда кровь ещё кипела, когда мысли только начинали возвращаться.

— Неплохо? — он усмехнулся, не поднимая головы. Усмешка вибрацией отдалась в её шее, в ключице, в груди. — Я старался.

— Старайся лучше.

— Завтра.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она усмехнулась, погладила его по мокрой спине, чувствуя под пальцами свежие царапины, кровь, смешанную с дождём. Он вздрогнул от прикосновения — дёрнулся всем телом, зашипел сквозь зубы. Мышцы под кожей напряглись, выгнулись, но он не отстранился. Наоборот — прижался теснее, утыкаясь лицом в её волосы, вдыхая их запах, смешанный с дождём, с кровью, с этим лесом.

— Больно? — усмехнулась она, проведя ногтями по свежим ранам, сдирая запёкшуюся кровь.

— Хорошо.

— Я запомню.

Она хлопнула его по мокрой заднице — звонко, сильно, так что звук разнёсся по лесу, смешиваясь с шумом дождя.

— Вставай, — сказала она. — А то простудишься.

— Упыри не простужаются.

— Тем более. Вставай. Надо кабана забрать.

— Сначала — поцелуй.

Она закатила глаза, но наклонилась и поцеловала его — коротко, быстро, но смачно, кусая за губу до крови. Он зашипел, слизнул каплю, довольно усмехнулся.

— Всё. Вставай.

Он встал. Медленно, с ленцой, потянулся, хрустнув суставами. Ира смотрела, как под мокрой кожей перекатываются мышцы, как по спине стекают струйки дождя, смешанные с кровью, как он поправляет мокрые джинсы, даже не пытаясь прикрыться. Наглость. Чистая, незамутнённая наглость.

Хито протянул ей руку. Она взяла — и он рывком поднял её с земли.

— Идём, — сказал он, поправляя мокрые джинсы. — Кабан ждёт.

— Кабан подождёт.

— А я?

— А ты — тем более.

Он усмехнулся — криво, нагло, довольно. Этой своей усмешкой, от которой у неё всегда внутри всё переворачивалось, даже после всего, даже после такого.

Они пошли назад — к ручью, к туше, к этому безумному лесу, который стал свидетелем их дикой, грубой, прекрасной страсти. Дождь смывал следы, но не мог смыть то, что было между ними.

Ткань трусов была мокрой, тяжёлой, неприятно холодила кожу, но она не двигалась. Не могла. Не хотела. Каждое движение сейчас казалось лишним, каждое слово — нарушающим ту магию, что висела в воздухе между ними.

Голова его всё ещё лежала у неё на плече, там, где только что были его зубы, где ещё пульсировала боль от укуса, где кровь медленно останавливалась, подчиняясь упыриной регенерации. Она чувствовала его дыхание на своей коже — тёплое, частое, прерывистое, совсем не по-упыриному, и от этого дыхания по её телу бежали мурашки, начинаясь от места укуса и рассыпаясь по позвоночнику, по рукам, по ногам, до самых кончиков пальцев.

Он дышал так, будто только что пробежал марафон — тяжело, глубоко, с хрипами. Ира знала, что упырям не нужно дышать так часто, что это просто привычка, просто тело помнит, просто адреналин заставляет лёгкие работать на полную. Но сейчас это дыхание казалось самым интимным звуком в мире — ближе, чем стоны, ближе, чем слова, ближе, чем поцелуи.

— Хито, — сказала она наконец.

Голос прозвучал хрипло, с хрипотцой, которой она не слышала в себе уже давно. Казалось, каждое слово приходилось вытаскивать откуда-то из самой глубины, где ещё пульсировали остатки оргазма.

— М-м?

Он не поднял головы. Просто мурлыкнул куда-то в её плечо, и вибрация его голоса отдалась в ключице, в груди, в самом сердце.

— Ты меня задавишь.

Он усмехнулся — прямо в её плечо, горячим дыханием обжигая ранку. Усмешка вышла довольной, сытой, ленивой — как у кота, который только что добрался до миски со сметаной.

— Не задавлю. — голос его звучал глухо, приглушённо её кожей. — Ты сильная.

— Сильная, но не каменная. — она легонько толкнула его в грудь, стараясь, чтобы этот жест выглядел твёрдым, решительным, а не дрожащим от переполнявших её эмоций. — Отодвинься. Дай подышать.

Он отодвинулся — чуть-чуть, самую малость, только чтобы видеть её лицо. Сантиметров на десять, не больше. Руки его всё ещё лежали на её талии, пальцы гладили кожу сквозь разорванный шёлк платья — медленно, лениво, собственнически. Большие пальцы выписывали круги на её бёдрах, указательные — давили чуть сильнее, оставляя следы.

— Дыши, — сказал он. Глаза его смеялись, хотя губы оставались серьёзными. — Воздуха много. На всех хватит.

— Наглец.

Она посмотрела на него в упор, вкладывая в этот взгляд всё презрение, на которое была способна. Но внутри всё пело, плясало, ликовало. Фыркнула, но не отстранилась. Смотрела на него — на это лицо, освещённое луной, на эти глаза, в которых всё ещё тлело серебро, на эти губы, припухшие от поцелуев, красные от её крови. На очки, которые он так и не надел — они валялись где-то на камнях, забытые, ненужные, поблёскивающие стёклами в лунном свете.

— Ты кровь с губ вытри, — сказала она. — А то ходишь как вампир из дешёвого кино.

— Я и есть вампир, — усмехнулся он, но послушно провёл тыльной стороной ладони по губам. — Из дорогого.

— Из очень дорогого, — поправила она, поправляя волосы, рассыпавшиеся по плечам. — Императорского.

— Вот именно.

Он слизал остатки крови с пальцев — медленно, смакующе, глядя ей прямо в глаза. Язык его обводил подушечки, проникал между пальцами, собирал каждую каплю, каждый след. Ира почувствовала, как внутри снова что-то ёкнуло, сжалось, потребовало продолжения. Низ живота отозвался глухой пульсацией, напоминая, что прошло всего несколько минут, что тело ещё горит, что хочет ещё.

— Не смотри на меня так, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— Как?

— Как будто хочешь добавки.

— А я хочу.

— Рано, — она упёрлась ладонями в его грудь, отодвигая.

Его грудь была горячей, твёрдой, с бешено колотящимся сердцем под кожей. Она чувствовала этот стук — редкий, мощный, упыриный, но сейчас — чаще обычного, сбившийся, живой.

— Сначала — домой.

— Ко мне?

— Ко мне. С тебя на сегодня хватит.

Она усмехнулась, вкладывая в усмешку всю свою решительность. — Я тебя сегодня уже напустила. Хватит.

— Жестокая.

— Благоразумная.

Он вздохнул — театрально, преувеличенно, закатывая глаза к небу. Но глаза его смеялись, и она видела это даже в темноте.

— Ладно. Провожу.

Он отпустил её талию, сделал шаг назад, и Ира почувствовала, как холод ночного воздуха врывается между ними, заполняет пустоту. По телу пробежала дрожь — то ли от холода, то ли от потери его тепла, то ли от всего сразу. Кожа там, где только что были его руки, горела, требовала возвращения, но она заставила себя стоять прямо.

Она оглядела себя. Платье было безнадёжно испорчено — порванный бок, задранный до талии подол, мокрое пятно на животе, на бёдрах, на трусах. Она попыталась одёрнуть ткань, прикрыться, но это было бесполезно. Шёлк мялся, сползал, открывал то, что должно было быть скрыто.

— Чёрт, — выдохнула она.

— Что?

— Как я в таком виде пойду по улице?

— Вызвать такси?

— Да, пожалуйста.

Она подобрала подол, запахнулась, как могла, и сделала шаг к дороге. Босые ноги ступили на холодные камни, и она поморщилась — гравий впивался в подошву, острые края царапали кожу.

— Туфли забыла, — сказала она.

— Я принесу.

Он подошёл к тому месту, где они стояли полчаса назад — казалось, вечность назад, в другой жизни, — и подобрал её туфли. Они валялись на камнях, две тёмно-вишнёвые лодочки на высоких каблуках, испачканные землёй, влажные от росы. Он поднял их, стряхнул налипшие листья, подошёл к ней.

— Держи.

Она взяла туфли, перекинула через плечо — они болтались на ремешках, постукивая друг о друга. Босая, растрёпанная, в порванном платье, с мокрыми трусами и пятном на животе — она чувствовала себя самой порочной женщиной в мире.

— Идём, — сказала она.

Такси вскоре подъехало. Они пошли по тропинке к машине. Ночь обступала их со всех сторон — тёмная, влажная, пахнущая плющом и сыростью. Луна освещала путь, отбрасывая длинные тени, в которых они казались двумя призраками, двумя духами, двумя существами из другого мира.

Он шёл рядом, близко — так близко, что их плечи почти соприкасались. Ира чувствовала его тепло, его присутствие, его запах. Ладан, табак и можжевельник. И что-то ещё — пот, секс, она сама.

— Знаешь, — сказал он вдруг, нарушая тишину.

— Что?

— Я тут подумал.

— Опасно.

— Всю жизнь мечтал это услышать. — он усмехнулся. — Ты мне должна.

— Я? — она повернула голову, посмотрела на него. — Это ты мне должен. За платье. За трусы. За моральный ущерб.

— За трусы — отдельно. — он кивнул, соглашаясь.

Он поправил очки — они снова были на нём, он надел их, пока она собиралась.

— Ты правда купишь?

— Конечно. — он посмотрел на неё — и в этом взгляде было столько тепла, что у неё перехватило дыхание. — Я всегда плачу долги.

— Даже такие?

— Особенно такие.

— И когда?

— Что когда?

— Когда ты собрался их вручать?

Он остановился. Повернулся к ней. В темноте его глаза горели всё тем же серебром — слабее, чем во время секса, но всё ещё заметно, всё ещё живо.

— А ты хочешь?

— Чего?

— Чтобы я их вручил лично?

Она смотрела на него долгую минуту. Внутри всё клокотало — смесь желания, страха, надежды и того особенного чувства, которое возникает, когда понимаешь, что нашелся кто-то, с кем не хочется расставаться.

— Я подумаю, — сказала она наконец.

— Думай быстро. — он улыбнулся. — Трусы ждать не будут.

— Трусы подождут.

— Я — нет.

Она фыркнула, но в груди разлилось тепло.

Они дошли до машины. Он открыл перед ней дверцу, и она скользнула на пассажирское сиденье, чувствуя, как кожа салона холодно принимает её спину. Подоткнула под себя порванный подол, устроилась поудобнее.

Ехали молча. Ира смотрела в окно на проплывающие огни старого Токио, на тёмные дома, на редкие фонари. Мысли путались, смешивались, не желая складываться в стройные ряды.

Машина остановилась у её дома — той самой квартиры в Акасаке, откуда она уехала несколько часов назад, казалось, в другой жизни.

— Приехали, — сказал он.

— Вижу.

Она потянулась к ручке двери, но он остановил её, коснувшись руки.

— Ира.

— М-м?

— Спасибо.

— За что?

— За этот вечер.

Она замерла.

— Тебе спасибо, — сказала она тихо. — За рыбу. За побег. За... это.

— Это было неплохо.

— Неплохо, — согласилась она.

Он наклонился и поцеловал её — легко, почти невесомо, в уголок губ.

— До встречи, княжна Юсупова.

Она вышла из машины, босиком, с туфлями в руках, в порванном платье, с пятном на животе. Обернулась.

— До встречи, Ваше Высочество.

Он улыбнулся — той самой кривой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени. И уехал в ночь.

Ира стояла на тротуаре, глядя вслед удаляющимся огням, и чувствовала, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, опасное.

Она поднялась в свою квартиру, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. В прихожей было темно, тихо, пахло ею — её духами, её жизнью, её одиночеством.

Она закрыла глаза и улыбнулась.

Кажется, её миссия в Японии обещала быть не такой уж скучной.

_{конец главы}

Окна её временной квартиры выходили на Гайд-парк. Октябрь красил деревья в ржавый и золотой, туман стелился по траве, и весь этот английский уют вызывал у неё только раздражение. Слишком чопорно. Слишком правильно.

Ира сидела на подоконнике, прижавшись спиной к холодному стеклу. Чай давно остыл в кружке. За окном смеркалось, хотя было всего четыре.

Ноутбук стоял на подоконнике рядом. Экран моргнул, и его лицо появилось из темноты — чётко, без ряби, хорошая связь. Он сидел в своём токийском кабинете, за спиной знакомые книжные шкафы, лампа с зелёным абажуром горела на столе. Пиджак висел на спинке кресла, рукава рубашки закатаны до локтей. На запястье — её старый подарок, запонки с гравировкой, которые он носит только когда один.

Она провела пальцем по ободку кружки, собирая каплю остывшего чая. Не поздоровалась. Он тоже молчал. Смотрел на неё через экран — и в этом взгляде было всё то, что они не говорили друг другу уже семнадцать лет.

— Что-то случилось? — спросил он вместо приветствия.

Ира усмехнулась краем рта.

— Здравствуй, Хито. Я тоже скучала. Погода в Лондоне отличная, спасибо, что спросил.

Она замолчала. Смотрела на него сквозь экран, на эти его глаза, которые видели слишком много, на шрамы на пальцах, которые он даже не пытался прятать, на усталость, залёгшую глубоко под скулами.

— Бору спросил про день рождения, — сказала она наконец. Голос ровный, будто речь шла о погоде. — Через две недели. Хочет знать, приедешь ты или нет.

Он не ответил сразу. Откинулся на спинку кресла, провёл рукой по лицу — жест, который она знала семнадцать лет: он устал, он ищет слова, он сейчас скажет что-то, что её разозлит.

— Я не знаю, — сказал он.

— Не знаешь или не хочешь говорить?

— Не знаю, Ира. Есть вопросы. Две встречи на этой неделе, одна на следующей, потом совещание в Осаке, потом...

— Стоп. — Она подняла руку, останавливая его. — Я не прошу отчёт о проделанной работе. Я спрашиваю: ты будешь на дне рождения своего сына? Да или нет?

Он молчал. Смотрел на неё через экран, и в этом молчании умещались все их годы.

— Ты же знаешь, что если скажу «да», а потом не смогу, он будет ждать. А если скажу «нет»...

— ...он решит, что ты забыл. — Она закончила за него. — Знаю. Поэтому и спрашиваю сейчас. Чтобы ты мог подумать. Чтобы ты мог решить.

Он наклонился ближе к камере, и его лицо заняло почти весь экран. Под глазами тени, глубже обычного. Взгляд тяжёлый, тёплый, невозможный.

— Как он? — спросил он тихо.

— Хорошо. Учится. Дружит с каким-то мальчишкой из Франции, тот, кажется, единственный, кто выносит его характер. Учителя жалуются, что огрызается. Я сказала, что это семейное.

Он усмехнулся — коротко, криво, той самой усмешкой, от которой у неё до сих пор всё переворачивалось внутри.

— В кого бы?

— Не знаю. В тебя, наверное. Я само очарование и кротость.

Он хмыкнул — тихо, почти беззвучно. Пальцы его всё ещё лежали на подлокотнике, но перестали барабанить. Замерли. Только большой гладил дерево — туда-сюда, туда-сюда. Она следила за этим движением, не отрываясь. Знала: когда он так делает, он думает. Тяжело. Медленно. Словно перебирает варианты, взвешивает, прикидывает.

— Я сняла дом, — сказала она.

Он поднял глаза. В них мелькнуло что-то — вопрос, надежда, страх. Она поймала это и тут же спрятала усмешку. Пусть помучается. Пусть погадает.

— Какой дом? — спросил он осторожно.

— В лесу. За городом. Часах в двух от Лондона. Старый коттедж, камин, деревья вокруг, никаких соседей.

Она замолчала. Смотрела на него сквозь экран. Палец её снова гладил ободок кружки — медленно, лениво, будто у неё было всё время мира.

— Бору просил, — добавила она. — Говорит, надоел этот дурацкий интернат с его дурацкими правилами. Хочет на природу. Чтобы можно было гулять, дышать, никого не видеть.

— Он прав, — сказал Хито. — Интернат — это...

— Я знаю.

Он промолчал. Только желваки на скулах перекатились — медленно, тяжело. Она видела. Всегда видела.

— Он очень тебя ждёт, — сказала она тише. Голос сел, стал почти будничным, но палец на кружке замер. — Спрашивает каждый день. Считает дни. Вчера сказал: «Мам, папа точно приедет? Он обещал в прошлом году, но не приехал».

Она не смотрела на него. Смотрела в окно, на туман, на жёлтые пятна фонарей, расплывающиеся в белой мгле.

— Я не знала, что ответить, — добавила она.

Тишина повисла тяжёлая, густая, как тот туман за окном. Он молчал так долго, что она уже начала считать про себя: раз, два, три, четыре...

— Я могу перенести встречи, — сказал он наконец.

Она повернулась резко. Рывком. Волосы хлестнули по лицу, прилипли к губам.

— Что?

— Две встречи на той неделе — с ними можно договориться. Совещание в Осаке — перенести.

Он говорил ровно, буднично, будто речь шла о меню в ресторане. Только пальцы на подлокотнике побелели — вцепились так, что костяшки выступили белыми бугорками.

— Я не говорил раньше, — продолжил он, — потому что... боялся. Что если скажу, а потом что-то пойдёт не так, ты будешь ненавидеть меня ещё сильнее.

Она смотрела на него долго. Очень долго. Потом усмехнулась — криво, зло, красиво.

— Хито, — сказала она, растягивая гласные. — Я ненавижу тебя семнадцать лет. Это моя вторая работа, после воспитания твоего сына. Ты думаешь, одна невыполненная встреча что-то изменит?

Он не ответил. Только смотрел на неё — тяжело, тёмно, с той смесью любви и отчаяния, от которой у неё внутри всё переворачивалось.

— Я приеду, — сказал он тихо.

Она смотрела на него. На экране его лицо было близко — слишком близко, будто он сидел напротив, будто можно было дотянуться и коснуться. Пальцы её на кружке дрогнули. Она перевела взгляд вниз — на свои руки, на керамику, остывшую окончательно, на пальцы без колец, на запястья, где никогда не было браслетов, только его следы — синяки от его пальцев, которые она ловила на себе после каждой встречи и прятала под длинными рукавами.

— Дом в лесу, — сказала она. Голос ровный, будничный, но палец снова гладил ободок кружки — туда-сюда, туда-сюда. — На три дня. С пятницы по воскресенье. Камин, дрова, тишина.

Она не смотрела на него. Смотрела на свои руки. На то, как движется палец по фарфору. Думала о том, как он будет сидеть у камина. Как Бору будет смотреть на него, не отрываясь, боясь, что он исчезнет, растворится в воздухе, как в прошлом году.

— Дрова надо колоть, — сказал он.

Она подняла глаза. Он смотрел на неё — тяжело, тёмно, с той смесью любви и отчаяния, от которой у неё внутри всё переворачивалось. Руки его лежали на столе — шрамы, пальцы, которые она помнила на своей коже везде, всегда, каждую ночь.

— Ты умеешь? — спросила она.

— Научусь.

Она усмехнулась. Коротко, криво. Представила его — в этом его безупречном пальто, с этими его руками, которые умели только подписывать указы и сжимать её бёдра, — с топором. Картина вышла до того абсурдной, что у неё даже дыхание перехватило.

— Император с топором, — сказала она. — Картина маслом.

Он усмехнулся в ответ — коротко, тепло, той усмешкой, которая была только для неё. Та, от которой у неё семнадцать лет назад подогнулись колени на том дурацком дипломатическом приёме. И до сих пор подгибаются.

— Бору будет смотреть и ржать, — добавила она.

Представила сына — его смех, его глаза, которые становились совсем как у отца, когда он радовался.

— Скажет, папа у нас теперь лесоруб.

— Пусть ржёт. — Он повёл плечом — чуть-чуть, едва заметно. — Главное, чтобы был рядом.

Она замолчала. Смотрела на него. В глазах защипало — от тумана за окном, от света экрана, от того, что она никогда не позволяла себе показать. Она моргнула — быстро, резко. Сглотнула. Палец на кружке замер.

— Ты правда приедешь? — спросила она тихо.

— Правда.

Он не отводил взгляда. Смотрел прямо в камеру, прямо на неё, будто мог пробиться сквозь экран, сквозь километры, сквозь все эти годы.

Она молчала. Дышала. Считала про себя: раз, два, три. Чтобы не сорваться. Чтобы не показать, как сильно она этого ждёт. Не только для Бору — для себя. Чтобы просто сидеть рядом, смотреть на него, дышать одним воздухом.

— И никаких «совещание в Осаке перенесли обратно»? — спросила она. Голос сел, стал хриплым, но она справилась, выровняла.

— Никаких.

— И никаких «жена заболела, надо срочно вернуться»?

— Ира.

Он произнёс её имя так, что у неё внутри всё сжалось. Тихо, тяжело, с той ноткой, которая значила: «ты же знаешь, ты же всё знаешь, зачем ты это делаешь».

Она смотрела на него. На шрамы. На седину на висках, которой в прошлом году было меньше. На то, как дрожит нижняя губа — чуть-чуть, почти незаметно. Он даже не знает, наверное, что она это видит. Что за семнадцать лет она выучила каждую его микро-мимику, каждую чёртову деталь, которую он пытается спрятать.

— Я имею право, — сказала она тихо. — Семнадцать лет имею право.

Он смотрел на неё долго. Очень долго. Потом медленно, очень медленно, поднёс руку к экрану и провёл пальцем по стеклу — там, где на той стороне было её лицо.

Она смотрела на его палец. На шрамы. На то, как дрожит кончик — чуть-чуть, почти незаметно. На то, как он гладит экран, будто гладит её щёку, скулу, губы.

— Я приеду, — сказал он тихо. — Клянусь.

— Не клянись. — Она мотнула головой — коротко, резко. Волосы упали на лицо. — Просто приезжай.

— Приеду.

Он убрал руку от экрана. Снова положил на стол. Пальцы сжались в кулак — она видела, как побелели костяшки. Он сдерживался. Всегда сдерживался. Только с ней иногда позволял себе быть живым.

За окном туман сгущался, скрывая Гайд-парк, деревья, скамейки, весь этот чопорный Лондон. Ира сидела на подоконнике, прижимая к груди остывшую кружку. Сквозь шерсть свитера она чувствовала холод керамики — и это было хорошо. Это отвлекало. Не давало растечься, расклеиться, разреветься прямо здесь, перед экраном.

— Я скажу Бору, — сказала она наконец. — Он обрадуется.

— Передай, что я... — Он запнулся.

Подбирал слова. Она видела, как желваки на скулах перекатились — медленно, тяжело.

— Что я скучаю. И что привезу тот японский меч, о котором он просил.

Она фыркнула. Представила сына — его глаза, когда он услышит про меч. Представила, как он будет носиться по этому дому в лесу, размахивая церемониальной игрушкой.

— Ему исполняется двенадцать, — сказала она. — Ты хочешь подарить ребёнку меч?

— Это церемониальный. — Он повёл плечом. — Тупой. Но красивый.

— А если он им в кого-нибудь запустит?

— Значит, в кого-то, кто заслужил.

Она покачала головой. Усмехнулась. Тепло разлилось в груди — вопреки всему, вопреки туману, вопреки годам разлук.

— Вы оба идиоты, — сказала она.

Голос ровный, почти скучающий, но пальцы на кружке дрогнули. Она перевела взгляд с экрана куда-то в сторону — на туман за окном, на жёлтые пятна фонарей, расплывающиеся в белой мгле. Там, за стеклом, Лондон тонул в октябрьской сырости, мокрые ветки стучали по карнизу, и весь этот чопорный город казался ей сейчас декорацией, плохой, ненужной, чужой.

— Императорские идиоты, — добавила она тише.

— Твои идиоты, — поправил он.

Голос его шёл из динамиков — низкий, чуть хриплый, тот самый, от которого у неё семнадцать лет назад подогнулись колени на том дурацком приёме. Она не смотрела на экран. Смотрела в окно, на свои пальцы, сжимающие кружку, на то, как дрожит остывший чай — чуть-чуть, мелкой рябью.

Он молчал. Ждал.

Она подняла глаза. На экране его лицо было близко — слишком близко, будто он сидел напротив, будто можно было дотянуться и коснуться. Шрамы на пальцах, которыми он гладил край стола. Седина на висках, которой в прошлом году было меньше. Глаза — тёмные, тяжёлые, с расширенными зрачками. Смотрел на неё так, будто она была единственным, что имело значение во всей его бесконечной, пустой, расписанной по минутам жизни.

Она сглотнула. Кадык дрогнул на тонкой шее.

Потом кивнула — один раз, коротко. Волосы качнулись, рыжая прядь упала на лицо, прилипла к губам. Она не убрала.

— Мои, — сказала она.

Тишина повисла между ними — тёплая, плотная, почти осязаемая. За окном дождь стучал по стеклу, но здесь, в этой комнате, в этом разговоре, было тихо. Только дыхание — её, его, смешивающееся через динамики, через километры, через все эти годы.

— Ладно, — сказала она наконец. Голос сел, стал чужим. — Иди уже.

Она повела плечом — будто стряхивала что-то неважное. Отвела взгляд от экрана, уставилась в окно, на туман, на мокрые ветки.

— У тебя там совещание, — добавила она. — Делегация. Долг. Империя. Жена.

— Подождут.

Она усмехнулась. Коротко, криво, без злости. Провела пальцем по ободку кружки — туда-сюда, туда-сюда. Холодная керамика под подушечкой, глазурь, остывшая окончательно.

— Не подождут, — сказала она. — Ты же сам говорил — протокол.

— К чёрту протокол.

Она подняла глаза. Посмотрела на него в упор. На его лицо — усталое, родное, невозможное. На то, как дрожит нижняя губа — чуть-чуть, почти незаметно. На пальцы, сжатые в кулак на столе.

— Хито.

— Что?

— Иди.

Она смотрела на него. Тепло. Почти нежно. Позволила себе эту роскошь — не прятаться, не язвить, не защищаться. Просто смотреть.

— Я напишу ему, что ты приедешь, — сказала она тихо. — Перезвоню тебе завтра.

Он смотрел на неё. Долго. Очень долго. Потом кивнул — так же, как она минуту назад, один раз, коротко. Желваки на скулах перекатились — медленно, тяжело.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Завтра.

Он посмотрел на неё. Прямо в глаза. Через экран, через километры, через все их годы. Взгляд его был тяжёлым, тёплым, невозможным — тот самый, от которого у неё всегда перехватывало дыхание, от которого она забывала, как дышать.

— Пока.

— Пока, рыжая.

Он потянулся к экрану — выключить. Она видела, как дрогнула рука. Как пальцы замерли на секунду. Как шрамы на коже — старые, белые, те, что она целовала сотни раз — скользнули по краю ноутбука. Как он снова посмотрел на неё — будто запоминал, будто прощался, будто не знал, увидит ли завтра.

А потом экран погас.

Она ещё долго сидела на подоконнике после того, как экран погас. В комнате было темно, только фонари пробивались сквозь туман бледными жёлтыми пятнами, ложились на пол, на кровать, на её руки, всё ещё сжимающие остывшую кружку.

Пальцы не слушались. Пришлось заставить себя разжать их по одному — медленно, с усилием. Кружка звякнула о подоконник. Ира посмотрела на свои ладони — на красные следы от давления, на вмятины от ободка, которые будут проходить минут двадцать. Хорошо. Хоть какое-то ощущение, кроме этого бесконечного, тянущего где-то под рёбрами.

Она потянулась за телефоном. Экран засветился в темноте, ударил по глазам — пришлось сощуриться, отвернуться, подождать, пока привыкнет. Пальцы зависли над клавиатурой.

Она смотрела на пустое поле сообщения. На мигающий курсор. На буквы, которые никак не складывались в слова.

За окном дождь стучал по стеклу. Где-то в этом городе, в этом интернате с его дурацкими правилами и дурацкими стенами, спал её сын. Четырнадцать лет. С отцовскими глазами и её характером. С его подозрительностью и её язвительностью. Комбинация взрывная, как она любила говорить.

Она набрала:

[Ноб, папа приедет на день рождения. Готовь список требований]

Отправила. Отложила телефон экраном вниз — чтобы не видеть, чтобы не ждать, чтобы не смотреть на эти дурацкие три точки, которые появляются, когда он набирает ответ.

Взяла кружку. Чай давно остыл, но она сделала глоток — горький, холодный, противный. Задержала во рту, будто проверяла, способна ли ещё терпеть неприятное без гримасы.

Телефон звякнул. Она не сразу взяла. Досчитала до трёх. Потом до пяти. Потом перевернула.

[Он обещал или сказал "постарается"?]

Она усмехнулась. Коротко, криво. В темноте комнаты никто не видел этой усмешки — только она сама, только отражение в тёмном стекле окна. Свой характер. Его подозрительность. Смесь, от которой у учителей уже второй год дёргался глаз.

Пальцы заплясали по экрану:

[Обещал]

Отправила. И замерла. Смотрела на экран, на время сообщения, на галочку, которая загорелась зелёным. Ждала. Опять ждала — как всегда, как семнадцать лет, как всю свою бессмертную жизнь.

Дождь стучал по стеклу. Где-то в городе выла сирена — далеко, едва слышно, чужая беда, не её.

Телефон звякнул.

[Тогда ладно]

Слово повисло в воздухе. Он замер. Пальцы, лежавшие на подлокотнике, перестали барабанить. Потом он медленно, очень медленно, откинулся на спинку кресла и посмотрел на неё — долго, тяжело, тем взглядом, от которого у неё внутри всегда всё сжималось.

— Кротость, — повторил он. Голос ровный, будничный, но в уголке рта дрогнуло что-то — не улыбка, так, тень. — Да. Я помню твою кротость.

Она нахмурилась. Чуть-чуть, одними бровями. Палец всё ещё гладил ободок кружки, по холодной керамике, по остывшей глазури.

— Что ты помнишь?

Он смотрел на неё через экран — на эти губы, чуть приоткрытые, готовые к очередной колкости, на глаза, лисьи, хитрые, на рыжие волосы, рассыпавшиеся по плечам, — и вдруг увидел другое. Не эту квартиру в Лондоне, не подоконник, не кружку с остывшим чаем. Увидел её — под собой, на спине, на животе, на коленях, у стены, на столе, везде, где он её брал. Все эти семнадцать лет, все отели, все города, все ночи, когда она переставала быть стервой и становилась просто мокрой, покорной, его.

Он не ответил сразу. Перевёл взгляд на свои руки — на пальцы, на шрамы, на запястья, которые вдруг захотелось освободить от ткани. Потянулся к левому рукаву — уже закатанному, но всё равно провёл по манжете, будто поправлял, будто проверял, на месте ли. Потом к правому. Медленно, очень медленно, закатал выше локтя. Движение было ленивым, почти небрежным, но она заметила, как дрогнули пальцы, как на секунду замерли на ткани.

— Хито.

— Мм?

— Ты закатываешь рукава. Посреди разговора.

Он посмотрел на свои предплечья — обнажённые, в шрамах, которые тянулись от запястий вверх, к локтям, к плечам. Провёл пальцем по одному из них — старому, белому, давнему. Потом снова на неё.

— Жарко, — сказал он.

— Я знаю твой кабинет. Там всегда двадцать два градуса.

Он усмехнулся криво и опасно. 

— Ты помнишь температуру в моём кабинете?

— Я помню всё, Хито.

Пальцы на подлокотнике сжались. Он почувствовал, как кровь приливает к паху, как тяжелеет внизу, как член упирается в ткань брюк — настойчиво, больно, требуя. Хорошо, что камера видела только лицо. Хорошо, что Ира не могла увидеть, как он там, в своём безупречном кабинете, среди бумаг и протоколов, возбуждается от одного воспоминания.

Она говорила что-то про кротость. Про то, что никогда не была кроткой. Дура. Не помнит, что ли, как молчала, когда он входил в неё сзади, так глубоко, что у неё дыхание останавливалось? Как закатывала глаза, когда он брал её за волосы и заставлял смотреть, как он трахает её, медленно, смакуя каждое движение? Как скулила — тихо, почти беззвучно, — когда он останавливался на полпути и ждал, ждал, пока она сама не начинала двигаться, насаживаться, умолять без слов?

— Хито.

Голос вернул его. Он моргнул. Она смотрела на него через экран — настороженно, чуть прищурившись.

— Ты где?

— Здесь, — сказал он. 

Голос сел, стал хриплым. Пришлось откашляться.

— Не похоже.

— Просто кое-что вспомнил.

— Что?

Он посмотрел на свои руки. На пальцы, которые дрожали — чуть-чуть, почти незаметно. На шрамы. На брюки, которые уже натянулись спереди так, что стало неудобно сидеть.

— Твою кротость, — сказал он тихо.

Он посмотрел на свои руки. На пальцы, которые дрожали — чуть-чуть, почти незаметно. На шрамы. На брюки, которые уже натянулись спереди так, что стало неудобно сидеть.

— Твою кротость, — сказал он тихо.

Она замерла. Кружка в руках остановилась на полпути к губам. Секунду она смотрела на него — на его лицо, на глаза, на то, как он дышит — и вдруг её накрыло.

Рим. Тот отель с облупившейся лепниной на потолке и слишком жёсткими простынями. Она стояла у стены — голая, мокрая после душа, с каплями воды, стекающими по спине между лопаток. Он подошёл сзади — она даже не слышала шагов, только почувствовала его руки на бёдрах, жёсткие, требовательные, собственнические. А потом — ничего. Ни поцелуя, ни слова. Просто рывок, от которого она вскрикнула и упёрлась ладонями в холодную штукатурку.

Он вошёл сразу. Без прелюдий, без подготовки, хотя она была мокрой — всегда была мокрой, стоило ему только подойти. Глубоко. Так глубоко, что у неё потемнело в глазах и колени подогнулись. Он держал — за бёдра, за талию, за волосы — и трахал. Просто трахал, как животное, как будто они не люди, как будто семнадцать лет любви и ненависти не имели значения, только это — ритм, глубина, жар.

Она молчала. Не могла говорить. Только скулила — тихо, почти беззвучно, когда он ускорялся, и закатывала глаза, когда замедлялся, мучая, дразня, заставляя ждать. А потом он кончил в неё — глубоко, горячо, и она почувствовала, как её собственное тело сжимается вокруг него, как мышцы пульсируют, как по ногам течёт что-то тёплое и липкое, смешанное — его и её.

Она тогда чуть не упала. Он поймал, прижал к себе, поцеловал в висок — первый поцелуй за этот час. А она всё ещё молчала. Не могла говорить.

— Ира.

Голос из динамика выдернул её из воспоминаний. Она моргнула. Экран, его лицо, его руки, его глаза — тёмные, тяжёлые, с расширенными зрачками.

— Ты вспомнила, — сказал он тихо. Не спросил — утвердил.

Она сжала кружку. Пальцы побелели на керамике.

— Ничего я не вспомнила.

— Вспомнила. Я вижу.

— Что ты видишь?

— Как зрачки расширились. Как дышишь. Как грудь поднимается.

Она опустила взгляд на свой свитер — серый, тонкий, облегающий. Сквозь шерсть проступали соски — твёрдые, набухшие, предательские. Она повела плечом, будто могла спрятаться, закрыться, стать невидимой.

— Это просто холодно, — сказала она. — В Лондоне октябрь.

— В Лондоне туман. А у тебя в квартире центральное отопление. Ты сама говорила.

— Заткнись.

— Ты знаешь, о чём я вспомнил, — продолжил он. Голос низкий, хриплый, тот самый, каким говорил с ней только в постели. — О Риме. О том, как ты стояла у стены. Как я трахал тебя сзади, а ты молчала. Только смотрела через плечо. Глаза — тёмные, мокрые, пустые.

— Хито.

— А когда я вошёл — ты закричала. Но не громко. Так, будто боялась, что кто-то услышит. Будто стыдно было. Хотя мы оба знали — тебе не стыдно. Тебе нравилось.

Она повернулась резко. Рывком. Волосы хлестнули по лицу, прилипли к губам. Кружка звякнула о подоконник — она поставила её так резко, что чай плеснулся через край.

— Ты специально? Пока я тут сижу и слушаю этот твой... этот...

— Голос? — подсказал он. — Которым я говорил с тобой, когда входил в тебя? Которым шептал, какая ты мокрая, какая узкая, как хорошо сжимаешься вокруг меня?

Она вскочила с подоконника. Ноутбук остался стоять, камера всё ещё ловила её — теперь уже стоящую, с руками, сжатыми в кулаки, с грудью, вздымающейся часто и неровно.

— Ты больной, — сказала она. — У тебя совещание через час. У тебя делегация из какой-нибудь... из Кореи, из Китая, мне плевать. У тебя жена в конце концов.

Она замерла. Кружка в руках остановилась на полпути к губам. Секунду она смотрела на него — на его лицо, на глаза, на то, как он дышит — и вдруг её накрыло.

Рим. Тот отель с облупившейся лепниной на потолке и слишком жёсткими простынями. Она стояла у стены — голая, мокрая после душа, с каплями воды, стекающими по спине между лопаток. Он подошёл сзади — она даже не слышала шагов, только почувствовала его руки на бёдрах, жёсткие, требовательные, собственнические. А потом — ничего. Ни поцелуя, ни слова. Просто рывок, от которого она вскрикнула и упёрлась ладонями в холодную штукатурку.

Он вошёл сразу. Без прелюдий, без подготовки, хотя она была мокрой — всегда была мокрой, стоило ему только подойти. Глубоко. Так глубоко, что у неё потемнело в глазах и колени подогнулись. Он держал — за бёдра, за талию, за волосы — и трахал. Просто трахал, как животное, как будто они не люди.

Она молчала. Не могла говорить. Только скулила — тихо, почти беззвучно, когда он ускорялся, и закатывала глаза, когда замедлялся, мучая, дразня, заставляя ждать. А потом он кончил в неё — глубоко, горячо, и она почувствовала, как её собственное тело сжимается вокруг него, как мышцы пульсируют, как по ногам течёт что-то тёплое и липкое, смешанное — его и её.

Она тогда чуть не упала. Он поймал, прижал к себе, поцеловал в висок — первый поцелуй за этот час. А она всё ещё молчала. Не могла говорить.

— Ира.

Голос из динамика выдернул её из воспоминаний. Она моргнула. Экран, его лицо, его руки, его глаза — тёмные, тяжёлые, с расширенными зрачками.

— Ты вспомнила, — сказал он тихо.

Не спросил — утвердил.

Она сжала кружку. Пальцы побелели на керамике.

— Ничего я не вспомнила.

— Вспомнила. Я вижу.

— Что ты видишь?

— Как зрачки расширились. Как дышишь. Как грудь поднимается.

Она опустила взгляд на свой свитер — серый, тонкий, облегающий. Сквозь шерсть проступали соски — твёрдые, набухшие, предательские. Она повела плечом, будто могла спрятаться, закрыться, стать невидимой.

— Это просто холодно, — сказала она. — В Лондоне октябрь.

Рука его легла на ширинку. Медленно, почти лениво, он провёл пальцами по ткани — туда, где член уже давно стоял колом, упираясь в брюки так, что было больно. Он надавил — через ткань, через бельё — и выдохнул сквозь зубы. Даже это прикосновение отозвалось во всём теле, от паха до затылка, электрическим разрядом.

— Хито.

— Что?

— Убери руку.

— Не уберу.

Он расстегнул верхнюю пуговицу. Медленно, глядя ей в глаза. Ширинка разошлась, и он запустил руку внутрь — прямо через боксеры, сжал член, твёрдый, горячий, пульсирующий. Выдохнул — шумно, рвано.

— Ты с ума сошёл, — сказала она.

Но не отвела взгляда. Смотрела. Смотрела, как его рука двигается под тканью, как напрягаются мышцы предплечья, как шрамы на пальцах скрываются и появляются снова.

— Сошёл, — согласился он. — Давно. С тех пор как впервые тебя трахнул.

Он вытащил член из боксеров — полностью, на камеру. Твёрдый, влажный на головке, с веной, пульсирующей вдоль ствола. Он обхватил его рукой — медленно, смакуя ощущение, — и провёл от основания до головки, сжимая чуть сильнее, когда пальцы дошли до самого чувствительного места.

— Смотри, — сказал он тихо. — Смотри, что ты со мной делаешь. Просто сидишь там, в Лондоне, в этом дурацком свитере, с этими своими рыжими волосами, и я уже твёрдый как камень.

Она смотрела. Не отрываясь. Грудь вздымалась часто, неровно. Губы приоткрылись — чуть-чуть, на миллиметр.

— А помнишь Рим? — спросил он, двигая рукой — медленно, ритмично, не спеша. — Как ты стояла у стены. Голая. Мокрая. Я подошёл сзади и вошёл сразу. Без слов. Без подготовки.

Рука двигалась быстрее. Он смотрел на неё, на её глаза, на то, как они темнеют, как зрачки расширяются, захватывая радужку.

— Ты тогда закричала, — продолжил он. Голос низкий, хриплый, тот самый, каким говорил с ней только в постели. — Но не громко. Так, будто боялась, что кто-то услышит. Будто стыдно было. Хотя мы оба знали — тебе не стыдно. Тебе нравилось.

Она сглотнула. Кадык дрогнул на тонкой шее. Руки её — он видел — сжались в кулаки, спрятались под мышками, будто она боялась, что они сделают что-то, о чём потом пожалеет.

— А когда я кончил в тебя, — продолжал он, — ты обмякла. Чуть не упала. Я поймал, прижал к себе, а ты всё молчала. Не могла говорить. Только смотрела через плечо. Глаза — тёмные, мокрые, пустые.

Рука двигалась ритмично, смазанно. Он уже не контролировал себя — дышал тяжело, рвано, смотрел только на неё, на её лицо, на её губы, на то, как она кусает нижнюю, пытаясь не издать ни звука.

— Ты специально? — спросила она вдруг.

— Что?

— Дрочишь там, в своём кабинете? Пока я тут сижу?

Он усмехнулся. Криво. Рука на члене замерла на секунду, потом сжалась сильнее, провела от основания до головки — медленно, смакуя.

— А если дрочу? — спросил он тихо. — Что ты сделаешь? Посмотришь?

Она замерла. Глаза расширились — совсем чуть-чуть, на миллиметр. Он заметил.

— Ты с ума сошёл.

— Сошёл. Давно. С тех пор как впервые тебя трахнул.

— Красиво говоришь. Прямо поэт.

— Я не поэт. Я просто помню, как ты пахла тогда. Как пахнет секс, когда его много. Как пахнешь ты, когда я кончаю в тебя.

Рука двигалась быстрее. Он уже почти не видел экран — только её лицо, её глаза, её губы. Внизу живота нарастало знакомое тепло, напряжение, готовность взорваться.

— Хочешь знать, что я ещё помню? — спросил он хрипло. — Помню, как ты скулила, когда я останавливался. Как начинала двигаться сама, насаживаться, умолять без слов. Как закатывала глаза, когда я брал тебя за волосы и заставлял смотреть, как я трахаю тебя. Медленно. Глубоко. Так, что ты забывала, как тебя зовут.

Она дышала часто, неровно. Руки её — он видел — разжались, упали на колени. Пальцы гладили джинсы — сначала просто лежали, потом начали двигаться, медленно, почти бессознательно.

— Я мокрая, — сказала она вдруг. Тихо, зло, сквозь зубы. — Сижу здесь, в этом чёртовом Лондоне, смотрю на тебя через экран и теку. Доволен?

Рука на члене замерла. Он смотрел на неё, не веря.

— Что?

— Ты слышал. Я мокрая. Хочу, чтобы ты был здесь. Хочу, чтобы трахнул меня, как в Риме. У стены. Чтобы я забыла, как меня зовут. Чтобы молчала потом полчаса и смотрела в потолок.

Он застонал — громко, не сдерживаясь. Голова откинулась назад, рука сжалась на члене так сильно, что стало почти больно. Почти.

— Ира, — выдохнул он. — Ира, блять...

— Что — Ира? — Она смотрела на него в упор. В глазах — тёмный блеск, влажный, опасный. — Дрочи дальше. Я смотрю.

Он послушался. Рука двигалась быстро, ритмично, смазанно. Член был твёрдым, горячим, пульсирующим в такт сердцу. Он чувствовал, как напряжение нарастает, как поднимается откуда-то из глубины, захватывая живот, пах, яйца, которые уже поджались в ожидании.

— Я сейчас кончу, — сказал он хрипло. — Смотрю на тебя и кончу. Как мальчишка.

— Кончай, — сказала она. — Я хочу видеть.

Она медленно, очень медленно, раздвинула колени. Экран не показывал ниже пояса — только лицо, только плечи, только грудь под серым свитером. Но он понял. По её глазам, по губам, по тому, как она облизала нижнюю губу, не сводя с него взгляда.

— А ты? — спросил он. Голос сел совсем, стал чужим.

— А что я?

— Ты тоже? Там?

Она усмехнулась — криво, зло, красиво. Рука её — он увидел краем глаза — скользнула куда-то вниз, за пределы кадра. И она вздохнула — коротко, прерывисто, совсем не так, как дышала минуту назад.

— Догадайся, — сказала она.

Он зарычал. Рвано, грубо, не сдерживаясь. Рука на члене двигалась бешено, смазанно, почти больно. Он смотрел на неё, на её лицо, на её глаза, на её губы, на то, как она дышит — часто, рвано, совсем как тогда, в Риме, когда он трахал её у стены.

— Я кончаю, — выдохнул он. — Ира, я...

— Кончай, — повторила она. — Давай. Я смотрю.

Он зажмурился на секунду — всего на секунду — и выдохнул, длинно, шумно, всем телом. Плечи дрогнули, рука замерла, потом расслабилась. Семя выплеснулось на пальцы, на живот, на рубашку — горячее, липкое, обильное.

Он открыл глаза. Посмотрел на неё. Она смотрела на него — не отрываясь, не моргая. Рука её всё ещё была где-то там, внизу, за пределами кадра. Дышала она часто, неровно, но на лице — ни тени удовольствия. Только усмешка.

— Ну? — спросила она. — Полегчало?

Он выдохнул. Откинулся на спинку кресла, посмотрел на потолок, на тени, на лампу с зелёным абажуром.

— Нет, — сказал он. — Не полегчало. Никогда не легчает. Только хуже.

— А мне полегчало, — сказала она. — Смотреть, как ты там мучаешься. Приятно, знаешь ли. Осознавать свою власть.

Он перевёл взгляд на экран. Она сидела на подоконнике, рыжие волосы рассыпаны по плечам, глаза блестят, губы припухли — она их кусала, пока смотрела. Рука её лежала на колене — уже не там, где была минуту назад. Просто лежала.

— Ты даже не тронула себя, — сказал он тихо.

— Нет.

— Зачем сказала, что мокрая?

— Потому что правда. Мокрая. Но это не значит, что я буду доставлять тебе удовольствие и дрочить при этом. Я просто хотела, чтобы ты кончил. И ты кончил.

Он усмехнулся — криво, устало.

— Ты невыносима.

— Знаю.

Он покачал головой. Посмотрел на свою руку — липкую, в сперме. Потянулся за салфетками, вытерся кое-как, застегнул брюки.

— У меня совещание через сорок минут, — сказал он. — договоримся о прилёте в Лондон.