Вася набычилась. Вся её поза буквально кричала о том, что ещё одно неправильное брошенное мальчишкой слово и ему вломят. Мысли ещё, как назло, скакали вокруг его фразы и струны контроля внутри Сысы, давно натянутые, теперь с треском лопались, заставляя её хрустеть пальцами правой руки.

Ромка сглотнул. Громко, с характерным подергиванием кадыка. Стушевал, но не показывал - смотрел прямо, не отходил.

- Ты чё, Сыс, - прохрипел он и взгляд его стал темнее, глубже. - Осади тапки.

Ладонь взметнулась в воздух, но вместо удара схватила Ромку за грудки. Подтянула ближе, чтобы мог почувствовать, как билось сердце девчонки, её тепло и запах.

- Я ж не с подколом, а по-простому, - продолжил он.

- По-простому? - повторила она, но с рычанием, в котором пряталось недоверие.

- Мы чё, не местный сброд, не свои люди? Думаешь, если б я че имел против тебя, я б сюда попёрся?

Голова его мотнулась в сторону Алискиного дома и пальцы Васьки разжались. Девчонка сделала шаг назад, но расстояние между их телами всё ещё оставалось незначительным.

- Мне проще в школе просидеть, чем с телкой, которая меня бесит, по району шараёбиться. Мы ж на посёлке главные алкаши и шизоиды.

Сысы хмыкнула. С привычным одобрением, с той насмешкой, которой ласкала Ромку ещё с первого дня. В принципе, ему можно было дать в бубен за "тёлка", но слово легло мягко, медком.

Шуруп вклинился между ними как затычка в жопу. Натянул на физиономию свою фирменную чудокаватую улыбку и тут же затороторил довольной сорокой.

- Спокойно, братва, без эксцессов! - попросил он и звучал совсем как кот, что завещал жить дружно.

- Хуессов! - огрызнулась Васька, которая продолжая сверлить Романа взглядом - всё ещё раздумывала верить ему или нет.

- У нас тут культурная программа, а не ринг. Рома имел в виду, что мы все тут - одна футбольная команда, просто с разной степенью кривизны ног.

Шуруп замолчал, наблюдая за реакцией товарищей, а затем заметил:

- Если чё, я за любой кипиш, кроме голодовки, но лучше давайте просто дойдём до магазина, а там разберёмся, кто кому чего должен.

Когда напряжение между одной парочкой пошло на спад, молния сверкнула между другими персонажами этой шайки.

Взгляд Алисы скользнул по Костику, что напоминал сейчас вьючного ослика, и в уголке её губ появилась лёгкая усмешка. Привычная, немного снисходительная. Та самая, от которой и ладони в кулаки сжимались, и кишки дергались в каком-то сладком предвкушении.

- А че, неплохая идея, - протянула девчонка. - В следующий раз так и сделаю.

Она стрельнула глазами в Сысу и Козлов от зависти споткнулся о корягу. Крякнул и со злостью рванул блядскую сумку. "В смысле "в следующий раз"?! Ты че теперь с ней на постоянной основе будешь?!" - прорычал он про себя. Костик тоже посмотрел на Васю и теперь пожалел, что Ромка не разбил ей бошку за выебоны.

- Она хотя бы не ворчит, как старый дед. Ревнуешь что ли?

Слова ударили поддых и голос у Козлова сел. Спустился на несколько актав и теперь напоминал шёпот визгливой старухи.

- Кто ревнует? Я? Кого?

Он хотел сказать с пренебрежением, вложил в слова всю злобу, чтобы звучали как плевок, но получилось опять оправдательное блеяние, которое Костю бесило.

- Дед! - воскликнул Шуруп, который и тут умудрился подслушать. - Это про меня? Я, между прочим, ещё вполне себе молодой, бодрый и полный предрассудков!

Мальчишка начал выкрутасничать и Костя закатил глаза. "Да ну куда ты лезешь? Только разговор пошёл" - подумал он, но всё равно был благодарен.

- Ведите уже, девчата, пока мы тут друг друга не перегрызли. А то у меня от этого напряжения не только пирсинг закипит, но и мозги окончательно в ступор впадут. Хотя куда уж дальше.

Витька тут же устремился вперёд, оставляя теперь Ромку с Костей в хвосте, а сам уже любовался девчонками, вышигивая к ним передом, а к "лесу" задом.

- Народ, у меня предложение, - заявил он с торжественностью в голосе. - Раз уж мы все тут собрались, как грибы после дождя, может, зафиксируем перемирие? А то у меня глаз дёргается уже не от тика, а от драматизма. Я предлагаю следующие пункты. Первое: никто никого не имеет в виду ничего плохого, пока не доказано обратное. Второе: если что-то и имеется в виду, то исключительно хорошее, просто формулировки хромают на обе ноги. Третье: в случае возникновения спорных ситуаций Шуруп берёт слово и заёбывает всех до полного примирения. Есть возражения?

- Да ты уже заебал, - честно сказала Васька, но прозвучало это отнюдь не со злостью. - Ты хоть на секунду затыкаешься? Пиздун!

Она рассмеялась с привычной хрипотцой и вдруг замолчала. Резко, будто разучилась хохотать или кто-то щелкнул в ней выключатель. Девчонка прищурилась, а затем медленно наклонила голову, разглядывая Шурупа так, будто видела в первый раз.

- Слышь, а ну иди сюда, - приказала так, будто мальчишка был её личной собаченкой. - Дело есть.

Васька нагнала его в пару шагов и теперь рука обхватила мальчишку за шею.

- А ты как вообще, только себе побрякушки делаешь? Я знаешь чё хочу... - она задумчиво постучала себя пальцем по губам. - Серёжку в такое место, чтобы у пацанов прям хуй вставал слету и в штаны спускали. Сможешь?

Утро уже не просто вцепилось в посёлок - оно вгрызалось в него промозглой сыростью, которая, казалось, просачивалась сквозь куртки прямо в кости. Рома стоял напротив Васи и чувствовал, как эта сырость оседает где-то внутри, смешиваясь с тем, что сейчас происходило между ними.

Когда её пальцы вцепились в его куртку, он не дёрнулся. Не отшатнулся. Только внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел где-то между гордостью, которую сейчас грубо мяли, и тем диким, необъяснимым возбуждением, которое включалось в её присутствии всегда, но сейчас зашкалило до красной отметки. Он чувствовал её сердце - быстрые, злые толчки прямо сквозь ткань. Чувствовал запах: та же жвачка, что и утром, и что-то ещё, глубже, своё, Васино. Тёплое. Близкое. Слишком близкое.

- По-простому? - повторила она с рычанием, и Рома сглотнул.

Кадык дёрнулся, выдавая напряжение, которое он пытался удержать под маской спокойствия.

Злость на неё? Была. Конечно, была. Кто она такая, чтобы хватать его за грудки, будто имеет право, будто он её собственность? Но внутри, там, где обычно всё кипело и рвалось наружу, сейчас плескалось что-то другое. Что-то тёплое и липкое, отчего хотелось не оттолкнуть её, а наоборот - шагнуть ближе. Вжать в себя так же сильно, как она вжимала его сейчас. Он ненавидел это чувство. И хотел его ещё.

Когда её пальцы разжались, он выдохнул. Не показательно, а по-настоящему, будто всё это время забывал дышать. Васька отступила на шаг, но расстояние всё ещё оставалось неприличным - он чувствовал жар её тела сквозной прохладный воздух.

- Ну прости, - выдохнул он, и в голосе проступила та самая хрипотца, с которой он говорил только с ней. - Что не тем тоном. Привык, блять, что вокруг одни фраера обосанные, а тут ты.

Он не улыбался. Смотрел прямо, вбирая в себя каждую чёрточку её лица, каждое движение ресниц.

Алиса всё это время стояла чуть поодаль и наблюдала за этим цирком с странным, отстранённым спокойствием. Костя, споткнувшийся о корягу и выругавшийся на сумку, мелькнул где-то на периферии сознания и исчез. Сегодня он не вызывал в ней ничего, кроме глухого, вязкого раздражения. Тот вечер, когда он сидел у неё дома и клялся, что будет держаться с ней против всей Мологи, казался сейчас сном. Или его умелой манипуляцией. Или просто моментом слабости, который ничего не значил.

Шуруп, как обычно, не выдержал паузы. Его вечный двигатель внутри требовал разрядки, и он выдал очередную тираду, за что и получил:

- Да ты уже заебал. Ты хоть на секунду затыкаешься? Пиздун!

Шуруп театрально поклонился, разводя руки в стороны:

- Слышь, Сыс, ты бы поаккуратнее с терминологией. Я, может, единственный человек в этом районе, кто свою пиздобольскую карьеру строит осознанно, а не по пьяни. Это ж талант, блять, его развивать надо.

Рома краем глаза видел, как Вася рассмеялась с той самой хрипотцой, от которой у него внутри всё переворачивалось. А потом она замерла. Резко. Будто кто-то щёлкнул выключателем.

Рома насторожился. Её взгляд, прищуренный, изучающий, упёрся в Шурупа.

- Слышь, а ну иди сюда. Дело есть.

Рома почувствовал, как в груди шевельнулось что-то неприятное. Ревность? Да ну нахуй. С чего бы? Но рука сама собой сжалась в кулак и спряталась в карман.

Он смотрел, как Васька обхватила Шурупа за шею, как постучала пальцем по губам, размышляя о серёжке. И внутри всё закипело.

- А ты как вообще, только себе побрякушки делаешь? Я знаешь чё хочу... Серёжку в такое место, чтобы у пацанов прям хуй вставал слету и в штаны спускали. Сможешь?

- Ты чё, Сыс, совсем охренела? - вырвалось раньше, чем он успел подумать. - Этому обдолбанному еноту доверишь дырявить то, что я ещё не... - он осёкся, поняв, что чуть не ляпнул лишнего. Слишком личного.

Но тормозить было поздно. Он шагнул к ним, вклиниваясь в пространство между Васей и Шурупом, и его голос, низкий и хриплый, резанул воздух:

- Слышь, металлолом ходячий, вали отседова со своими побрякушками. Нашла кому доверять стратегически важные объекты. Он себе в ушах дырок наделал столько, что ветер свистит насквозь!

Шуруп, который ещё при первых словах Васи про серёжку буквально расцвёл, теперь смотрел на Рому с неподдельным интересом, будто не на друга, а на редкий экспонат в кунсткамере.

- Ого, - протянул он, растягивая губы в довольной, нахальной улыбке. - А кто-то минуту назад стоял с языком, примороженным к жопе, а сейчас готов за мной с ножом гоняться. Вась, а ты заметила? У нашего Ромы прорезались собственнические инстинкты. Поздравляю, ты разбудила зверя. Кормить теперь его придётся, гладить, а то загрызёт кого-нибудь.

Он картинно отступил на шаг, поднимая руки в примирительном жесте, но глаза его блестели весельем.

Рома дёрнул щекой. Набычился. Но промолчал, потому что Шуруп, как всегда, попал в точку, и это бесило ещё больше.

Сейчас важным было только одно: как Васька дышит рядом, как тепло от её тела разливается по боку, как легко и свободно ей рядом с ней.

Алиса покосилась на Шурупа и Рому, и внутри вдруг разлилось что-то тёплое. Шуруп со своей дурацкой, неуёмной энергией умудрялся разряжать даже самые напряжённые моменты. Его присутствие делало воздух легче, а происходящее не таким страшным.

- Два петуха на одном насесте, - ехидно заметила она. - Сейчас ещё передерутся за право быть главным.

Рома, услышав это краем уха, резко развернулся к ней:

- Цыц, мелочь. Не лезь, а то накостыляю.

Но сказано это было беззлобно, скорее по привычке, чем всерьёз. Взгляд его снова упал на Васю - и в нём плескалось что-то тёмное, требовательное, собственническое.

- Ладно, Сыс, - выдохнул он, сдаваясь. - Твоя взяла. Хочешь дырявить у этого клоуна - дырявь. Только потом не жалуйся, что заржавеет.

Он шагнул вперёд и, проходя мимо, чуть толкнул Васю в бок - коротко, по-свойски, будто ставя метку. И, не оборачиваясь, двинулся в сторону магазина, всем видом показывая, что разговор окончен, но он всё равно будет рядом.

Шуруп, оставшийся с Васей и Алисой, тут же подобрался ближе, сияя, как начищенный самовар:

- Так что там по серёжке? Я, между прочим, спец широкого профиля. Губу могу проколоть - классика, со вкусом, будет блестеть на солнце, все пацаны обзавидуются. Или, - он понизил голос до заговорщицкого шёпота, стрельнув глазами в сторону удаляющегося Ромы, - может соображу кое-что поинтимнее. Скажем... - он сделал многозначительную паузу, - сосок. Это такой финт, что у братков не только хуй встанет, но и глаза из орбит вывалятся. У меня вот проколот. Хочешь, покажу?

Он хохотнул, но тут же осёкся, поймав взгляд Алисы, которая смотрела на него с прищуром.

- Я себе сосок сам делал. Думал, если выживу, значит, господь меня любит и хочет, чтобы я жил и мучил людей своим юмором. Выжил. Так что если надо - обращайся. Я хоть и долбанутый, но руки из нужного места растут. Иногда.

Он замер, ожидая реакции, и в его глазах плескалась такая искренняя, детская радость от того, что его позвали, что на него обратили внимание, что это было почти трогательно.

Алиса смотрела на эту сцену и чувствовала, как внутри неё разливается что-то тёплое и спокойное. Она перевела взгляд на Рому, который уже скрылся за поворотом, и подумала: "Интересно, а он действительно ревнует? Или просто привык, что всё лучшее ему?".

Ответа не было. Но было ощущение, что сегодняшний день, несмотря на всё, обещает быть интересным.

Разговор снова сошёл на нет и мужчинами набросились на еду как с голодного края. Послышалось жадное чавканье, а затем и чьи-то довольный стоны.

Марина наблюдала за компанией с легким отвращением и не прикрытым ужасом. В глаза ей бросались их зубы, между которыми застревала еда, жирные пальцы, которыми тянулись в рот, а затем лезли за новым куском. Ни о каких салфетках, а уж тем более вилках и ножах, у этих господинов речи не шло.

Девчонка вжалась в стену сильнее. Пыталась смотреть в окно, но жадное чавканье над ухом сбивало и в голову лезло нелепое, но заставляющее леденеть от ужаса: "Сейчас расправятся с курицей и возьмутся за меня". Некомфортнее всего становилось от взгляда главного - липкого, проникающего прямо под одежду и не просто ощупывающего, а будто знающего её маленький секрет.

- Эй, - окликнул мужчина.

Марина посмотрела на него как по-команде. Была не уверена, что обратились к ней, но всё равно послушалась. Сглотнула, вроде незаметно, но по купе всё равно прокатилось это предательское "глык".

Большая рука потянулась к курице. Ловким неторопливым движением оторвала от туши ножку - самую лакомую часть, а затем добавила яйцо. Желудок у Марины предательски заныл, но брать еду категорически не хотелось: то ли боялась выдать себя ещё сильней, то ли считала очередной проверкой, в которой окажется, что "не заслужила". Какие у них правила вообще?

- Держи. Раз уж за тобой погоня была, значит, враг у нас общий. Ешь давай. Не стесняйся. Силы тебе понадобятся. А то зачахнешь раньше, чем до дела дойдём.

Под его пристальным взглядом Марина, всё же, приняла еду. Только вместо того, чтобы начать чистить еду или набрасываться на курицу, вдруг робко передала Луке. Не с просьбой помочь, а скорее с благодарностью за то, что он для неё сделал.

И снова в купе стало тихо. Мужчины продолжали есть, а Марина методично скользила по ним взглядом, про себя проговаривая имена: лысый - Яким, тот что молчал - Семён, жилистый и похожий на комод - Фёдор, а главаря... Глаза задержались на широком мужчине чуть дольше. Кажется, его так и не представили.

Мужчина, словно почувствовав к себе чрезмерное внимание, отлип от фляги. Выдохнул с причмокиванием, от которого по телу девушки прошла странная дрожь, и посмотрел в ответ, заставив стушеваться.

- Так как звать-то тебя, новенький? - поинтересовался мужчина. - Настоящее имя, не кличку. Мы тут все свои, таиться незачем.

Он чуть поддался вперёд и Марина снова сглотнула.

- Юрий, - прохрипела она и голос отдаленно, но всё же напомнил паренька.

"Блестяще!" - выругалась девушка про себя. "Из всех мужских имен, ты вспомнила отцовское! А отчество теперь какое сделать?"

- И расскажи, что за погоня. Кто гнался? Жандармы, охранка? Много их было? Раненый сам? Помочь чем?

Марина тут же замотала головой. Сразу же представила, что её заставят раздеться, чтобы осмотреть, и тогда..."Тогда они увидят грудь!" - подумала девушка и лицо тут же вспыхнуло.

- Меня женить хотели! - выпалила Марина и тут же прикусила внутреннюю сторону щеки.

Сердце её волнительно запрыгало, но деваться было некуда - ложь, пускай и частичная, уже потекла.

- Н-да, на дочери... - она задумчиво качнулась и простенький крестик, что висел на ней, провалился между грудьми. - Попа. Н-да. Сложная история... Якобы я её опорочил. Но я ничего ей не делал! - тут же спохватилась Марина, не зная, что мужчинам портить девок уж очень нравилось - не этим, а вообще. - Сказали либо свадьба, либо в монастырь. А я не хочу! Я ж...революционер, - слово вышло с писком, неуверенно. - И я...решил бежать. Н-да. Денег нет. Н-да. И я...ограбил дом.

"А деньги где, Юра?!" - упрекнула она себя и тут же закусила нижнюю губу.

- Вернее...пытался ограбить дом. Зуевых. Знаете таких?

"Марина!" - она буквально мысленно зывала, когда с губ сорвалась собственная фамилия.

- Чёрт понес наверх. Забрался в комнату, а там...она.

"Ты что ли?" - спросила уже с интересом, явно начиная верить в собственный бред сивой кобылы.

- Ну...дочка их...няя. Н-да. Услышала, как я у неё в шкатулке рылся. На постели села...

Марина дёрнулась вперед и вытянула руки, повторяя паночку из "Вий".

- Глаза большие, коровьи. Н-да. И как давай орать: "Помогите! Убивают!".

"Ну нет, ты бы не стала орать" - подумала про себя Марина, а потом хмыкнула - словами точно нет, а вот визжать!

- Ну я и дал деру. Окно открыл и со второго этажа вниз. Там в кусты. А потом эти... Хе... - девушка закашлялась, заглушая ругательство, которое этикет не позволял изречь. - ...разберет. До станции добежал и в состав.

Лука, сидевший рядом с Мариной, весь подобрался, когда она протянула ему куриную ножку - ту самую, что дал ей Костя. На его лице отразилась целая буря эмоций: сначала удивление, потом возмущение, а затем что-то тёплое и почти испуганное. Он отшатнулся, замотал головой.

- Ты чё? - зашипел он тихо, но достаточно громко, чтобы мужики не расслышали. - Совсем, что ли? Это тебе Костя дал! Тебе! - он пододвинул ножку обратно, глядя на Марину с такой отчаянной заботой, что становилось ясно: он скорее сам с голоду помрёт, чем позволит ей, девочке, отдать ему свой кусок мяса. - Я уже поел. Вон, хлеб есть. И яйцо. А тебе надо силы беречь. Сам подумай: если за тобой погоня, бегать придётся. Ешь давай, не выдумывай.

Его взгляд красноречиво добавил: "Ты же девчонка, тебе нужно, а не мне". Он демонстративно отвернулся, откусывая свой хлеб, но краем глаза всё равно следил, чтобы она послушалась.

Костя слушал эту сбивчивую, полную запинок историю, не перебивая. Он сидел в той же расслабленной позе, откинувшись на стенку, ноги вытянуты, но в глазах с каждой секундой разгорался всё более живой, почти азартный интерес. Когда Марина [теперь уже Юрий] закончила, он медленно, с хрипотцой выдохнул и полез в карман.

- Ну, Юра, - его голос прозвучал с лёгкой, одобрительной усмешкой. - История у тебя - чисто авантюрный роман. И про попа, и про дочку, и про шкатулку...

Он вытащил мятую пачку папирос, ловко щелчком открыл крышку и протянул Марине.

- Будешь? Или не куришь, революционер?

Сам он взял папиросу, прикурил от спички, чиркнув о ноготь большого пальца - жест, который выдавал в нём человека, привыкшего к грубой, мужской экономии движений. Первая затяжка была глубокой, дым он выпустил медленно, тонкой струйкой, наблюдая за реакцией Юрия.

Яким, слушавший историю Марины с открытым ртом, чуть не выронил свою кость. С каждой фразой он подавался всё ближе, лысая голова блестела от пота, глаза горели диким, восторженным огнём. Когда она закончила, он вдруг выпалил, захлёбываясь эмоциями:

- Ну ни хрена ж себе! - гаркнул он, хлопнув ладонью по колену. - Ты это, Юрок... ты реально молоток! Со второго этажа сиганул - и в кусты! А эти ироды за тобой... - он замотал головой, восхищённо цокая языком. - Слышь, мужики, я такого отчаянного пацана давно не встречал! Он же, считай, как заправский налётчик - и шкатулку спёр, и от погони ушёл, и не сдался!

Яким вдруг понизил голос до заговорщицкого шёпота, подавшись к Марине всем корпусом:

- Слушай, Юрок, а ты это... если с нами дальше поедешь, мы тебя научим, как по-настоящему дела делать. А то шкатулки - это мелочь, детский лепет. Ты с нами на настоящее дело пойдёшь! - он мечтательно закатил глаза. - Мы такое задумали - ахнешь!

Федя, слушая Якима, лишь покачал головой, но в его взгляде, брошенном на Марину, читалось уже не подозрение, а любопытство - оценивающее, прикидывающее, что из этого парня может выйти толк, если его обучить.

Костя, докурив, щелчком отправил окурок в приоткрытое окно и снова повернулся к Юрию. В его взгляде уже не было той настороженности, с которой он встречал незнакомца - теперь это было спокойное, заинтересованное внимание хозяина, присматривающего нового человека в свою стаю.

Он чуть наклонил голову, разглядывая пацана с каким-то новым, изучающим выражением. Что-то продолжало царапать его изнутри, какая-то неуловимая деталь, не дававшая покоя. Но он решил не торопиться. Разгадка сама придёт, если дать ей время. Главное - парень свой, не шпион. А остальное... приложится.

- Ну что ж, Юра, - сказал он, и в его голосе прорезалась та самая спокойная, уверенная интонация, с которой он принимал окончательные решения. - Раз уж ты с нами решил ехать, будем считать - попутчик. А там видно будет, что из тебя за революционер выйдет.

Он помолчал, глядя куда-то в окно, за которым мелькали осенние поля и перелески. Потом снова перевёл взгляд на Марину, и в его тёмных глазах мелькнула усмешка:

- А скажи-ка мне вот что, Юра... - голос его стал чуть тише, интимнее, будто они были в купе только вдвоём. - Как ты вообще в революцию-то попал?

Костя задал этот вопрос без злого умысла, скорее с тем же острым, аналитическим любопытством, с которым распутывал сложные узлы. Это был не допрос - это была попытка понять, кто же на самом деле сидит перед ним. И где-то глубоко внутри, сам ещё не осознавая этого, Константин уже чувствовал: за этим Юрой скрывается что-то гораздо более интересное, чем просто сбежавший из-под венца парень. Что-то, что заставляло его сердце биться чуть чаще, а взгляд - задерживаться на этом тонком, бледном лице дольше положенного.

Ксюша не стала включать свет в коридоре. Во-первых, так и не смогла отыскать в полумраке выключатель. Во-вторых, старалась как можно меньше запомнить в чужой квартире, чтобы не было желания пофантазировать или вернуться, чтобы изучить лучше. Просто потянулась за кроссовками, что выделялись в темноте искусственно светлым пятном, и принялась развязывать шнурки - дурацкая привычка выпрыгивать из обуви, да ещё и пятку иногда сминать.

Ярик вышел в коридор ленивой грацией кота. Плечом оперся о дверной косяк и в темноте его силуэт источал хищную притягательность, которую не мог выхватить ни свет фонаря, ни люстра в его квартире, ни мигание гирлянды в школьной столовой. Он не говорил, не напирал, просто наблюдал и от этого сердце забилось сильнее, если бы мужчина просто прижал её к двери как сюжет из любого романтического кино.

- Ксюш, - позвал Ярик и голос его был тихим, с той взрослой хрипотцой, которой раньше не было. - Слушай, я не буду тебя уговаривать. Правда. Если хочешь уйти - уходи. Это твой выбор, и я его приму.

Лазарева подняла на него взгляд и в этот момент рядом с ней образовалась Варя. Нет, не буквально, конечно, но как в любом комидийном фильме, когда барышень одолевал призрак.

- В смысле? - гавкнула подруга, но звучала она смесью голосов: своим и Ксюшиным.

В глубине души Лазарева была с ней солидарна. Ей действительно не хотелось, чтобы вечер заканчивался на такой печальной ноте, когда двое знакомцев становятся чужими людьми, но ведь...не бросаться же ему на шею, верно? Не пробовать же что-то построить?

- Но можно тебя кое о чём попросить? Мы тут десять лет не виделись, встретились случайно, поели макарон, посмотрели в окно, и всё?

"А что ещё?" - подумала Лазарева и гипотетическая Варька рядом с ней закатила глаза и цокнула языком.

- Как это "что ещё"? Вы же даже бутылку вина не допили, Ксюша!

Ярик будто услышал эту вымышленную (сейчас) занозу в заднице Лазаревой и продолжил:

- Так себе сценарий для встречи, которая могла бы быть просто интересной. Без драм. Без прошлого. Просто двое людей, которые, возможно, друг другу любопытны.

Мужчина наклонил голову, разглядывая Ксюшу в темноте как диковинную зверюшку, а затем шагнул. Не близко, но расстояние уменьшилось, при этом оставаясь допустимым. Поза была расслабленной и руки в карманах джинсов невольно заставили скользнуть туда взглядом.

- Давай просто на секунду выключим всю эту хрень про "мы встречались", "нас ранили", "мы не сошлись". Её просто нет. Есть ты. Есть я. Мы сегодня впервые за десять лет увидели друг друга. Мне интересно поболтать с тобой просто, без всяких там... без всего, просто. Будем честны и откровенны - встретимся мы ещё не скоро. Так почему должны упустить такой подарок судьбы и просто поболтать?

Пальцы быстрее принялись развязывать шнурки, явно намекая, что Лазарева не останется, но Ярик сделал очередной шаг к ней навстречу и время будто замедлилось.

- И мне правда интересно пообщаться с тобой, столько лет прошло. И мне кажется, если ты уйдёшь, мы оба так и не узнаем, а могло ли быть что-то… ну, нормальное. Человеческое. Без этого груза.

Ещё один шаг и Ярик вытащил руку из кармана. Протянул её ладонью вверх навстречу Ксюше - беззащитный жест, как собака, что подставляла живот хозяину.

- Останься, - попросил он, но без мольбы, как данность. - Не потому что мы должны.

Мужчина усмехнулся и этот звук забрался под кожу Ксюши, вызывая по телу стаю мурашек и легкую дрожь. Тот самый, который она испытывала ещё девчонкой перед каждей встречей с ним.

- А вдруг не будет? Вдруг мы просто… выпьем вина, пообщаемся немного. А потом ты уйдёшь, если захочешь. И это может быть… просто классный вечер. Без обязательств.

Ксюша застыла. Всё ещё держала в руке кроссовок и не развязанный до конца шнурок. Уйти или остаться? Закрыть дверь в прошлое или насладиться настоящим, которое ни к чему не обязывало их двоих?

- Там на столе недопитый стакан вина, - напомнила гипотетическая Варя.

- Вино, - повторила Ксюша за ней вслух и тут же опомнилась, мотнула головой. - Допьем бутылку и я пойду.

Голос её был строгим, категоричным, но больше для себя самой, чем для Ярика.

Кроссовок опустился на коврик, где стоял до этого, и небольшая ладонь легла в чужую руку. Пальцы неосознанно скользнули по коже, отмечая, что раньше она была мягче, нежнее, даже не смотря на мозоли.

- Так, ты планируешь остаться? - спросила Ксюша, когда шагнула обратно в комнату, совмещенную с кухней.

Выбор был сделан и теперь оставалось надеяться, что у Ярика была только одна бутылка вина и ничего крепче.

Когда Ксюша подняла на него взгляд, Яр физически ощутил этот момент - как будто воздух между ними на секунду стал плотнее, вязче. Он стоял неподвижно, опираясь плечом о косяк, руки в карманах, но внутри всё подобралось, замерло в ожидании. Её глаза - настороженные, но с той самой искрой, которую он уже успел заметить сегодня, смотрели прямо на него, и это было похоже на проверку. На тест: "Ну, давай, что ты сделаешь?".

Он ничего не делал. Просто смотрел в ответ, позволяя ей видеть себя - не того мальчишку из прошлого, а себя сегодняшнего. Спокойного. Взрослого. Опасного, но в каком-то приятном ключе.

Её пальцы задвигались быстрее, принялись развязывать шнурки, и этот жест торопливый, почти панический сказал ему всё: "Бегу. Спасаюсь. Не даю себе шанса остаться". Яр заметил это, но не дёрнулся, не шагнул ближе. Он дал ей пространство для этого бегства, дал право уйти. Но когда его нога сделала тот самый шаг - всего один, небольшой, сокращающий расстояние до критического время действительно будто замедлилось. Он видел, как она застыла. Как кроссовок замер в её руке. Как неразвязанный шнурок повис в воздухе.

Яр замер тоже в этом шаге, в этом миллиметре между ними. Не нависая, не угрожая, но присутствуя твёрдо, надёжно, как стена, о которую можно опереться. Его дыхание стало ровным, почти незаметным. Он ждал.

- Вино. Допьем бутылку и я пойду.

Голос строгий, категоричный. Приговор. Он чуть склонил голову набок, изучая её, и в уголках его губ мелькнула тень улыбки - не насмешливой, а понимающей.

- Договорились, - сказал он просто.

Кроссовок опустился на коврик. И тогда она сделала то, чего он, если честно, уже не ждал. Её ладонь легла в его руку. Маленькая, тёплая, живая. Яр почувствовал это прикосновение всем телом, как разряд, как ток, который прошёл от пальцев к плечу и ниже. Он чуть сжал её руку в своей, позволил своим пальцам сомкнуться вокруг её ладони.

А потом её пальцы скользнули по его коже. Совсем легко, почти невесомо, но он почувствовал это каждой клеткой. Отметил. Запомнил. И внутри что-то дрогнуло. Яр вдруг остро, до рези под ложечкой, захотел знать, о чём Ксюша подумала в эту секунду. О чём молчали её пальцы, скользящие по его ладони.

Он не спросил. Не разрушил момент. Только чуть сильнее сжал её руку - на долю секунды, прежде чем отпустить, пропуская её обратно в комнату.

- Так, ты планируешь остаться?

Яр услышал подтекст, по крайней мере, ему показалось так. Не просил расшифровки - понял сам. Ксюша спрашивала не о переезде. Она спрашивала о намерениях. О том, стоит ли ей вообще впускать его в свою жизнь хоть на полшага, если он снова исчезнет через месяц.

Он шагнул следом за ней в комнату медленно, не наступая на пятки, давая ей пространство. Подошёл к столу, взял бутылку вина, долил в её бокал, потом в свой. Движения были спокойными, неторопливыми, почти церемонными. Он давал себе время подумать, как ответить. Не выдать сразу всё, что в голове, но и не спрятаться за шуткой.

Он повернулся к ней с бокалами, протянул один и замер, позволив их пальцам встретиться на стекле дольше нужного. Его кожа отозвалась на прикосновение также, как только что в коридоре: незнакомо, но интригующе приятно.

- Да, планирую.

Яр сделал глоток, давая этим словам повиснуть в воздухе.

- Устал от Москвы. Большой город, море возможностей, но суета и никто никому не нужен. Здесь... дышится по-другому.

Он поставил бокал на стол и сел на диван, подавшись в её сторону.

- А ты?

Вопрос повис между ними, лёгкий и тяжёлый одновременно. Яр смотрел на неё, ожидая ответа, но не требуя его немедленно. Его пальцы расслабленно лежали на коленях, но внутри всё замерло в ожидании. Он дал ей пространство для честности - и теперь ждал, что она с этим пространством сделает.

Яр ждал её ответа ровно столько, сколько нужно, чтобы не давить, но и не создавать неловкой паузы. Потом, не меняя позы, не отводя взгляда, он чуть заметно улыбнулся уголками губ, той самой кривоватой улыбкой, которая всегда появлялась, когда он был в своей тарелке.

- Раз уж мы тут сидим, с вином, и раз уж ты всё-таки решила задержаться... - он сделал паузу, и его голос приобрёл ту самую хрипловатую, чуть ленивую интонацию, которая появлялась, когда он начинал получать удовольствие от разговора, - может, расскажешь мне что-нибудь про себя? Ну, про ту Ксюшу, которая сейчас сидит напротив. Чем она дышит? Что её бесит по утрам? Из-за чего она может опоздать на работу?

Он поднёс бокал к губам, но не отпил, замер на секунду, глядя на неё поверх стекла. В этом взгляде не было допроса - только искреннее, живое любопытство человека, который действительно хочет узнать другого. Потом всё-таки сделал глоток и поставил бокал на стол, но не отодвинул далеко, а оставил рядом, чтобы можно было легко дотянуться.

- А то мы всё про меня, да про меня, - добавил он с лёгкой самоиронией. - Холостяцкая квартира, коробки, макароны... Скучный я собеседник, если честно. А ты нет. Ты с первой минуты какая-то... - он запнулся, подбирая слово, и его пальцы чуть шевельнулись на колене, будто искали нужную форму, - настоящая, что ли. Не притворяешься. Мне это нравится.

Яр не отводил взгляда, давая Ксюше время ответить или не отвечать, но своим вниманием создавая то самое пространство, в котором можно говорить или молчать, но чувствовать, что тебя видят. Его рука, лежавшая на колене, чуть расслабилась, пальцы разжались, как-то рефлекторно подавшись в её сторону, и это движение было почти незаметным.

Он поднялся с дивана медленно, плавно, чтобы не разрушить возникшую между ними хрупкую атмосферу, и двинулся к кухонной части. Открыл холодильник, порылся в нём и извлёк небольшую тарелку с нарезанным сыром, несколькими ломтиками колбасы и парой маринованных огурцов. Бедновато, конечно, для закуски к вину, но вполне честно.

- Прошу прощения за сервировку, - сказал он, ставя тарелку на стол между ними и снова опускаясь на диван, на этот раз чуть ближе, чем прежде.

Его колено почти касалось её колена - миллиметр, полмиллиметра воздушной прослойки, которую можно было убрать одним движением, но он не убирал пока.

- Шеф-повар сегодня не в форме, закусочный цех бастует. Но есть сыр, и, кажется, он даже не плесневелый. Проверим?

Он взял кусочек сыра, отломил половину и протянул ей просто так, на ладони, не настаивая, не вкладывая в руку, а предлагая взять самой, если захочет. Его пальцы замерли в воздухе между ними, тёплые, живые, с едва заметными следами недавней возни с готовкой.

- Знаешь, - продолжил он, когда она решила, что делать с этим жестом, - я тут подумал. Мы столько времени потратили сегодня на разговоры о прошлом, что я толком и не спросил, как ты вообще живёшь. Не "как дела" дежурные, а по-настоящему. Как бы это крипово не прозвучало, но я знаю где ты работаешь.

Яр сам рассмеялся чуть нервно и протестующе затряс рукой, чтобы его раньше времени не внесли в список местных маньяков.

- Как-то случайно услышал по радио и сразу узнал. Не суть... Нравится? Как тебя туда вообще занесло?

Он откинулся на спинку дивана, но не далеко, оставаясь в её личном пространстве. Его рука, свободная, легла на спинке за её спиной, не обнимая, не прижимая, а просто существуя рядом, создавая ощущение присутствия и открытости.

- Или, может, есть что-то, о чём ты мечтаешь? Ну, кроме Бали и старушки с платьями, - добавил он с лёгкой усмешкой, и в этой усмешке сквозила та самая тёплая, необидная ирония, которая рождается, когда люди уже достаточно знакомы, чтобы подшучивать друг над другом.

Он взял свой бокал, сделал глоток, и пока вино тёплой волной разливалось внутри, он смотрел на Ксюшу - просто смотрел, изучая, запоминая, впитывая. То, как она сидит, как держит голову, как реагирует на его слова. В его взгляде не было старой тоски, не было груза воспоминаний. Был только чистый, почти осязаемый интерес к ней - сегодняшней, настоящей, той, что решила остаться на этот бокал.

- Потому что ты... - он снова запнулся, будто разрешая себе сказать то, что думает, но всё ещё осторожничая, - ты производишь впечатление человека, который умеет хотеть. По-настоящему. Я ошибаюсь?

Вопрос повис в воздухе, лёгкий и тяжёлый одновременно. Яр не настаивал на ответе, не давил взглядом. Он просто ждал, позволяя ей самой решить, делиться или нет. Его пальцы чуть шевельнулись, приглашая, но не требуя.

Женщина на мгновение задумалась и на лбу у неё появились глубокие борозды морщин. Руки её продолжали перебирать нитки, ткани, но взгляд уже давно ушёл глубоко «в себя», пытаясь найти ответы, дотянуться до них, чтобы не помочь, а себя спасти. 

- Слишком много информации… это сложно… сразу всё вспомнить, - забормотала она. 

Голос у неё был торопливым, удивительно тихим. Буквы будто спотыкались друг об друга, а затем перепрыгивали через небольшой забор. 

- Но про выходные… про выходные я знаю. Она должна была поехать к другу. На дачу. Они там собирались компанией. Она ещё радовалась, говорила - шашлыки, воздух, отдохнуть от города… Переродиться, так сказать...

Последнее зацепило слух Мурата слишком живо. Звучало в духе их маньяка - с фольклорным налётом, с Богами и древними существами. 

- А что… что вообще с ней случилось? Вы нам не сказали. Мы только слышали, что не пришла, что милиция была…

Бурматаев не ответил на поставленный вопрос. Знал он такое - не переживание, а праздное любопытство, что бы были сплетни для вечерних посиделок с домочадцами за чашкой чая. 

- Что за друг? - поинтересовался мужчина. - Просто друг или любовник? Ваш или незнакомец? 

Под этим «ваш» имелось самое простое - коллега или тот, кого только изредка встречаешь на улице или в очереди. 

- Что за друг? Просто друг или любовник? Ваш или незнакомец? 

Вопросы сыпались ровно, методично, как выстрелы из хорошо смазанного механизма. Каждый из них был прицельным, бил точно в цель, оставляя собеседницам всё меньше пространства для манёвра. Женщина, которая только что говорила про дачу и шашлыки, заметно сжалась под этим взглядом. Она переглянулась со своей напарницей - короткий, испуганный обмен сигналами, будто они решали, кому придётся нырять в холодную воду первым.

Та, что была чуть старше, с глубокими морщинами у губ и руками, исколотыми иглой за долгие годы работы, взяла слово. Голос её звучал неуверенно, с хрипотцой, но в нём чувствовалось желание помочь, выложить всё как есть, лишь бы этот разговор закончился, лишь бы этот человек с пронизывающими глазами ушёл и оставил их в покое.

- Да не, какой там любовник... - протянула она, покачивая головой, и в этом жесте сквозила снисходительность женщины, которая за свою жизнь повидала всякого и умела отличать мимолётные увлечения от чего-то серьёзного. - Так, друг. Приятель. Вроде как родственник он ей. Дальний какой-то. То ли троюродный брат, то ли племянник мужа сестры... запутаться можно. Она сама говорила - дальний, но близкий по духу. Смеялась ещё, что родственников не выбирают, а друзей выбирают, а тут повезло - и то, и другое сразу.

Она замолчала, будто только сейчас осознав, что говорит о мёртвой в прошедшем времени. Её лицо дрогнуло, по нему пробежала тень запоздалой боли. Пальцы, исколотые иглой, сильнее сжали край фартука, и женщина тихо добавила, уже почти шёпотом:

- Хороший, говорила, человек. Душевный. Они часто виделись...

Слова легли на воздух и между мужчинами повисло молчание. Тяжелое, давящее, в котором можно было услышать, как стучало сердце Феликса в груди, и как тикали часы в чье-то кармане. Минуты тянулись мучительно медленно и спина снова начала обливаться холодным потом: поверили ли они? Одобрили такой ответ? 

Столыпин первым нарушил тишину. Он усмехнулся достаточно сухо и звук напомнил кряканье старого селезня. Усы его дрогнули, выдавая натяжение уголка губ, словно кто-то потянул за нитку его рот. Насмехался? Принимал? 

- Хороший ответ, - отозвался он. 

Голос у него оставался спокойным, что в нём нельзя было различить ни удовольствия, ни злости. 

Феликс сглотнул. В кончиках пальцев появилась уже знакомая пульсация - верный признак, что из носа вот-вот должна была хлынуть кровь. Следовало взять себя в руки и как можно скорее. 

Юсупов промолчал. Лишь благодарно хмыкнул и вздёрнул подбородок. Грудь его выпятилась вперёд, от чего юноша стал казаться выше, но всё ещё несуразно. 

Витте прищурился. Он долго буравил Феликса взглядом, пока губы у мужчины не дрогнули. Его улыбка была явной, мягкой, почти отеческой, но князь понимал - это лишь фарс. 

- Редко встретишь молодого человека, который сразу даёт верный ответ, а не пытается блеснуть остроумием, - протянул Витте. - Похвально, князь. Очень похвально. 

Плечи Феликса расслабились и в тот момент ему показалось, что он сбросил со своей шеи не просто удавку, а самый настоящий груз, с которым можно было запросто залечь на дно Невы. 

- Однако, - радость продлилась недолго, стоило Витте скользнуть взглядом по Татьяне, а затем снова посмотреть на Юсупова. - Позвольте заметить, князь, что компанию себе вы выбрали весьма… своеобразную.

Слово было нейтральным и даже могло сойти за комплимент, но в голосе доверенного лица императора слышался самый настоящий плевок. Не тот, что нелестным сгустком падал возле ног, а тот, что бил в лицо и проникал под кожу. 

Витте не смотрел на Татьяну, но все прекрасно понимали, про кого тот говорил. Сухо, почти нейтрально, правда, смакуя реакцию дамы и её спутника. 

- Вы производите впечатление человека разумного, спокойного. Странно, что Вы выбрали подобную компанию... Надеюсь, впредь Вы будете осмотрительнее в выборе тех, с кем показываетесь на людях. 

Феликс стиснул зубы и те скрипнули друг об друга, как жернова на мельнице. Уголки губ дрогнули и Юсупов расплылся в улыбке, больше похожей на собачий оскал. «Намекаешь на себя, старый...» - фразу не закончил, но зато с удовольствием представил Витте в платье, что так идеально сидело на Татьяне, и в кружевных перчатках, держащего молодого князя под локоток. 

- Благодарю, - Феликс выдохнул это слово, стараясь не звучать враждебно. - Непременно прислушаюсь к словам столь умных господ. 

Юсупов почтенно поклонился и стрельнул взглядом в Дашкова, явно прося избавить его от этой компании, что вызывала теперь не просто раздражение, а самую настоящую тошноту. 

Татьяна слушала. Каждое слово, каждую интонацию, каждый чёртов намёк, завёрнутый в атлас светской любезности. Внутри всё горело огнём, хотя лицо хранило безупречное спокойствие статуи. Внутри же всё кипело, пузырилось и грозило выплеснуться через край раскалённой лавой. "Мразь. Какая же мразь. Сложная репутация? Да они сами друг другу глотки годами рвут, а туда же - менять меня при людях. Старцы хреновы. Властью пропитались, как тараканы навозом. Ещё и на Феликса смотрят так, будто он подобрал меня на помойке". Пальцы, сжимавшие веер, побелели. Внутри уже набирала обороты та самая буря, которую она так долго училась укрощать.

- Благодарю. Непременно прислушаюсь к словам столь умных господ. 

Он поклонился безупречно, как учили с детства, и стрельнул взглядом в Дашкова. Коротко, остро, почти умоляюще: забери меня отсюда.

Дашков видел. И уже сделал шаг вперёд, готовый вмешаться, когда раздалось:

- Простите, господа, не расслышала. Возможно, это из-за вашей старческой дикции.

Татьяна Алексеевна улыбнулась так, что это не предвещало ничего хорошего. Глаза её, ещё минуту назад тёплые, теперь поблёскивали тем самым опасным огоньком, который Дашков знал слишком хорошо.

- Вы, кажется, обсуждали мою кандидатуру? - продолжила она, и голос её звучал ангельски невинно. - Я вся во внимании. Только в этот раз говорите почётче. Вероятно, зубные протезы Вам мешают.

Внутри Дашкова что-то рухнуло и покатилось в тартарары, разнося вдребезги все предохранители: "Мать честная, да что ж это такое! Тысяча чертей и одна ведьма в придачу! Она сейчас всё разнесёт к чёртовой матери! Это Феликсу подавать документы, не тебе, дура стоеросовая с гонором на три губернии! Чтоб тебя черти в ступе толкли со всей твоей гордостью, чтоб тебе икалось на том свете за каждое слово! Язык без костей - это ещё мягко сказано, у тебя там, мать твою, помело вставлено вместо приличного женского рта! Лезть под пули - это пожалуйста, это с превеликим удовольствием, а как головой подумать, так у нас голова для чего? Для причёски? Чтоб тебя разорвало, женщина!". Ни один мускул на его лице, впрочем, не дрогнул - разве что он вдохнул чуть глубже обычного.

Он шагнул вперёд, заслоняя её собой от членов Совета, и его голос, когда он заговорил, был сама безупречная вежливость:

- Господа, прошу простить нас. Татьяна Алексеевна, - он повернулся к ней, и в его взгляде мелькнуло такое, от чего менее опытные сотрудники разбегались по углам, - у меня к Вам несколько срочных вопросов по вашему последнему делу. Если позволите.

Дашков не ждал ответа - кивнул в сторону лестницы, жестом приглашая Феликса следовать за ними.

Они поднялись на несколько ступеней - ровно настолько, чтобы голоса не долетали до зала, но чтобы их всё ещё было видно. Дашков остановился, развернулся к ним и заговорил спокойно, сухо, без единой нотки эмоций.

- Как я ранее уже говорил, - произнёс он ровно. - Вы только что имели честь лицезреть двух из трёх членов Верховного Совета. Именно они вместе с графом Свечниковым ставят последнюю подпись под разрешением на обращение. Их слово - окончательное. Они могут отменить любое решение нижних инстанций. - Он перевёл взгляд на Татьяну. - Как Вы понимаете, их мнение решающее и самое главное.

Пауза. Короткая, но ёмкая.

В его голосе не было обвинения. Только сухие факты, выложенные на стол, как улики. Но взгляд, которым он стрельнул в Татьяну, говорил сам за себя: это ты сейчас сделала. Ты. Своим длинным языком.

- Это значительно усложняет задачу, - добавил он спокойно.

Дмитрий перевёл взгляд на Феликса. Представил, как тот теперь, вероятно, нервничает, переживает, что миссия оказалась под угрозой.

- Не переживайте, - он чуть смягчился, подошёл к нему на полшага. - Пока ещё не всё потеряно. Продолжим.

Он зашагал вверх по лестнице, не оборачиваясь.

Они поднялись на второй этаж, где гул голосов становился гуще, а свет люстр ярче. Дашков остановился на мгновение, окидывая взглядом залу, и двинулся вперёд, становясь тем, кем должен быть здесь - безупречным проводником в мире, где каждый жест имел вес.

- Павел Петрович, - Дашков остановился перед высоким седовласым мужчиной с надменным выражением лица, - позвольте представить вам князя Юсупова, Феликса Феликсовича младшего.

Шувалов перевёл взгляд на Феликса. Изучающий, холодный, без тени улыбки. Задержался на секунду дольше, чем требовала вежливость, будто прикидывая, стоит ли вообще тратить время.

- Князь, - кивнул он наконец. - Молоды. Очень молоды. Я слышал, Вы планируете подавать прошение об обращении. Чем планируете заниматься после?

Вопрос повис в воздухе, требуя ответа. Шувалов ждал, и в его глазах читалось: ну, покажи, что у тебя есть.

Татьяна, стоявшая чуть поодаль, дождалась ответа Феликса на вопрос и вдруг шагнула ближе, оказываясь в поле зрения Шувалова. Тот перевёл на неё взгляд - и бровь его чуть приподнялась.

- Павел Петрович, Вы всё такой же негостеприимный, - произнесла она с той особенной, тёплой интонацией, которую приберегала для тех, кого стоило расположить. - Человек только вошёл, а Вы уже с допросом.

Шувалов хмыкнул коротко, но без прежней холодности.

- Татьяна Алексеевна, - в его голосе мелькнуло что-то похожее на усталую снисходительность. - Вы всё так же лезете, куда не просят.

- А Вы всё так же не умеете радоваться новым лицам, - парировала она с улыбкой, которая могла сойти за кокетливую, если бы не лёгкий, едва уловимый яд в уголках губ. - Дайте человеку освоиться. Он к нам надолго, если Вы, старые ворчуны, не распугаете всех раньше времени.

Шувалов фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Он снова посмотрел на Феликса уже чуть теплее.

- Держитесь подальше от этой женщины, князь, - посоветовал он сухо. - Она опасна. И язык у неё, как бритва.

- А Вы всё комплименты раздаёте, - Татьяна рассмеялась, и в этом смехе не было ни капли обиды. - Идите уже, Павел Петрович, не смущайте молодёжь.

Шувалов покачал головой и отошёл, но Дашков заметил: краем глаза он ещё раз окинул Феликса оценивающим взглядом. Запомнил. Это уже хорошо.

- Дальше, - бросил Дашков и повёл их дальше, лавируя между группами гостей.

Она шла рядом с Феликсом, касалась его руки, улыбалась ему, и Дашков видел это. Видел каждое движение, каждый взгляд. И молчал. Потому что это было не его дело. Потому что он был только ширмой. Только прикрытием. Только тем, кто выведет и представит.

Князь Щербатов нашёлся у окна, в компании двух пожилых дам, которых Татьяна немедленно идентифицировала как его жену и тёщу. Щербатов увидел их первым - и лицо его вытянулось.

- Алексей Григорьевич, - Дашков подошёл с безупречной учтивостью, - позвольте представить Вам князя Юсупова. Феликс Феликсович, это князь Щербатов, один из представителей Комитета - организации, выше которой стоит только Совет. Щербатов входит туда как представитель счётной палаты Дружины.

Щербатов переглянулся с женой, потом уставился на Феликса с тем особенным, подозрительным прищуром, за которым крылась паранойя человека, вечно ожидающего подвоха.

- Юсупов? - переспросил он. - Сын Зинаиды? Что ж, наслышан. Чем обязаны?

Вопрос был задан тоном, не предполагающим тёплого ответа. Щербатов явно ждал подвоха.

Татьяна шагнула вперёд, заслоняя Феликса собой - ровно настолько, чтобы это выглядело естественно.

- Алексей Григорьевич, голубчик, - пропела она, и в её голосе зазвучали те самые медовые ноты, которые она обычно приберегала для самых опасных собеседников, - Вы всё такой же подозрительный. Князь просто хочет познакомиться с Дружиной. Неужели это преступление?

- С Вашей компанией, Татьяна Алексеевна, - отрезал Щербатов, - всегда преступление.

"Семьдесят четыре...." - Дашков считал про себя от одного по порядку, чтобы успокоиться, и следил до дыхания. Надеялся остановиться на ста, но было ясно, что успокоится он только ближе к тысячи.

Щербатов заложил руки за спину, перевёл взгляд на Феликса. Откровенно оценивающий - причём он явно оценивал не только компанию и манеры Феликса, но и сколько тот потратил на костюм, какой бюджет могли выделять младшему отпрыску рода Юсуповых.

- Позвольте полюбопытствовать... Что Дружина приобретёт полезного, если Вы станете упырём?