Рома смотрел, как Вася курит. Как затягивается - глубоко, жадно, будто вместе с дымом втягивает в себя всю эту ночь, весь этот поезд, всю его душу, которая сейчас была где-то у неё в ногах.

- Волосы не трогай, - сказала она, и в голосе её звенела такая уверенная, холодная угроза, что у любого другого коленки бы подогнулись. - Иначе я тебе руку сломаю.

А потом подмигнула. Быстро, кокетливо, одним движением века, и от этого подмигивания у Ромы внутри всё перевернулось, перепуталось, встало колом где-то в горле и ещё ниже.

- Че? - спросила она, и голос её стал грубым, требовательным, будто она уже забыла о том бомже, будто он был не целью, а просто разминкой перед главным - перед ним.

- Сыс, - выдохнул Рома, и голос его сел, стал низким, хриплым, почти шёпотом. - Ты, блять, сама знаешь, что я не трону. Но ты подумай, может, попросишь - на кулак волосы намотаю. Ещё и не захочешь, чтобы отпускал.

Она фыркнула, дым сорвался с её губ рвано, а потом окурок выскользнул из пальцев, разбиваясь у её ног горячими искрами. Рома смотрел на эти искры, на то, как они гаснут одна за другой, и думал: вот так же и он, наверное, гаснет рядом с ней. И не жалеет нихуя.

Вася плюхнулась на сиденье у окна, уставилась в стекло, и Рома видел её отражение - бледное, размытое, но такое родное, что у него заныло где-то под рёбрами. Она смотрела на него через это стекло, даже не скрывая, что подглядывает, и от этого взгляда у него кровь прилила к паху, к щекам, к кончикам пальцев.

- Ну, - вздохнула она наконец, отворачиваясь от окна и глядя на него в упор. - А че. Есть какие-то отличия?

Она пожала плечами таким ленивым, кошачьим движением, от которого у него пересохло в горле.

- Это представь, целый класс таких как ты, я, Шуруп, Глеб.

Рома представил. И ему стало одновременно смешно и страшно. Класс, где каждый второй, как он сам. Или как Вася. Или как этот гондон Глеб. Скорее всего, они бы переубивали друг друга на первой же перемене. Или, наоборот, стали бы лучшей шайкой в истории человечества. Смотря, кто бы кого перебесил.

А потом она встала.

Медленно, плавно, как кошка, которая потягивается после долгого сна. Встала перед ним, нарочно - он это видел, он это чувствовал, приподнялась на носочках, вытянулась струной. Светила плоским животом, поясом шорт, который отошёл от тела так, будто хотел продемонстрировать всё, что было скрыто. И Рома смотрел. Смотрел, не отрываясь, не моргая, не дыша. Пялился так, будто ел её глазами, будто трахал взглядом, будто раздевал и лапал, и целовал каждую родинку, каждую впадинку, каждый миллиметр этой бледной, горячей, сводящей с ума кожи.

- Весело, пиздец, - усмехнулась она, и её усмешка была такой же кривой, как у него самого, только в сто раз опаснее.

Она упёрлась подошвой в пол, прекращая растягивать спину, и наклонилась к нему. Ладонь её упёрлась в спинку скамейки возле его головы, и Рома почувствовал запах - табак, мята, что-то ещё, васино, отчего у него закружилась голова.

- Я тогда на контрольной в ведро мусорное рыгала, а потом... - её дыхание мазнуло его ухо, горячее, влажное, и по спине побежали мурашки, такие острые, что хотелось зарычать. - Под лестницей сосалась.

Она прошептала это прямо в ухо, тихо, интимно, как секрет, который не рассказывают никому, кроме самого близкого человека. Рома сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле, как кровь ударила в голову, как член в штанах затвердел так, что стало больно.

Вася отстранилась медленно, нехотя, будто знала, что он сейчас умрёт от желания, и плюхнулась на лавку напротив. Закинула ногу на ногу, демонстрируя длину, бледность кожи, и Рома смотрел на эти ноги и думал, что готов целовать их от щиколоток до самых бёдер, не останавливаясь, не дыша, не спрашивая разрешения.

- А ты? - спросила она, и в голосе её звенел вызов, и любопытство, и та самая насмешка, от которой он сходил с ума. - Где целовался последний раз?

Рома выдохнул. Медленно, тяжело, стараясь собрать мысли в кучу, хотя они разбегались, как тараканы на свету.

- В гараже, - сказал он, и голос его прозвучал хрипло, неуверенно, хотя он хотел быть важным и брутальным. - С одной... - он запнулся, подбирая слово, и махнул рукой. - Да похуй с кем. Не вспомню даже. Не запомнилась.

Он встал, не выдержал сидеть, когда она смотрела на него так, будто видела насквозь. Шагнул к ней, встал в проходе между скамейками, чувствуя, как вагон качает, как их тела наклоняются друг к другу в такт движению.

- Кусалась тогда под лестницей поди? У тебя на лице написано, что ты из тех бешеных, что могут губы в кровь искусать. Даже если потом пошлёшь нахуй.

Он наклонился к ней, упёршись руками в спинку скамейки по обе стороны от её головы, и теперь их лица разделяли сантиметры. Он чувствовал её дыхание, видел каждую ресницу, каждую родинку, каждый блик в её глазах.

Рома смотрел на её губы - приоткрытые, влажные, такие близкие, что казалось, стоит только чуть-чуть наклониться, и он их коснётся.

Электричка моталась по рельсам, как пьяная, и вагон покачивало так, что приходилось то и дело хвататься за поручни, чтобы не слететь с сиденья. За окном плыли тёмные силуэты деревьев, редкие огни полустанков, и где-то там, в темноте, оставался тот пустырь, тот бомж, та сигарета, которую Вася ему бросила. Рома смотрел на неё - на её ноги, закинутые одна на другую, на бледную кожу, на то, как шорты обтягивают бёдра, и чувствовал, что ещё немного, и он взорвётся.

- Сыс, - позвал он, и голос его прозвучал хрипло, почти умоляюще, хотя он хотел, чтобы это прозвучало брутально и важно. - Пошли курить. В тамбур. А то здесь душно, как в жопе у чёрта.

Он встал, не дожидаясь её ответа, и пошёл к концу вагона, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Знал, что она пойдёт. Потому что Вася никогда не отказывалась от сигареты. И потому что он уже понял - ей тоже нравится эта игра. Им обоим нравилось.

В тамбуре было холодно. Ветер свистел в щелях, грохот колёс стоял такой, что слова приходилось выкрикивать, и Рома вдруг подумал, что это даже хорошо - можно не говорить, а просто смотреть. Он достал пачку - новую, купленную сегодня, когда они забегали в магазин, выбил сигарету, протянул ей.

- На, - сказал он. - Только не спали ничего... - он не договорил, усмехнулся, и в этой усмешке было столько всего, что Вася, наверное, покраснела бы, если бы вообще умела краснеть.

Он прикурил сам, глядя на неё сквозь дым, и вдруг шагнул ближе. Так близко, что между ними не осталось расстояния, что он чувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань платья, что его дыхание смешивалось с её дыханием, и дым от их сигарет переплетался в одну серую, тяжёлую ленту.

Рома смотрел на неё в упор, и в глазах его горел тот самый огонь - голодный, хищный, от которого у нормальных людей подкашивались колени. Он ждал, что она пошлёт его на хуй. Или засмеётся. Или просто молча докурит и уйдёт. Но он надеялся на другое.

- Ну чё, мож пососёмся хоть?

Вася наблюдала за тем, как взгляд Ромки покрылся поволокой - то ли возбужденной, то ли задумчивой, то ли и то, и то. Губы изогнулись причудливой дугой и девчонка оскалилась, довольная произведённым эффектом. Сердце подпрыгивало в грудной клетке, ожидая ответ, следующий шаг мальчишки. 

- В гараже, - выдохнул Ромка с хрипотцой. 

Сыса наклонила голову, наблюдая за его лицом. Теперь её взгляд затягивался дымкой, а воображение пустилось в пляс. 

Она представила себя в том самом гараже, в котором стоял мотоцикл. Прижатая к стене, буквально вдавленная. Без спроса, без разрешения. Губы пульсировали, горели, болели, когда Ромка накрывал их своими. В этом чувствовалась жажда - не только его, а их совместная, словно они не могли насытиться друг другом. 

- С одной... 

Вася моргнула, прогоняя наваждение. Медленно наклонила голову в обратную сторону. Брови задумчиво собрались у переносице. 

- Да похуй с кем. Не вспомню даже. Не запомнилась. 

Сыса вдруг рассмеялась с привычным карканьем. Запрокинула голову, открывая длинную шею и сплетение нитей вен. Расплылась на лавочке с такой вальяжностью, будто была свидетелем Ромкиного поцелуя с неизвестной. 

Васька посмотрела на него внимательно, с бешеным пламенем в глазах. Губы всё ещё кривились, не в силах отойти от смеха. 

- Настолько не впечатлила? - палец запутался в волосах, принимаясь накручивать прядь. - Или ты её? 

Ромка встал и оказался прямо перед Васей. Действовал хищно, резко, но она даже бровью не повела. Только перестала накручивать волосы, когда ладони мальчишки оказались на спинке лавки возле её головы. 

- Кусалась тогда под лестницей поди? У тебя на лице написано, что ты из тех бешеных, что могут губы в кровь искусать. Даже если потом пошлёшь нахуй. 

Он склонился к ней ближе и теперь их лица разделяло крошечное, почти незначительное расстояние. Губы приоткрылись, горячее дыхание обожгло. Казалось ещё немного и Ромка сделает то, что она представляла мгновение назад, только с другими локациями. 

- А ты на это дрочить собираешься или чисто из любопытства спрашиваешь? - прошептала Васька. - Свои влажные фантазии на других не вешай. 

Она снова рассмеялась, запрокидывая голову. Даже промычала от восторга, от того, как ловко ушла от ответа. Только сердце в груди гремело - попал, сучонок, ой, как попал! 

Электричка мчалась навстречу Ярославлю, навстречу концерту «Алисы», но это уже потеряло всякий смысл - интереснее было то, что происходило сейчас. 

- Сыс, - хрипло позвал Ромка. 

Они сидели друг напротив друга и уже несколько минут играли в «Гляделки». Касались взглядом таких мест, до которых ещё не добрались руки и от это возбуждало куда сильнее. 

Васька молчала. Только вопросительно приподняла бровь, требуя ответа. 

- Пошли курить. В тамбур. А то здесь душно, как в жопе у чёрта.

Ромка поднялся с лавки, не дожидаясь согласия. Просто пошёл по коридору между сидениями, двигаясь к тяжелым дверям, ведущих в тамбур, к прохладе. 

Сыса не встала сразу, не бросилась за ним. Выждала какое-то время, будто показывала равнодушие, но задница елозила по лавке, шаркала бёдра, а затем сорвалась. Вскочила следом, дёрнула к дверям. 

В тамбуре было холодно. Ветер свистел, трепал мелкие волоски. Колёса гремели оглушительно, а Ваське всё казалось, что это её собственное сердце и грудь ходуном. 

Она встала у стены, уперевшись лопатками в её прохладную поверхность. Следила за тем, как Ромка достал из кармана пачку, как ловко выбил им по сигарете, а затем протянул. 

- На, только не спали ничего... 

Мальчишка усмехнулся, а Васька так ничего и не ответила. Смерила его внимательным взглядом, а затем потянулась в карман за коробком. 

Они стояли друг от друга так близко, что чувствовалось тепло тел сквозь одежду. Сигаретный дым вырывался изо рта густой струёй и тут же переплетался с чужой, смешиваясь в единое дыхание. Лампочка в тамбуре мигала и это было идеальное место, чтобы, наконец, переступить черту, но они медлили. 

- Ну чё, мож пососёмся хоть? - поинтересовался Ромка. 

Фраза не просто приглашение, а тот самый вызов брошенный в лицо. 

Васька цокнула языком. 

- А ты просто сделать не можешь? - она скользнула фильтром по собственным губам, будто промахнулась, но на деле - дразнила. - Давай. Засоси меня. А потом, в лесу на шишках... 

Она зажала сигарету зубами и подняла руки перед их лицами. Одни пальцы сложились в колечко, другие - остались прямыми, совершая характерный проникающий жест в другие. 

- Давай, м? 

Васька поддалась навстречу, будто собираясь первой накрыть его губы своими, но вместо этого дыхания коснулось уха мальчишки. 

- Драл кого-то в лесу? 

Сыса отстранилась. Взгляд скользнула по стеклам в двери, на которых красовалась надпись «Не прислоняться!». Там, за пределами электрички, тянулся чёрный лес: с ёлками, шишками, на которых Васька предлагала себя разложить. 

Девчонка оскалилась, качнула подбородком, мол «пошли?» и вдруг вывернулась. Рванула стоп-кран, заставляя колёса взвизгнуть. Тамбур наполнился её смехом, когда Ромка влетел в стенку, у которой совсем недавно была прижатой она. 

Электричка остановилась. Из динамика донесся хриплый голос машиниста, сливающийся в один несвязный гул ругательств. Двери распахнулись и Васька выскочила на улицу. Обернулась через плечо, а затем вдруг рванула в сторону леса. 

Костя молчал, смотрел на неё пристально, и Алиса под этим взглядом вдруг растерялась сильнее, чем от самой розетки. Она не выдержала его долго, отвела глаза, сделала вид, что поправляет край занавески, что проверяет табурет, что вообще занята делом, хотя на самом деле просто пряталась. Этот его взгляд сбивал с толку. В нём не было привычной защиты, и Алиса не знала, куда в таком случае ставить свою.

Когда он наконец прошёл внутрь, прикрыл за собой дверь, аккуратно сдвинул кеды, Алиса заметила это и внутри что-то тихо щёлкнуло. Он старался. Не просто пришёл починить, а будто боялся лишний раз громко наступить. Ей стало неловко за свою недавнюю суету, за тараторенье. Она чуть замедлилась, дала ему пространство, но всё равно шла впереди, оглядываясь через плечо, будто проверяя, не исчез ли он по дороге.

- Разберемся, - сказал он.

Алиса кивнула почти сразу, слишком быстро, как будто только этого и ждала. Внутри у неё на секунду стало спокойно,. Она даже выдохнула глубже, плечи опустились, и на лице мелькнула короткая, почти благодарная мягкость, которую она не успела спрятать.

- Угу, - отозвалась она тихо. - Я знала, что ты…

Она не договорила.

Когда они вошли в комнату и он замер, Алиса сначала не поняла, почему. И вдруг сама почувствовала, как ей становится жарко. Её кровать, её вещи, этот беспорядок, который для неё был обычным, пошлый роман, брошенный с загнутой страницей на постельной сцене. Она резко дёрнула плед, подтянула его на край, будто это могло что-то изменить, и отвела взгляд.

Когда он кивнул, Алиса уже держалась за это как за факт. Не как за обещание, а как за случившееся будущее: сейчас он просто всё сделает, и всё закончится. Она отступила в сторону, давая ему место, но не уходя далеко - стояла рядом, как будто её присутствие тоже входило в план работы.

Он сел на табурет, тот мерзко взвизгнул, и Алиса поморщилась, но промолчала. Она следила за его руками, за тем, как он перебирает инструменты, и это почему-то успокаивало. Руки были уверенные. И Алиса зацепилась за это сильнее, чем за любые слова.

Когда он поднял на неё взгляд и усмехнулся, она на секунду замерла, пойманная. Глаза у неё и правда бегали, блестели, выдавая всё - и страх, и облегчение, и эту глупую радость, что он здесь. Она тут же сжала губы, пытаясь вернуть себе привычное лицо, но не очень получилось.

- Чего? - бросила она тихо, почти с вызовом, но без злости. Скорее как попытку вернуть равновесие.

- Пока ничего не надо. Тут делов-то... На пять минут, не больше. Это потом уже можно: чай, кино и...домино. 

Алиса кивнула снова, уже увереннее, почти с облегчением.

- Ну и отлично, - выдохнула она. - Я тебе потом чай сделаю.

Улыбка вышла короткой, неуверенной, но настоящей. Алиса поймала его взгляд, на секунду задержалась в нём, и в этой секунде было странное, почти лёгкое ощущение, будто они могут просто посидеть потом. Просто. Без всего этого.

И ровно в этот момент он сунул отвёртку в розетку.

Всё произошло слишком быстро, чтобы осознать по шагам. Руку дёрнуло, его отбросило, звук удара о стену разрезал воздух, как хлёсткий удар плетью, и Алиса на секунду просто застыла. Мир будто споткнулся и замер.

- Костя! - вырвалось у неё резко, почти криком.

Она бросилась к нему, не думая, не рассчитывая, не боясь теперь уже ничего. Табурет, отлетевший к окну, она задела ногой, но даже не заметила. В комнате резко потемнело, когда выбило пробки, и это только усилило хаос, будто дом сам подтвердил: всё, случилось.

Он сползал по стене, рука у него была странно напряжена, и Алиса не сразу решилась её тронуть. В голове метались обрывки: "Током бьёт. Не трогай. Оттащи. Вода - нельзя. Или можно?". Она схватила его за плечи, потом резко отдёрнула одну руку, будто вспомнила, что делает что-то не то, и тут же снова вцепилась, потому что оставить его было ещё страшнее.

- Ты… ты слышишь меня? - тараторила она, голос срывался, становился тоньше, чем она могла контролировать. - Ты в порядке? Блять, скажи что-нибудь!

Она опустилась перед ним на колени, слишком близко, почти вплотную, и в темноте его лицо казалось чужим, незнакомым. Алиса машинально провела рукой по его плечу, по груди, будто проверяя, дышит ли он, жив ли он вообще. Пальцы дрожали так, что она сама это чувствовала каждой клеткой.

- Где болит? - спросила она быстрее, чем успела подумать. - Рука? Покажи.

Алиса осторожно, почти боясь, потянулась к его руке, коснулась, тут же чуть отдёрнулась, но заставила себя вернуть пальцы обратно. Тёплая. Живая. Слава богу.

- Чёрт, чёрт, - пробормотала она себе под нос, уже не скрывая паники. - Я же говорила, что не знаю, как это чинить… я идиотка, надо было…

Она оборвала себя, резко вдохнула, пытаясь собрать мысли, как собирают рассыпанные спички. Сейчас не время.

- Смотри на меня, - сказала она уже жёстче, почти приказом, и пальцами аккуратно коснулась его подбородка, поворачивая лицо к себе. - Не отключайся. Понял?

Внутри всё колотилось, но она упрямо держалась за действие: спросить, тронуть, проверить, не дать ему просто сидеть и молчать.

- Тебя сильно шарахнуло? Голова кружится? Тошнит? - сыпала она вопросами, будто от количества слов зависело, останется он в сознании или нет. - Я сейчас… подожди…

Она оглянулась в темноту, как будто там могли сами собой появиться решения. Щиток. Вода. Телефон. Всё сразу. Всё неправильно.

- Блять, только не умирай, ладно? - вырвалось у неё почти шёпотом, и в этом уже не было ни сарказма, ни защиты. Только голый страх.

Алиса снова вернулась к нему взглядом, ближе, почти касаясь, и теперь уже не отступала. Не отпускала. Будто если отпустит, станет хуже.

Дом погрузился во мрак резко. Глаза, не привыкшие к темноте, подали в мозг сигнал о слепоте, а затем и самое страшное - о смерти. 

Костя задышал чаще. Голова его странно качнулась, поворачиваясь сперва в одну сторону, затем в другую. Вдалеке, словно коридор, виднелся размытый силуэт окна. Белёсый из-за занавесок, из-за покачивающегося фонаря на улице - совсем как свет в конце туннеля. Сердце загремело в грудной клетке и пальцы судорожно заскребли по полу. Дыхание сбивалось, а мысли хаотично прыгали: «Я чувствую! Я живу! Живу!». 

- Костя! 

Возглас Алисы долетел до слуха с большим трудом. Речь девчонки показалась Козлову заторможенной, доносящейся через толщу воды, будто она сунула лицо в реку и крикнула на дно. 

Тонкие пальцы сомкнулись на плечах Костика. Мальчишка вздрогнул, вспоминая прикосновения разряда. Тело напряглось и сердце запрыгало быстрее, почти удушливо, когда Козлов пытался всмотреться в лицо Алисы. 

- Ты… ты слышишь меня? - голос всё такой же глухой, но из-за быстроты заставляющий в ушах звенеть. - Ты в порядке? Блять, скажи что-нибудь! 

Костя поморщился. Выдохнул слабо, почти не размыкая губ: «Не кричи», но вряд ли Алиса это услышала. 

Девушка опустилась перед ним на корточки: Козлов понял это по теплому дыханию, которое коснулось его лицо. Стало немного спокойней и сердце замедлило свой ритм. Веки дрогнули, опустились, позволяя оформиться в ощущении жизни, реальности всего происходящего. 

Тонкие пальцы коснулись груди, поднялись к плечу. Действовали суетливо, будто, так же как Козлов, пытались убедиться в его реальности, остановить вылет души, если та собиралась покинуть бренное тело. 

- Где болит? 

Алиса не просто спрашивала, она требовала выдать ей больную часть тела, чтобы облить её зелёнкой, йодом, сделать всякие компрессы и примочки. 

Костя усмехнулся, представляя девчонку в белом нелепом колпаке с красным крестом. Сжатая спазмом рука нервно дёрнулась и чувствительность постепенно коснулась кончиков пальцев, стала пробираться дальше. 

- Рука? Покажи.

Алиса испуганно коснулась его ладони и непослушные пальцы осторожно сжали девушку. Кожа откликнулась теплом и Костя блаженно улыбнулся. Выдохнул, откинулся на стену. Жив. Окончательно. 

- Чёрт, чёрт, - Алиса продолжала испуганно бормотать и её голос действовал на Козлова успокаивающе, как колыбельная. - Я же говорила, что не знаю, как это чинить… я идиотка, надо было…

Костя рассмеялся. Не хохот, а скорее нервный звук, больше похожий на ехидные вопли лисы. 

- Смотри на меня, - вдруг приказала Алиса. 

Пальцы вдруг коснулись мальчишеского подбородка и аккуратно повернули голову на себя. 

- Не отключайся. Понял? 

Козлов опять хихикнул. На этот раз дольше, громче. 

- Тебя сильно шарахнуло? Голова кружится? Тошнит? 

Костя наблюдал за тем, как выбившаяся прядь волос болталась возле лица Алисы. Хотелось коснуться, заправить за ухо, но рука всё ещё была тяжелой, неподъемной. 

- Я сейчас… подожди… 

Девчонка судорожно ощупала тёмное пространство комнаты взглядом. 

- Блять, только не умирай, ладно? 

Костя закряхтел, пытаясь подняться с пола, но ноги дрожали, снова опрокидывали назад. 

- Если не сделаешь искусственное дыхание, то точно умру, - прохрипел он. - Встать помоги, суетная. Фонарик хоть дома есть? 

От мысли, что придётся лезть в щиток и трогать выбившиеся пробки в горле появился удушливый ком. А что делать? Не сидеть же при свечах - ещё пожара им тут не хватало. 

Дашков наблюдал за Феликсом молча, преимущественно краем глаза. Нарочито неброско, чтобы не вызвать у того стыда. Видел достаточно. И от этого в груди стояло тупое, тяжёлое давление.

Мысль об убийстве старшего Юсупова не отпускала его ни на минуту. Сколько ему там? Сорок? Пятьдесят? Или уже больше? Достаточный возраст, когда человека вполне можно проводить на тот свет. От этой мысли становилось даже легче дышать, и Дмитрий, разумеется, немедленно задвигал её дальше.

- Поможет?

Дашков поднял на него взгляд уже прямо и позволил себе ту сухую, усталую усмешку, которая всегда была его любимым способом не дать разговору окончательно утонуть в жалости.

- Мне всегда помогает, - сказал он, слегка поворачивая бокал в пальцах, так что янтарная жидкость мягко качнулась в стекле. - И, признаюсь, я слишком давно живу с этой дурной привычкой, чтобы от неё отказаться в приличном обществе.

Алкоголь одной из немногих вещей, которые вообще позволяют человеку его склада доживать день до конца без желания придушить половину знакомых. Если вовремя протрезветь, если не уйти в полное скотство, вреда телу почти не будет. Не человеческому же организму выдерживать эти дозы и сохранять лицо. Дмитрий налил немного ещё в свободный бокал и подвинул ближе.

- Великий Князь? Когда?

- Через две недели, - добавил он, отвечая на второй вопрос и нарочно удерживая голос на той же ровной, бытовой высоте, будто речь шла о чём-то совершенно естественном. - Великий князь, хвала его слабостям, любит устраивать такие выезды с размахом. Так что у Вас ещё будет возможность оклематься и возненавидеть меня за этот вечер.

Он не успел добавить больше, потому что в дверь мягко, но без робости постучали, и спустя секунду в гостиную вошёл врач - пожилой, сухощавый, с аккуратно подстриженными бакенбардами, в тёмном сюртуке, из которого пахло холодным ночным воздухом, аптекой. Он поклонился коротко, сдержанно, и Дмитрий сразу поднялся ему навстречу, перехватив разговор на себя прежде, чем тот успел задать хоть один профессионально-участливый вопрос. Подходя ближе, Дашков говорил уже тем тоном, которым отдавал распоряжения там, где личное и служебное сплетались особенно неприятно.

- Благодарю, что приехали так быстро. Нужно посмотреть мочку уха - рвано, возможно, придётся зашивать. Всё остальное не требует Вашего участия, если не обнаружится что-то неожиданное.

Врач кивнул без лишнего любопытства, и этим сразу заслужил ещё один внутренний балл. Он подошёл к Феликсу с тихой, старомодной обходительностью. Голос у него был мягкий, почти домашний, и в этой мягкости не было фальши.

- Ну-с, давайте посмотрим, что за беда у нас с ухом, - произнёс он спокойно, ставя саквояж на столик и раскрывая его с ловкостью, выдающей большую практику. - Ничего. Видел я как-то одного поручика, которому на дуэли серьгу вместе с половиной мочки сняли, а он потом всё жаловался не на боль, а на то, что украшение было фамильное. Так что Вы, смею уверить, ещё держитесь хорошо.

Пока он осматривал рану, поворачивал голову Феликса осторожно, промокал кровь и щурился в тени лампы, Дмитрий снова сел ближе, почти вплотную к дивану. Так, чтобы оставаться в досягаемости руки, готовый сдержать своё слово. Он бы позволил Феликсу хоть сломать свою кисть, если тому от этого стало бы легче - всё равно зарастёт. Именно тогда он наконец сунул Феликсу в ладонь бокал. Себе он тоже налил и сделал медленный глоток.

- Зашивать надо. Ничего ужасного, но края рваные, сами лягут дурно. Лучше сейчас, пока всё свежее.

Процесс занял меньше времени, чем обещали воображение и страх. Врач действовал быстро, уверенно, с той безупречной аккуратностью, которая у хороших людей его профессии выглядит почти как форма милосердия. Пока игла шла через ткань, он не умолкал, но и не болтал впустую, а рассказывал всякие анекдотические медицинские случаи.

Когда всё было закончено, врач отложил инструменты, ещё раз проверил повязку и, уже собирая саквояж, коротко изложил, как ухаживать, чего не трогать и когда обязательно сменить повязку. Дмитрий выслушал, запомнил и, не давая слугам влезать со своим участием в эту почти интимную малую медицинскую операцию, сам поднялся проводить гостя. На это ушло всего несколько минут: распорядиться о плате, добавить сверху за ночной вызов и за молчание.

Дашков вошёл без спешки, затворил за собой дверь и остановился на секунду, оценивая всё тем же внимательным взглядом, которым привык оценивать место преступления.

- Я распорядился насчёт изумрудных покоев. Там тепло, уже всё готово, и, если захотите, Вас туда проводят сразу, как только встанете. Если не захотите - никто не потащит. И всё же, - он слегка наклонился вперёд, опершись локтем о подлокотник, - могу ли я ещё что-нибудь для Вас сделать, Феликс? Ещё чаю, ещё коньяку, тишину… что угодно. Я устрою всё, что пожелаете.

Потом снова подошёл ближе, сел в кресло напротив и заговорил уже совсем спокойно, почти как в начале долгого, тяжёлого разговора, когда первая буря схлынула и можно наконец проверить, что осталось стоять на ногах.

- Ну? - произнёс он негромко. - Как теперь? Лучше, хуже, или Вы ещё думаете, на что именно будете жаловаться в первую очередь?

Вопрос был нарочно составлен так, чтобы в нём оставалось место и для честного ответа, и для вялой попытки отшутиться.

- Через две недели, - ровным тоном отозвался Дашков, словно его каждый день приглашали на такие приемы, а ему хватало наглости выбирать. - Великий князь, хвала его слабостям, любит устраивать такие выезды с размахом. Так что у Вас ещё будет возможность оклематься и возненавидеть меня за этот вечер. 

Феликс не успел спросить больше - едва фраза легла в пространство, как в дверь постучали. Врач вошёл в гостиную тихо, почти не касаясь пола ногами, во всяком случае, так могло показаться. Он был пожилым, с блестящими глазами-бусинками, которые, тем не менее, смотрели внимательно, оценивающе. 

Лекарь поклонился коротко, учтиво. Всего лишь формальная вежливость, которую приходилось соблюдать, не смотря на спешку в спасении людей. Дмитрий Александрович поднялся ему навстречу и Феликса прошибло холодным потом. Желудок свело от желания вцепиться графу в ладонь, остановить, попросить задержаться с ним ещё. 

Дашков и лекарь обменялись короткими тихими фразами, которые не несли под собой большой секретности - только сухие факты, не больше. 

- Благодарю, что приехали так быстро. Нужно посмотреть мочку уха - рвано, возможно, придётся зашивать. Всё остальное не требует Вашего участия, если не обнаружится что-то неожиданное. 

Лекарь кивнул. Никаких лишних вопросов: он встречался и с менее приятными вещами на своей практике и жизнь, наверняка, давно научила молчать и просто выполнять свою работу. 

Он подошёл к Феликсу и юноша мгновенно сжался, снова возвращаясь в оболочку испуганного ребёнка. Тело задрожало, зубы застучали друг об друга едва слышно, но ходящая ходуном челюсть выдавало его напряжение и страх перед пожилым мужчиной, перед его обязанностями. 

- Ну-с, давайте посмотрим, что за беда у нас с ухом. - Голос у него был мягким, будто дед разговаривал с горячо любимым внуком. 

Саквояж опустился на чайный столик с глухим звуком и сердце Феликса провалилось до самых пяток. Он ещё не видел иглы, нитей, но ясно ощущал запах лекарств, от которых становилось дурно. 

- Ничего. Видел я как-то одного поручика, которому на дуэли серьгу вместе с половиной мочки сняли, а он потом всё жаловался не на боль, а на то, что украшение было фамильное. Так что Вы, смею уверить, ещё держитесь хорошо. 

Он осторожно осматривал Феликса, поворачивая голову так, будто она была кукольной, держащейся на шарнирах. Тело поддавалось, но Юсупов чувствовал, какими холодными стали его ноги, как сильно они задеревенели. Пальцы судорожно сжимали подлокотник кресла и то хрустело кожей тихо, словно шептало слова успокоения. 

- Зашивать надо, - вынес лекарь свой страшный вердикт. - Ничего ужасного, но края рваные, сами лягут дурно. Лучше сейчас, пока всё свежее.

Глаза у Феликса стали большими, влажными. Он посмотрел сперва на Дашкова, будто спрашивал: «Это правда необходимо? Никак не обойтись?», а затем перевел взгляд на лекаря. 

- Это не больно? - спросил голосом сломанным, почти заплаканным. 

Процедура прошла быстро и почти без боли. Самым неприятным стал момент вхождения иглы в плотную ткань мочки. Феликс взвизгнул, а затем вжался в спинку кресла, словно спасался от лекаря. Ладонь нашла руку Дмитрия Александровича, схватила до белезны пальцев, до ломоты в костяшках. 

Когда всё было закончено, а врач удалился в прихожую, Феликс смог выдохнуть. Затылок улегся на спинку кресла, глаза закрылись. Только в тот момент Юсупов понял как устал за сегодняшний день - не физически, но морально. Хотелось спрятаться под одело, свернувшись комком, и проспать до следующей ночи. 

- Я распорядился насчёт изумрудных покоев, - Дмитрий Александрович вернулся тихо, почти не потревожив. - Там тепло, уже всё готово, и, если захотите, Вас туда проводят сразу, как только встанете. Если не захотите - никто не потащит. И всё же, могу ли я ещё что-нибудь для Вас сделать, Феликс? Ещё чаю, ещё коньяку, тишину… что угодно. Я устрою всё, что пожелаете. 

Юноша вздохнул. Открыл уставшие глаза, посмотрел на Дашкова так, словно собирался действительно отдать приказ, но голова качнулась отрицательно. 

Дмитрий Александрович уместился в кресле напротив и в гостиной воцарилась тишина. Большая не тяжелая, а необходимая. Трещали поленья в камине и под этот звук можно было сидеть хоть до самого утра. 

- Ну? Как теперь? Лучше, хуже, или Вы ещё думаете, на что именно будете жаловаться в первую очередь? 

Феликс молчал долго. Смотрел как янтарная жидкость в бокале переливается за стеклом из-за огненных всполохов и в ушах зазвенело голосом отца, бросающего мерзкие фразы про Руневскую. 

- Он всё узнал, - собственный голос показался чужим. - Про меня и Татьяну. 

Юсупов поднял на Дашкова взгляд и в нём читалось столько отчаяния, будто Феликс оказался на смертном одре. 

- Я...Я не знаю, что теперь будет. С нами. С ней, - на последнем юноша буквально задохнулся от бессилия, страха. - Вдруг он навредит ей? Или...сделает так, чтобы она...меня... 

Слова давались тяжело. Воздух вырывался из лёгких судорожными всхлипами, а сердце ходило ходуном. 

- А если ссылка? - глаза стали слишком влажными. - Я не смогу. Без неё, без Вас, Николая.

- А как же свидания?

Он услышал её вопрос про свидания - этот хриплый, сорвавшийся голос, и внутри у него всё перевернулось. От того, как это прозвучало. Как приглашение. Как вызов. Как будто она сама не верила в то, что говорила, и хотела, чтобы он её переубедил.

- Я так много работал, - сказал он, наклоняясь ближе, почти касаясь губами её виска. - Что сегодняшняя прогулка - самое похожее на свидание, что у меня было за почти год. Я в полном восторге, давно так не отдыха, - он усмехнулся хрипло, без тени веселья.

Она повернула голову, стрельнула взглядом из-под нахмуренных бровей - этот взгляд, тёмный, почти злой, ударил куда-то в низ живота и застрял там горячим осколком. Она усмехнулась. Он усмехнулся в ответ - криво, с вызовом, не отводя глаз.

- Что? - спросил он тихо.

Она хмыкнула, посмотрела на их сплетённые ладони - совсем как десять лет назад. Он проследил за её взглядом, сжал пальцы сильнее, почти до боли. Не для того чтобы сделать больно - для того чтобы она почувствовала, что он здесь. Что он не отпустит. Что десять лет назад он отпустил - и до сих пор иногда спрашивал себя, не было ли это ошибкой.

Ксюша вдохнула коротко, судорожно, и пальцы её сжали банку так, что оранжевая жидкость хлынула через край, залила ладонь, попала на куртку. Он смотрел, как оранжевые капли стекают по её пальцам, как она вздрагивает от холода, и внутри у него всё закипало. Ему хотелось наклониться и слизнуть эту дорожку. От запястья до локтя. И выше. И ещё выше. До тех пор, пока она не перестанет дрожать от холода и начнёт дрожать от него.

- Чёрт, - выдохнул он, не делая попытки помочь. Просто смотрел, как оранжевое растекается по её коже. - Ты вся в этом дерьме. Пошли, у воды промоешь. Или я сам.

И вдруг она оказалась так близко, что он снова почувствовал её запах. Тот самый. От которого у него сносило крышу все эти десять лет.

- Надо домой, - тихо проговорила она. - Холодно.

Яр смотрел на Ксюшу, на её лицо в свете фонаря - бледное, уставшее, но глаза - горячие, тёмные, с каким-то диковатым блеском. И внутри у него всё замерло на секунду, а потом рвануло вперёд, как зверь с цепи.

- Я провожу, - сказал он. - Я выпил, за руль не сяду. А пешком... - он пожал плечами. - Пешком недалеко. Пошли.

Они пошли. Сначала рядом, но он тут же начал сокращать расстояние. Каждый шаг - ближе. Каждый поворот головы - опаснее. Он смотрел на неё, ловил её взгляды, и в его глазах было что-то диковатое, голодное, то, что он даже не пытался прятать. Он хотел, чтобы она видела. Чтобы знала. Чтобы не делала вид, что ничего не происходит.

- Слушай, - сказал он, когда они свернули в какой-то переулок, и его рука скользнула по её спине, задержалась на пояснице дольше, чем нужно. - А ты помнишь, как мы гуляли по этой набережной и целовались? Тоже пили эту дрянь. Нас тогда ещё чуть моя мать не спалила.

Он говорил это и чувствовал, как его пальцы сами собой сжимают ткань её куртки.

- Ты живёшь далеко отсюда? - спросил он, когда они вышли на её улицу. - От меня, имею в виду. Мы же тогда так и не дошли до твоего дома.

Он сказал это будто невзначай, но его пальцы на её пояснице говорили о другом. Его дыхание, касающееся её виска, говорило о другом. Его голос, севший до хриплого шёпота, говорил о другом.

Яр смотрел на Ксюшу сверху вниз, в её глаза - тёмные, расширенные, с отблесками фонарей. И внутри у него всё кипело, всё требовало выхода, всё кричало: "Сейчас. Или никогда".

- Если близко, можем друг к другу в гости ходить.

Он сделал шаг вперёд - и теперь между ними не осталось ничего. Он чувствовал её дыхание, чувствовал, как её сердце колотится в унисон с его.

- Кофе там по утрам вместе пить. Я купил новую кофе-машинку, она пенку взбивает. Любишь кофе?

Его рука скользнула чуть ниже. Он не двигался. Не прижимал её к себе. Не целовал. Просто стоял, сжимая её талию, чувствуя, как она дрожит - от холода или от него, уже не важно.

- Я провожу, - сказал Ярик, голосом обозначая - тебе не спастись. - Я выпил, за руль не сяду. А пешком...Пешком недалеко. Пошли. , заведомо 

Их взгляды встретились в очередной раз и в них ясно читалось осознание - вечер не закончится у подъезда. Он зайдёт дальше, гораздо дальше, чем в прошлый раз. 

Ксюша кивнула, заведомо проваливаясь в пропасть. Будет ли она жалеть об этом? Возможно, завтра, когда алкоголь растворится, сделает сознание ясным. Но сейчас...сейчас её тянуло к Ярику, тянуло ещё с прошлой встречи дорогой воспоминаний, которые не получалось забыть. 

Они шли в молчании, но каждый взгляд брошенный друг на друга, задержавшийся больше положенного говорил громче любых слов. Тело Лазаревой дрожало от страха, предвкушения и эта разница сводила с ума, кружила голову круче любой «Отвёртки». Мозг ещё пытался сопротивляться, но вторая банка усыпляла бдительность, заставляла проваливаться глубже в эту пропасть. 

Ладонь мужчины опустилась на талию. Задержалась чуть дольше обычного и потянулась дальше. Не пересекала грань, но лежала в опасной близости от тех мест, которые бы сорвали тормоза окончательно. 

- Слушай, а ты помнишь, как мы гуляли по этой набережной и целовались? Тоже пили эту дрянь. Нас тогда ещё чуть моя мать не спалила. 

Ксюша мотнула головой. Сейчас она не то что не помнила, вообще не соображала. Двигалась на банальном «автомате», чувствуя тепло чужой руки на своем теле. 

Знакомый двор встретил пустым парковочным местом, где обычно «бросала» машину, и тихим скрипом качелей. Фонари горели через один, будто специально создавая последние штрихи для того. что уже было предрешено. 

- Ты живёшь далеко отсюда? От меня, имею в виду. Мы же тогда так и не дошли до твоего дома. 

Он говорил это и пальцы сильнее сжимали талию Ксюши. Горячее дыхание скользило по виску, трепало волосы, а голос...Шёпот был таким интимным, что у Лазаревой пересохло во рту от этого тона. 

- Через два подъезда, - пробормотала девушка. 

Они были соседями, но мозг выдал нелепую ложь в очередной попытке выстроить дистанцию, удержать контроль, не оказаться...преданной. 

Ярик смотрел на неё сверху вниз и ноги предательски подкашивались. Вокруг не осталось ничего: исчезли машины, дома, двери подъезда. Осталось только его лицо и взгляд, действующий гипнотически. 

- Если близко, можем друг к другу в гости ходить. Кофе там по утрам вместе пить. Я купил новую кофе-машинку, она пенку взбивает. Любишь кофе? 

Ксюша знала, что он не придёт. Ни утром на кофе, ни на обед, ни на ужин. Всё, чем ей оставалось довольствоваться - случайные встречи, которые могли закончиться слишком непредсказуемо. 

- Люблю, - выдохнула Лазарева. - И не только по утрам. 

Ксюша упала. Окончательно. Во фразе была не только честность, но и просьба прийти к ней когда захочет. Сердце уже начинало ныть старыми ранами, но Лазарева не могла себя остановить. Пыталась, честно, но, увы. 

Артём смотрел, как Юлька хмурится, как её детские пальцы вцепляются в верхнюю губу, оттягивая её, как она переводит взгляд с него на Руслану и обратно. Внутри у него всё сжалось - от нежности, от смеха, от того, какая она серьёзная, эта маленькая девочка, которая только что поняла, что у взрослых тоже есть родители.

- Чьи? - спросила она требовательно, и ножка её топнула по снегу, едва не отправив закутанное тельце в сугроб.

Артём едва сдержал улыбку, поймав взгляд Русланы - она смотрела на него с той самой смесью тепла и насмешки, от которой у него внутри всё переворачивалось.

Юлька засопела, снова посмотрела на мать, та кивнула, и девочка кивнула в ответ - важно, по-взрослому. Артём выпрямился, чувствуя, как губы Русланы почти касаются его щеки, колючей на морозе, и этот миг - короткий, почти неуловимый согрел сильнее, чем шарф и поднятый воротник.

- Мы идём? - нетерпеливо спросила Юлька, влезая в их пространство, и Артём усмехнулся, отстраняясь, но взгляд от Русланы не отвёл.

В доме было тепло, пахло пирогами и деревом. Мать сразу же засуетилась вокруг Юльки, помогая снять шапку, распутывая шнурки, что впивались в шею. Артём снял куртку, повесил на вешалку, взял одежду Русланы - дублёнку, тяжёлую, пахнущую морозом и снегом и аккуратно повесил рядом, поправив плечики.

- Вам помочь? - спросила Руслана, засучивая рукава, но мать тут же запротестовала, усадила её на стул, велела сидеть и не дёргаться.

Артём сел рядом, почти вплотную, их бёдра касались под столом, и он положил руку на спинку её стула, пальцами касаясь её спины.

Она была напряжена - он чувствовал это по тому, как сидела её спина, как она заёрзала на стуле, принимая салфетки, которые мать сунула ей в руки. Он провёл ладонью по её спине, легонько, почти незаметно, поглаживая через ткань свитера. Потом пальцы скользнули выше, к шее, прошлись по позвонкам, задержались на затылке.

- Хватит, - шепнула она, почти не размыкая губ, и Артём усмехнулся, убрал руку - на секунду.

Потом его ладонь опустилась ниже, легла на её колено под столом, пальцы сжали ткань брюк. Он не смотрел на неё, делал вид, что слушает мать, которая уже вовсю болтала с Юлькой, предлагала ей пирог, молоко, варенье, уговаривала попробовать ещё кусочек.

Артём не убрал руку, оставил её там, на внутренней стороне бедра, поглаживая большим пальцем ткань, согревая, успокаивая, дразня.

- Я из-под Архангельска. В Северодар приехала ещё до рождения Юли. Выдали квартиру служебную - двушку. Работаю я в...морге. Родители у меня там остались, у них работа, тоже хозяйство. Мы к ним летом ездим: чистый воздух, лес, рыбалка, ягоды. Юлька на велосипеде учится кататься, - она потянулась к дочери, заправила прядь волос за ухо.

Он сжал её бедро чуть сильнее, успокаивая. Мать не моргнула глазом - только кивнула, подлила чаю.

- Трудно работать в таком месте?

Артём слушал голос Русланы, когда та отвечала, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Она рассказывала о родителях, о хозяйстве, о том, как они ездят летом к ним, как Юлька учится кататься на велосипеде.

Мать слушала внимательно, кивала, иногда вставляла вопросы

- Руслана, а чем занимаются твои родители?

Артём видел, как она смотрит на Руслану - уже не оценивающе, а по-матерински тепло, как на свою. Его пальцы продолжали поглаживать её бедро, медленно, лениво, почти машинально, и он чувствовал, как она постепенно расслабляется, как её тело становится мягче, податливее под его рукой.

- А мы с Виктором, - говорила мать, ставя на стол ещё одну тарелку с пирогом, - всё ждали, когда же Артём кого-нибудь приведёт. Уж сколько лет один, всё по работе, по работе. Я уж думала, так и помру, не дождавшись внуков.

Она бросила взгляд на Юльку, которая уже вовсю уплетала пирог, измазав щёки и подбородок, и улыбнулась - широко, по-настоящему счастливо.

- А тут сразу и невестка, и внучка. И такие хорошие, - добавила она, и голос её дрогнул. - Прямо подарок судьбы.

Артём кашлянул, пряча смущение, и его рука на бедре Русланы сжалась чуть сильнее - коротко, почти незаметно, как жест, который говорит больше любых слов. Он поднял кружку, отхлебнул чай, чувствуя, как внутри разливается то самое, огромное, почти болезненное чувство, которое не помещается в груди.

Мать повернулась к нему, спросила что-то про работу, про то, надолго ли они приехали, и он ответил, что до завтра, что завтра вечером надо возвращаться. Она кивнула, сказала, что постелит им в большой комнате, что Юльку можно уложить с ними или на раскладушке в зале - как удобнее.

Артём слушал вполуха, потому что все его мысли были там - под столом, где его пальцы продолжали своё медленное, ленивое движение по её бедру, чувствуя тепло её тела через ткань, ощущая, как она дышит, как её пульс отдаётся в его ладонь.

- Повеселел сынок-то, - сказала мать, глядя на него, и Артём поднял взгляд, встретился с её глазами - мокрыми, счастливыми. - Давно я его таким не видела. Спасибо тебе, дочка.

Она сказала это Руслане. Он сжал её сильнее, провёл большим пальцем по ткани, успокаивая, согревая, давая понять, что он здесь, рядом, что всё хорошо.

Мать слушала Юлю, кивала, что-то рассказывала что-то про кур и собаку, и её голос был таким мягким, таким домашним, что у Артёма щипало в глазах.

Он откинулся на спинку стула, не убирая руки с бедра Русланы, и смотрел на эту картину - на свою мать, на девочку, которая уже чувствовала себя здесь своей, на женщину, ради которой он был готов на всё. И внутри у него всё пело. Потому что вот оно. Дом. Семья. Место, где его любят и ждут. И он привёз сюда тех, кого любит сам. И это главное. Это всё.

- Руслана, а будете наливку? Домашняя, своя, вишнёвая. Хоть чуть-чуть?

Пальцы Артёма скользили по бедру Русланы и в голове у женщины шумело. Язык присыхал к нёбу, слова буквально выталкивались изо рта. Хотелось пить от того, что тело всё глубже проваливалось в жар. Нижнее белье мокло, а глаза безуспешно искали предмет, способный отвлечь. 

- Трудно работать в таком месте? - поинтересовалась мама Артёма. 

Руслана мотнула головой слишком поспешно, сталкиваясь глазами с внимательным взглядом женщины. На мгновение показалось, что она всё знала: и как начались отношения у её сына с Геремеевой, и что происходило сейчас под столом. 

- Дело привычки, - выдохнула Руслана, стараясь держать голос ровным. 

Её ладонь залезла под стол слишком быстро. Наткнулась на руку Артёма и мягко шлёпнула - этакий кокетливый намёк, что он заигрывается, что пора бы перестать. 

- Трудно совмещать работу и семью. Всегда не спокойна, когда остаюсь на дежурстве в ночь, а Юлька в детском саду. 

Она потянулась к кружке с чаем. Сделала глоток, чтобы сбить надвигающееся возбуждение, но пальцы мужчины сжали ногу сильнее, почти до треска ткани брюк. Напиток застрял в глотке и Геремеева сдавленно кашлянула. 

- Руслана, а чем занимаются твои родители? - очередная соломинка, подкинутая матерью Артёма, позволяющие балансировать в реальности. 

- Они работают. Оба на автобазе. Папа - механик, а мама... - женщина нахмурилась, задумалась и снова сунула ладонь под стол. - Если честно, не могу сказать точно. Знаю, что в мужском цеху, что-то с бумагами. Она к нам недавно приезжала, - снова мягкий шлепок и взгляд на Артёма с намёком: «Вспомни, как было неловко тебе». 

Игра под столом не прекращалась. Очередная попытка сжать ноги сделала только хуже и Руслана слишком резко потянулась за очередным куском пирога для Юли. Реальность постепенно ускользала и фраза о завтрашнем возвращении пролетела мимо ушей. Вздрогнуть заставил лишь возглас дочери: 

- Я буду спать с мамой и собакой! 

Руслана опешила. Стрельнула взглядом в Артёма, явно требуя объяснений происходящему, но тут оставался молчалив - пил чай, продолжая скользить пальцами по брюкам, опасной щекоткой задевая кожу. 

- Со мной, но без собаки, - согласилась Геремеева. 

Голос окончательно охрип, потерял твердость, и неприятный сухой комок пришлось запивать остатками чая. 

- А мы с Виктором всё ждали, когда же Артём кого-нибудь приведёт. Уж сколько лет один, всё по работе, по работе. Я уж думала, так и помру, не дождавшись внуков. 

Руслана смутилась. Тема внуков была для неё слишком интимной - ощущалась как подглядывание через замочную скважину за её постелью и происходящим в ней. 

Мать Артёма скользнула взглядом по Юльке и глаза у неё стали влажными, но такими добрыми, что у Русланы перехватило дыхание. Разве можно было так тепло относиться к чужому, почти незнакомому ребёнку? Ответ прост - да, если сам сталкивался с общественным давлением когда-то давно. 

- А тут сразу и невестка, и внучка. И такие хорошие. Прямо подарок судьбы. 

Разговор за столом протекал по-домашнему: с обсуждением кур, собаки, которую Юлька уже полюбила заочно. Выбирали где кому спать и Руслана внутренне сжималась в ожидании ночи - сможет ли она сдержать себя, когда дом и его обитатели отойдут на покой? 

- Руслана, а будете наливку? Домашняя, своя, вишнёвая. Хоть чуть-чуть? 

Геремеева кивнула. 

- Да, конечно, - она улыбнулась. - Поделитесь своим рецептом потом? Я иногда делаю, но получается кислая и очень слабая.