сцена: дашкевич читает письмо татьяны

Дашкевич не спал уже почти час. Идаллия лежала поперёк постели, уткнувшись щекой в подушку, светлые волосы расползлись по простыне, одна рука свесилась вниз так беспечно, будто тело наконец вспомнило, что умеет отдыхать. В спальне держался тёплый, тяжёлый воздух: нагретое дерево, воск, смятые простыни, остатки её духов на его коже. За окнами Петербург стоял чёрный и влажный; где-то далеко по мостовой с лязгом протащился экипаж, потом снова всё стихло.

Дашкевич лежал на спине, глядя в потолок. Сон не приходил. Тело уже остыло после близости, но внутри оставалась та неприятная, цепкая бодрость, которая иногда накатывала на него после особенно долгих дней. Сначала ему казалось, что сейчас отпустит: тело ещё держало приятную леность после близости, Идаллия под боком дышала ровно и глубоко, уткнувшись носом в подушку, но ещё через четверть часа эта сонная тяжесть начала раздражать. Он перевернулся на спину, потом снова на бок. Простыня путалась под ногами. В камине давно прогорели поленья, и от золы тянуло сухим теплом. За окнами мокрый петербургский ветер время от времени шуршал по стеклу мелким дождём.

Идаллия во сне подвинулась ближе, коленом задела его бедро, что-то пробормотала в подушку и снова затихла. Дашкевич посмотрел на неё несколько секунд. Волосы растрепались по простыне, на плече остался красный след от его пальцев.

Он осторожно убрал её руку со своего живота, сел на край постели и провёл ладонью по лицу.

Пол под босыми ногами оказался ледяным. Дашкевич поморщился, накинул халат, затянул пояс не глядя и вышел из спальни. Дом ночью звучал иначе. Днём здесь хлопали двери, сновали лакеи, звенела посуда; сейчас особняк стоял тёмный, огромный и будто пустой внутри. Только где-то далеко тикали часы.

Он дошёл до кабинета, открыл дверь и сразу увидел письмо Татьяны среди бумаг. Конверт лежал сдвинутый к самому краю стола. Дашкевич задержался в дверях на секунду дольше, чем собирался.

Письмо он заметил ещё вечером, когда вернулся со службы. Тогда он, стягивая перчатки, увидел знакомый почерк и уже потянулся за ножом для бумаг. Потом снизу послышался смех Идаллии, и письмо так и осталось лежать на столе нераспечатанным.

Дашкевич закрыл за собой дверь, медленно подошёл к столу и взял конверт двумя пальцами. Он провёл большим пальцем по сгибу, потом хмыкнул себе под нос.

Он сел в кресло, подтянул ближе лампу и вскрыл конверт аккуратно, стараясь не порвать бумагу.

— Ну давай. Удиви меня, — пробормотал он.

Лампа коптила фитилём. Свет лежал на столе жёлтым пятном, выхватывая серебряный нож для бумаг, раскрытую папку с отчётами и маленький флакон духов возле пресс-папье. Vera Violetta. Он купил их месяц назад, когда наткнулся на знакомый запах в лавке и вдруг с раздражением обнаружил, что помнит его слишком хорошо.

Письмо зашуршало в руках.

Дашкевич начал читать, сперва чуть откинулся в кресле, удерживая лист на расстоянии, и большим пальцем лениво разгладил сгиб бумаги. Шотландский замок, сырость, семейные тайны, Лесли с его даром попадать в неприятности так уверенно, будто это наследственное имущество, — всё это поначалу укладывалось в привычный разряд её писем, после которых хотелось написать в ответ три строки ругани. Чем ниже спускался взгляд, тем ровнее становилась его спина. Палец, до того скользивший по краю листа, остановился на строке о зеркале. Перо, забытое у чернильницы, покатилось к самому краю стола, и Дашкевич поймал его. На словах о свече и зелёном кружеве он перечитал фразу сначала, затем ещё раз, медленнее.

— Нет, ну конечно, — сказал он вслух, откидываясь в кресле. — Если есть зеркало и покойница, ты обязательно полезешь проверять, нельзя ли всё сделать ещё хуже.

Он продолжил читать уже без прежней ленивой усмешки. Строки шли одна за другой, и каждая следующая отнимала у его лица всё лишнее: зелёное кружево, женская фигура за спиной Лесли, следы на коже, свеча, зеркало, затем Филипп, которому, разумеется, оказалось мало чужого несчастья. На месте, где Татьяна сообщала о его попытке повторить ритуал в одиночестве, Дашкевич остановился. Лист чуть опустился к столу, но пальцы не разжались. Он только провёл языком по внутренней стороне щеки и медленно выдохнул через нос.

— Господи, дай мне терпения, — сказал он негромко, глядя не в письмо, а поверх него, на тёмное оконное стекло. — И вам всем ума.

Он вернулся к последним строкам уже медленнее, не пропуская ни одной мелочи: как погасла свеча, где остался холодный след, что Татьяна сочла важным подчеркнуть, а что, наоборот, спрятала в слишком ровной фразе. Когда письмо кончилось, Дашкевич не сразу сложил лист. Он положил его перед собой, выровнял нижний край по линии стола, подвинул чернильницу, потом потянулся за пером, но не обмакнул его. Перо повернулось между пальцами один раз, другой. Острый кончик стукнул по ногтю, и только тогда он хмыкнул, уже слыша будущий ответ.

— «Татьяна Алексеевна, если Вы ещё раз полезете в оккультную дрянь без нормальной подготовки...» — начал он вполголоса, пробуя фразу на вкус, и тут же поморщился. — Нет. С этого она только начнёт спорить.

Он опустил перо к бумаге, но так и не поставил первой буквы. Слишком сухо — прочтёт как приказ. Слишком резко — упрётся из чистого удовольствия. Слишком спокойно — решит, что опасность можно считать терпимой. Дашкевич несколько раз постучал пером по краю стола, оставив на промокательной бумаге крошечные тёмные точки, потом отодвинул лист для ответа и прикрыл чернильницу крышкой.

Флакон духов стоял у пресс-папье. Пальцы сами нашли гранёное стекло, большим он сдвинул крышку, и в тёплый кабинет вышла фиалковая прохлада и пудра. Он держал флакон близко к лицу дольше, чем требовалось для простого запаха. Потом медленно опустил руку, посмотрел на письмо, на пустой лист ответа, на перо, так и не давшее ни одной строки, и угол его рта дрогнул уже без веселья.

— Невыносимая женщина, — тихо сказал он в пустую комнату, закрывая флакон большим пальцем. — Просто невыносимая.

— М-м. И всё же вы нюхаете её духи среди ночи.

Голос Идаллии прозвучал от двери лениво, с той хрипотцой, какую оставляет сорванный крик во время близости. Дашкевич сначала закрыл флакон, большим пальцем прижал крышку до сухого щелчка, потом поставил его рядом с письмом. Он поднял глаза - Идаллия стояла в проёме босая, в его рубашке поверх нижней юбки. Волосы после сна легли неровной светлой массой, но взгляд уже успел пройтись по кабинету с женским вниманием: письмо, флакон, пустой лист для ответа, перо без чернил, его рука возле духов.

— Вот это уже интересно, — протянула она, входя без приглашения и придерживая рубашку у груди, чтобы ткань выгоднее легла. — Я-то думала, Вы ночью тайком пьёте коньяк или читаете биржевые бумаги, как все приличные скучные мужчины. А тут у нас письмо и женские духи.

Она подошла ближе к столу. Дашкевич наблюдал за ней из кресла, не убирая руки с подлокотника. Угол его рта дрогнул, но он не дал усмешке разойтись.

— Вы сейчас устроите сцену ревности? — спросил он сухо, хотя сама постановка вопроса явно доставила ему больше удовольствия, чем следовало бы приличному человеку.

Идаллия чуть сдвинула ногтем, разворачивая этикетку к себе. В её лице появился расчёт, как у кошки, обнаружившей у своих сливок ещё одну кошку. Она перевела взгляд на Дашкевича, медленно опустила руку на край стола и усмехнулась, будто обнаружила в его книге расходов конкурентку.

— Сцены обычно закатывают жёны, — сказала она. — А я лишь разумная женщина. Сначала надо понять, мне пора тревожиться или просто просить у вас браслет дороже обычного.

Дашкевич коротко хмыкнул, откидываясь глубже в кресле. Ему нравилась эта откровенность, хотя, разумеется, любой нормальный мужчина в подобный момент должен был бы обидеться. Идаллия стояла босиком на холодном полу его кабинета и честно прикидывала, не появилась ли у её удобного богатого любовника другая женщина, способная урезать ей внимание, подарки и место под этой крышей.

— И что же Вы уже успели насчитать? — спросил он, пока пальцы лениво выстукивали по подлокотнику один неровный такт.

Идаллия пожала плечом, но небрежность вышла слишком аккуратной: она уже всё взвесила. Кончик её пальца снова коснулся флакона. Она не знала имени женщины, не знала, что значило это письмо, не знала, почему запах фиалки держал его у стола ночью.

— На данный момент? — она подняла глаза и улыбнулась уже мягче, почти ласково, но пальцы так и остались возле флакона. — Что у богатого любовника, возможно, завелась ещё одна красивая женщина. Это всегда неудобно, особенно для той, которая рассчитывала задержаться здесь дольше.

Дашкевич рассмеялся тихо. Он забрал у неё из-под пальцев флакон, закрыл его в ладони и поставил дальше, за чернильницу, где она уже не могла касаться стекла без явного намерения. Потом протянул руку к ней.

— Какая поразительная честность.

Идаллия посмотрела на его руку, затем на письмо, и только после этой короткой ревизии подошла ближе. На лице её снова появилось то сонное, тёплое выражение, с которым она вошла. Она вложила пальцы в его ладонь, позволив ему притянуть себя на полшага, и ответила почти у самого его кресла:

— Не люблю врать.

Идаллия подошла вплотную к креслу, провела пальцами по его плечу, потом спустилась к вороту халата, поправила складку, которая вовсе не нуждалась в её заботе, и только после этого снова покосилась на флакон. Стекло стояло за чернильницей, уже вне её руки, и это, похоже, занимало её куда сильнее,.

— Она молодая? — спросила Идаллия, не глядя на него прямо.

Она аккуратно сняла с его плеча невидимую ворсинку и растёрла её между пальцами, будто вопрос был таким же мелким и почти случайным.

Дашкевич поднял на неё взгляд снизу вверх. Он откинулся глубже, позволяя её руке оставаться у своего воротника, но сам пальцами прикрыл край письма.

— Иногда ведёт себя лет на пятнадцать.

Идаллия наконец посмотрела на него прямо. Губы у неё чуть тронулись, но улыбка не вышла вполне довольной: ответ был ловкий, бесполезный и потому раздражающий. Она скользнула взглядом по его лицу и медленно убрала руку с его халата.

— Значит, молодая.

— Иногда на сто, — добавил он.

Она прищурилась, опёрлась бедром о край стола

— Терпеть не могу, когда вы начинаете говорить загадками, — сказала она.

Он хмыкнул, и на этот раз в звуке было больше удовольствия, чем раздражения. Такая Идаллия ему нравилась: практичная, цепкая. Она чуть наклонилась.

— Хорошие духи, кстати.

Дашкевич перестал постукивать пальцами по подлокотнику, сжал её запястье и дёрнул к себе. Идаллия охнула и оказалась у него на коленях, лицом почти в лицо, грудью к его груди.

Кресло жалобно скрипнуло под тяжестью двух тел. Идаллия скользнула к нему на колени вкрадчиво, с расчётом: бедро плотно прижалось к его бедру, грудь оказалась на уровне его подбородка, пальцы одной руки запутались в вороте его рубашки, другая осталась на столе, но теперь её запястье почти касалось его локтя. Дашкевич сжал её талию, пальцами надавил на ткань, вжимая её в себя, и смотрел на её губы, чуть приоткрытые, влажные.

— Так кто она? — спросила Идаллия тише, касаясь губами его виска. — Бывшая любовница? Нынешняя? Или одна из тех женщин, с которыми мужчины «просто знакомы»?

— Вы сейчас торгуетесь за своё место или правда ревнуете? — Дашкевич чуть повернул голову, и её губы скользнули с виска к скуле.

Он только сильнее прижал ладонь к её боку, проверяя, как быстро она сменит наступление на ласку.

Идаллия улыбнулась прямо у его щеки. От неё пахло тёплой кожей и сладкими духами, совсем не похожими на фиалковую прохладу из флакона. Она это, кажется, знала и поэтому придвинулась ближе, накрывая чужой запах своим присутствием.

— Я женщина практичная, — сказала она. — Если у мужчины появляется ещё одна пассия, расходы и внимание начинают расползаться очень неприятным образом.

— Какой ужас, — сухо произнёс он. — Моё сердце разбито.

— Дмитрий Александрович, — она легонько провела ногтем по его вороту, затем поправила ткань обратно, словно вернула вещь на место после досмотра. — Не делайте из меня дурочку. Это нынче дорого стоит, а Вы ещё ничего не подарили за молчание.

Он фыркнул, но рука уже легла на её затылок тяжело, пальцы вцепились в волосы у самой шеи собственнически, пригибая. Идаллия замолчала сразу, только голова её запрокинулась, подставляя горло и ключицы для его губ. Дашкевич дёрнул её ближе, но замер на грани — их губы разделял один короткий, мучительно долгий выдох. Она чувствовала, как его пальцы на её талии сжимаются сильнее, будто удерживая её от последнего шага.

— Не преувеличивайте.

Идаллия тихо засмеялась ему в губы — коротко, с присвистом, — но смех тут же захлебнулся, когда он поцеловал её властно, с привкусом табака и той ленивой уверенности, от которой у неё подгибались колени. Она ответила не думая — прижалась к нему бёдрами, руками вцепилась в его плечи, и когда её ладони наконец сошлись у него на затылке, последнее, что она успела заметить краем глаза, был сиреневый флакон Vera Violetta на столе.

Идаллия отстранилась первой — выскользнула из его рук, оставив на губах привкус своей помады, и соскользнула с колен прежде, чем Дашкевич успел стиснуть её талию обратно. Кресло скрипнуло, освобождаясь. Он только приподнял бровь — она уже стояла у стола, чуть рвано дыша.

Флакон Vera Violetta она взяла без церемоний, как свою собственность, пальцы обхватили стекло. Идаллия встряхнула волосы с шеи, открывая кожу. Не отводя глаз, капнула себе на яремную впадину — медленно, тягуче, так, что фиалковая полоска потекла вниз, за ворот рубашки. Ткань намокла, прилипла к груди, обозначая твёрдый сосок.

Дашкевич замолчал. Локоть его съехал с подлокотника, взгляд застрял там, где влажная ткань облегала её тело.

— Раз уж вы всё равно купили эти духи для женщины, — Идаллия провела каплей по ключицам, потом по краю декольте, и рубашка прилипла к коже ещё ниже, открывая смутную округлость груди, — не пропадать же добру.

Пальцы её на миг задержались на пуговице, но не расстегнули — только погладили край ткани, обводя сосок через мокрую материю. Она начала отступать к двери спиной вперёд, не разрывая взгляда, и пальцы её потянули ткань рубашки на бедре.

— Идёмте спать, Дмитрий Александрович, — она остановилась у косяка, прислонилась плечом. — А то ещё немного, и я начну ревновать по-настоящему. Это Вам очень дорого обойдётся.

Она чуть наклонила голову, обнажая шею, и провела флаконом по ложбинке между грудями — холодное стекло, горячая кожа, контраст, от которого у него пересохло в горле.

— Или вы собираетесь до утра сидеть с письмом? — голос её стал ниже, почти шёпотом.

Она прикусила нижнюю губу и, не дожидаясь ответа, двинулась назад по коридору — медленно, покачивая бёдрами, оголяя кружево при каждом шаге. Дашкевич поднялся из кресла и пошёл следом.