Костик замолчал. Засопел и пальцы запутались в волосах. Разрывали пряди грубо, будто пытались вырвать из головы воспоминания об улыбке Алисы, как её тонкие ладони соприкосались с Шуруповскими, как она краснела, глупо хихикала.

- Я тоже, - выдохнул Витька. - Тоже заебался. Иногда думаю: а нахуя я вообще тут?

Костя повернул голову, посмотрил на товарища очень внимательно.

- Ты-то чего?

Козлов ведь действительно не видел Шурупа пятым колесом у их старой телеги. Приписал к нему себя и теперь самозабвенно занимался жалением, ничего не замечая вокруг.

- Рома с Васей - это понятно, там всё...

Витька отмахнулся, мол "что их обсуждать".

- А ты с Алисой...

Фраза короткая, но ударила хлеще камня из рогатки, которым в задницу целились. Козлов аж подпрыгнул от неожиданности.

- Че? Я с Алисой?!

Щеки надулись, готовые выдать возмущенные тираду с этим наигранным "ну нееет", но горящая стыдом рожа выдала с потрохами. Сразу же вспомнил тесноту кладовки и как внизу живота всё стянулось, стоило прижаться грудью к узким лопаткам девочки.

- Вы, блядь, как два дебила, которые ходят кругами и никак не могут встретиться. Ты её бесишь, она тебя бесит, а вы всё равно друг от друга ни на шаг. И я смотрю на это и думаю: а где моё место? Может, я просто декорация? Или фон? Или тот самый друг, который всегда в сторонке, потому что... ну, потому что так надо.

Козлов посмотрел на Шурупа. Тот пнул камень и Костик впервые увидел в нём не просто мальчишку с железками на лице, а вполне себе взрослого парня - умного, рассудительного и, сука, чертовски доброго.

- Я вообще про всё. Про то, что иногда чувствуешь себя... ну, как тот щенок. Выкинутый, мокрый, никому не нужный. А потом приходят люди и говорят: "Ой, бедненький, давайте его спасём". И ты такой: "Спасите, конечно, спасите, но потом-то что? Вы же всё равно уйдёте, а я останусь. Опять один".

Костя засопел, надулся, только теперь не от злости, а стыда. Взял ведь, блять, и обидел товарища. За просто так, потому что захотелось. А теперь как? Одним "прости" не отделаешься.

Они подошли к калитке - знакомой, обшарпанной, чуть перекошенной. Дом смотрел из-за забора, напоминая девчонку, что подглядывала за симпатичным старшеклассником.

- Ладно, Костик, - Витька сунул руки в карманы и посмотрел на друга в упор. - Бывай. Мать скоро с ночной придёт, а мне ещё с сестрой сидеть. Сказки рассказывать.

Он хлопнул Костю по плечу и жест впервые получился тяжелым, будто гирю швырнул. Развернулся на пятках и калитка открылась с тихим скрипом.

Козлов ещё долго смотрел, как Витька поднялся по ступенькам и запрыгнул на крыльцо. Обернулся, встречаясь с расстерянной физиономией Кости.

- Слыш, - крикнул он. - А может нахер? Пошли в гараж завтра, а? Я "сиську" достану.

Костик перемялся с пятки на носок, терпеливо ожидая ответа.

- Ну а че? Отщепенцы должны держаться рядом.

Козлов позволил себе улыбку - чистую, невинную, мальчиковую, будто не было этого сраного переходного возраста и девчонок, на которых странно шевелилось в штанах.

За спиной зашуршала галька, послышались не просто шаги, а торопливый бег. Запыханный Ромка приткнулся к Васиному боку и их причудливая парочка продолжила свой маршрут.

- Ты, Сыс, та ещё сука. Знаешь это?

Васька цокнула языком и закатила глаза, зачем-то дернув головой.

- Ты ещё поплачь, - фыркнула она, а затем усмехнулась. - Можно подумать тебе это не нравится. Вон как пися встала, гляди по лбу скоро застучит.

Взгляд невольно скользнул туда, где совсем недавно лежала ладонь. Пальцы вспомнили мягкость, а за ним и вялые попытки подняться, вложиться в девчачью руку.

Они остановились возле дома Сысы. Снова мялись, не понимая как попрощаться. Обычное "пока" совсем им не подходило, а лобызаться под лестницей, ну...рано, бля.

- Ну? - потребовала Вася, перекладывая ответственность за прощание на Ромку. - Снова яйца мять собрался?

Мальчишка вдруг шагнул вперёд. С таким напором, что лопатки Васи невольно вжались в стену. Ладонь легла в несколько сантиметрах от её лица и Сыса вздрогнула, чувствуя как возбуждение не просто пошло, побежало!

- Ты че, епты? - хрипло поинтересовалась она.

- Так что, если ты решишь, что хочешь, чтобы я тебе ноги грел... или ещё что...

Ромка оскалился и стал ещё ближе. Дыхание мазнуло по щеке, перебежало на ухо, вынуждая втянуть кислород со свистом в ноздрях.

- Ты знаешь, где меня искать. Я всегда рядом.

- Нихуя струя, - воскликнула Васька. - Ты че, мне за тобой ещё бегать предлагаешь?

Её ладонь опустилась на запястье той руки мальчишки, что упиралась в стену. Скинула грубо, почти рывком, но не отпустило.

- Ну мы ещё, сука, посмотрим, - забурчала Сыса. - Ты не то что бежать будешь, ты приползешь у меня.

Свободная ладонь вцепилась в металлическую скобы ручки подъездной двери и рванула на себя. Силу не расчитала и деревяга ударилась о стену с глухим хлопком.

Васька втолкнула Ромку в тёмную пасть подъездную. Вклинилась следом и грудь буквально уткнулась в лопатки мальчишки.

- Наверх, до конца, там лестница на чердак, - тон получился спокойным, даже тихим. - Иди.

Пять этажей лестничных полётов пересекли буквально бегом. Уши успевали ловить гудение телевизора, чьи-то телефонные разговоры, но не вслушивались. Глаза горели, а сердце было готово выпрыгнуть из груди от скорости, от мысли, что Васька сочинила.

Чердак встретил их запахом пыли, звоном пустых бутылок и хлопаньем крыльев несчастного голубя. Голос Сысы отпрыгнул от стен, когда она гавкнула: "Эй бля!". Никто не отозвался, да и свет фонарей, что проникал сюда через единственное окно не выхватил посторонних теней.

Васька вбила лопатки Ромки в стену, смежную с окном. Нависла, смешивая их дыхание, что рвалось из приоткрытых губ.

- Штаны снимай, - в голосе чувствовалась нервозность, это капризное "вынь, да полож".

Она стянула с себя джинсовку резкими движениями, будто та её душила. Швырнула её на подоконник, даже не глянув - была ли там чья-то слюна, рвота или другая срань. Пальцы скользнули по узким плечам, спуская лямки плятья. Одежда скатилась по телу, обнажая грудь, живот с ямочкой пупка.

Слюна растеклась по Васиной ладони пенящимся пятном. Влажные пальцы пробежали по лобку, чувствуя пульсацию сердца Ромки, а затем опустились ниже, сжали член.

- Подрочить тебе помочь? - прошептала Васька.

Она заглянула в перекошенное лицо Ромы слишком спокойно, хотя у самой сердце буквально выпрыгивало из груди.

- А ты мне что? А? - последнее Сыса буквально простанала мальчишке на ухо.

Ладонь у неё двигалась старательно, мягко. Большой палец надавливал на чувствительную головку и на подушечке оставался влажный след смазки, делая воздух насыщенным этой пошлостью, грязью, которую устроили.

Васька шептала Ромке на ухо гадости. Описывала в красках, как бы попрыгала на нём, если бы не позднее время и вообще "за кого ты меня принимаешь?". Ей нравилось это чувство, когда границу дозволенного перешагнули, но далеко не зашли.

Сыса не разрешила себя поцеловать, даже пальцем к себе прикоснуться. Всё внимание сосредоточилось на Ромке, на его удовольствие, на том, о чём он просил минут двадцать назад.

Горячая сперма выстрелила в ладонь и Вася даже не поморщилась. Продолжала двигать, выдавливая последние капли - отдернула лишь тогда, когда по телу мальчишки прокатилась слишком явная дрожь.

- Ищи "резинку", - хмыкнула Сыса.

Она стянула старую тряпку с батареи, обтерла ладонь. Стала снова натягивать платье с таким видом, будто ничего не произошло.

- До завтра что ли, - Васька пожала плечами. - И помни - "резинка".

Она подмигнула и первой двинулась к люку. Вот так просто, даже не подождав.

Костик замолчал. Засопел громко, шумно, будто в груди у него поселился маленький, обиженный паровоз. Пальцы запутались в волосах, разрывая пряди грубо, почти с болью.

Шуруп смотрел на него и молчал. Внутри копошилось что-то тёплое, неловкое - то ли от того, что Костя вдруг открылся, то ли от того, что он, Шуруп, оказался тем, кому это открыли. Обычно все его шутки, подколы, дурацкие пируэты - это была броня, за которой он прятал то, что не хотел показывать. А Костя сейчас стоял перед ним без брони. Растерянный, злой, красный, как рак, и от этого до боли настоящий.

- Ты-то чего... Че? - спросил Костя, и голос его сорвался, стал то выше, то ниже, как у подростка, у которого голос ломается на самом интересном месте. - Я с Алисой?!

Щёки его надулись, но горящая стыдом рожа выдала его с потрохами. Шуруп смотрел на эти щёки, на эти уши, которые горели даже в темноте, на этот взгляд исподлобья и понимал, что Костя врёт. Не специально. Просто сам себе не признавался.

- Слыш, - крикнул Костя, когда молчание затянулось. - А может нахер? Пошли в гараж завтра, а? Я "сиську" достану.

Он перемялся с пятки на носок, с носка на пятку, и в этом нетерпеливом, нервном движении было столько надежды, что Шуруп почувствовал, как у него внутри что-то сжалось.

- Ну а че? - добавил Костя, и голос его стал тише, почти виноватым. - Отщепенцы должны держаться рядом.

Шуруп вяло улыбнулся. Улыбка вышла кривой, натянутой - такой, какой он улыбался, когда внутри было не до смеха, но надо было показать, что всё нормально. Ему было приятно. Правда приятно. Что Костя позвал, что они вдруг оказались на одной волне, что тот увидел в нём не просто клоуна, который вечно балагурит и отвлекает внимание, а человека. Своего.

- Кость, - выдохнул он, и голос его прозвучал мягче, чем он хотел. - Я бы с кайфом. Реально. "Сиська", гараж, мы с тобой - это ж почти что рок-н-ролл, только без гитар и с запахом бензина.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

- Но мать на сутки уходит сегодня ночью. На работу. А я с сестрой сижу. Ты ж знаешь, как у нас. Так что я - нянька. Почётная, блять, с пирсингом и матом через слово.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

- Так что на концерт этой вашей "Алисы" я тоже не попадаю.

Шуруп посмотрел на Костю в упор, серьёзно, без привычной дурашливой маски.

- Ты это... если хочешь, завтра приходи. Ко мне. Я оладий нажарю. Мать грибы солила, огурцы - тоже свои, с огорода. Посидим. Поболтаем. В "дурака" перекинемся, если сестра уснёт.

Он замолчал, глядя куда-то в сторону, на тёмные окна своего дома, за которыми горел тусклый свет.

Шуруп понимал, что Костя, скорее всего, не придёт. У него собирались чаще всего от безысходности, если больше не было куда идти. Сестре его было уже пятнадцать, но ума там было лет на пять, не больше. Порой она билась о стену, и её приходилось качать на руках, как маленькую, хотя это была уже рослая лошадь. Шурупу самому нередко становилось некомфортно. Ему было мерзко от собственной слабости, и тогда он помогал матери с удвоенным старанием.

Шуруп вздохнул тяжело, со свистом, будто нёс на себе этот груз всю жизнь и только сейчас позволил себе выдохнуть. Он повернулся к Косте, и лицо его вдруг стало тем самым - шуруповским, с кривой усмешкой и бесом в глазах, которые горели даже в темноте.

- Ладно, Костик. Бывай. Если надумаешь - стучись. Я буду. Оладьи, грибы, огурцы, карты - всё как у людей.

Он улыбнулся по-настоящему, тепло, без привычной дурашливости и скрылся в темноте подъезда. Дверь за ним захлопнулась, и тишина стала густой, тяжёлой, как та самая река, в которой они сегодня топили Глеба.

Костя остался один.

***

Член стоял колом - так, что, казалось, ещё немного, и штаны разойдутся по швам, не выдержав этого напряжения. Рома чувствовал, как кровь стучит в висках, как пульсирует там, внизу, в такт сердцу, как каждый нерв превратился в оголённый провод, который вот-вот замкнёт. Васька стояла напротив, и в её глазах горел тот самый огонь - хищный, властный, от которого у него всё внутри переворачивалось и вставало дыбом.

- Ты ещё поплачь, - фыркнула она, и в голосе её звенело такое презрительное, сладкое удовольствие, что Рома готов был рыдать. - Можно подумать тебе это не нравится. Вон как пися встала, гляди по лбу скоро застучит.

Она усмехнулась, и взгляд её скользнул вниз - туда, где совсем недавно лежала её ладонь, туда, где всё ещё горело её прикосновение. Рома сглотнул, сжал кулаки, заставил себя дышать, хотя лёгкие, казалось, забыли, как это делается.

- Ну? - потребовала Вася, и в этом коротком вопросе было столько власти, столько требовательности, что у него подкосились колени. - Снова яйца мять собрался?

- Сыс, - хмыкнул он, прищурившись, и голос у него сел ниже, с ленивой, почти наглой хрипотцой. - Ты мне тут, блять, не расписывай сказки. Я уже вписался, если ты не заметила. Дальше - как скажешь… только потом не скули, что я перегнул. Я, знаешь ли, торможу держу так же херово, как и за языком слежу.

Он шагнул ближе - навстречу ей, в её пространство, в её запах, в её дыхание, и стена за его спиной оказалась совсем близко. Васька дёрнулась, но не отступила. Только голову задрала, глядя на него снизу вверх, и в этом взгляде было столько вызова, что у Ромы внутри всё перевернулось.

- Ты че, епты? - хрипло поинтересовалась она, и голос её сочился такой приторной, ядовитой сладостью, что хоть ложку ставь. - Нихуя струя. Ты че, мне за тобой ещё бегать предлагаешь?

Её ладонь опустилась на его запястье той руки, что упиралась в стену, и скинула её грубо, почти рывком. Но не отпустила. Пальцы сжались, горячие, сильные, и Рома почувствовал, как пульс бьётся под её пальцами - чужой, но такой же бешеный, как его собственный.

- Ну мы ещё, сука, посмотрим, - забурчала Сыса, и в этом бурчании было столько обещания, что у него в паху снова туго налилось. - Ты не то что бежать будешь, ты приползешь у меня.

Рома хотел ответить, хотел выдать что-то острое, матерное, своё, но Васька уже вцепилась в металлическую скобу ручки подъездной двери, рванула на себя с такой силой, что деревяга ударилась о стену с глухим хлопком. А потом её рука - та самая, что только что сжимала его запястье, толкнула его в спину, втолкнула в тёмную пасть подъезда, и Рома шагнул, не глядя, не думая, потому что думать сейчас было некогда.

- Наверх, до конца, там лестница на чердак, - голос её был спокойным, даже тихим, и от этой тишины по коже побежали мурашки. - Иди.

Она шла следом, вклинивалась, касалась его спины грудью, и каждый шаг отдавался ударом где-то под рёбрами. Пять этажей лестничных пролётов они пересекли буквально бегом. Уши успевали ловить гудение телевизора за чьей-то дверью, чьи-то телефонные разговоры, детский плач, но Рома не слышал ничего, кроме её дыхания за спиной, кроме стука своего сердца, которое было готово выпрыгнуть из груди от скорости, от мысли, от того, что Васька, эта бешеная, непредсказуемая девка, задумала.

Чердак встретил их запахом пыли - густой, вековой, въевшейся в доски и стропила. Где-то в углу позвякивали пустые бутылки, и над головой хлопали крылья - голубь, несчастный, испуганный, метался под потолком, не находя выхода.

А потом Васька вбила его лопатки в стену - ту, что была смежна с окном. Рома ударился спиной, выдохнул, и она уже нависала над ним, смешивая их дыхание, которое рвалось из приоткрытых губ, горячее, влажное, полное того самого, чему он не мог подобрать названия.

- Штаны снимай, - сказала она, и в голосе её, таком спокойном, таком тихом, проступила нервозность, от которой у Ромы всё внутри перевернулось.

Она стянула с себя джинсовку резкими движениями, будто та душила её, и швырнула на подоконник, даже не глянув - была ли там чья-то слюна, рвота или другая срань. Пальцы её скользнули по узким плечам, спуская лямки платья, и одежда поползла вниз, обнажая грудь - ту самую, которую он запомнил в подъезде, которую рисовал в своём воображении каждую ночь, с которой просыпался и засыпал.

- Сыс, - усмехнулся он криво, но голос всё равно сел, хрипнул, как будто его чем-то прижало изнутри. - Ты вообще в курсе, что ты творишь, а? Ты специально людей с катушек сносишь, чтоб поржать потом?

Он не двигался - не смел, не мог, потому что боялся спугнуть этот момент, боялся, что она передумает, что одёрнет платье, застегнёт молнию и уйдёт, оставив его одного с этой пульсирующей, невыносимой болью.

Слюна растеклась по её ладони пенящимся пятном - влажным, горячим, и Рома смотрел, как её пальцы, длинные, сильные, пробежали по его лобку, чувствуя пульсацию, которая, наверное, передавалась ей через кожу.

- Подрочить тебе помочь? - прошептала Васька, и в этом шёпоте было столько власти, столько насмешки, столько обещания, что у Ромы потемнело в глазах.

Она заглянула ему в лицо - слишком спокойно, слишком равнодушно, хотя он чувствовал, как бьётся её сердце, как дрожат её пальцы, как тяжело она дышит. У неё самой сердце выпрыгивало из груди - он это знал. Он это чувствовал.

- А ты мне что? А? - простонала она ему на ухо, и от этого стона у него всё внутри оборвалось.

А потом её пальцы сжали член - там, где уже всё было мокрым, готовым, и Рома выгнулся, вжимаясь затылком в стену, чувствуя, как мир сужается до точки соприкосновения, до её ладони, которая двигалась медленно, мягко, старательно. Большой палец надавливал на головку, чувствительную, до дрожи, и на подушечке оставался влажный след смазки, делая воздух насыщенным этой пошлостью, грязью, которую они устроили здесь, на пыльном чердаке, под хлопанье голубиных крыльев.

- Сыс, - хрипло усмехнулся он, качнув головой, будто сам себя на месте ловил. - Ты ебанутая, честно. В хорошем смысле… наверное. Я, блять, с людьми так не залипаю, понялa? А ты пришла - и всё, приехали, тормоза в канаве.

Он не договорил, потому что она зашептала - гадости, пошлости, то, от чего кровь прилила к лицу, к паху, к кончикам пальцев. Описывала в красках, как бы попрыгала на нём. И Рома слушал, затаив дыхание, чувствуя, как каждое её слово отзывается в нём ударом, как тело превращается в одну сплошную оголённую струну.

Рома попытался дотянуться до неё - рукой, губами, всем телом, но Васька не позволила. Ни поцеловать, ни коснуться. Даже пальцем к себе прикоснуться не дала. Всё её внимание было сосредоточено на нём, на его удовольствии, на том, о чём он просил каких-то жалких двадцать минут назад, когда они шли по улице и ветер толкал их друг к другу.

И когда горячая сперма выстрелила в её ладонь - густая, липкая, пахнущая жизнью, Рома замер, чувствуя, как мир разлетается на тысячу осколков. Васька даже не поморщилась. Продолжала двигать - медленно, мягко, выдавливая последние капли, и отдёрнула руку только тогда, когда по его телу прокатилась слишком явная, слишком сильная дрожь.

- Ищи "резинку", - хмыкнула она.

Она стянула старую тряпку с батареи - пыльную, грязную, вонючую, и обтерла ладонь, не глядя на него. А потом стала снова натягивать платье с таким видом, будто ничего не произошло, будто они просто поговорили о погоде и разошлись по домам.

Рома стоял, привалившись к стене, и смотрел на неё. На то, как лямки ложатся на плечи, как ткань скользит по телу, как она поправляет волосы - и внутри него всё кипело, бурлило, заворачивалось в тугой узел.

- До завтра что ли, - пожала она плечами, и в этом движении было столько похуизма, что Рома чуть не задохнулся. - И помни - "резинка".

Она подмигнула быстро, кокетливо, одним движением века, и первой двинулась к люку. Вот так просто, даже не подождав. Будто он не стоял здесь, с мокрым членом и спермой на животе, с сердцем, которое колотилось где-то в горле, с мыслями, которые никак не могли собраться в кучу.

Рома остался один. На пыльном чердаке, под хлопанье голубиных крыльев, с запахом секса в воздухе и с мыслью, что завтра он придёт к ней с резинкой. И плевать, что она сказала. Плевать, что она не разрешила прикоснуться. Он сделает всё, чтобы она разрешила. И не только разрешила — чтобы сама попросила.

- Ведьма, - выдохнул он в темноту, и в этом слове было столько всего, что словами не передать.

Он натянул штаны, кое-как застегнул ширинку и поплёлся к люку, чувствуя, как дрожат колени, как горит лицо, как всё ещё пульсирует там, где только что была её рука. И знал - это только начало. И самое страшное [и самое желанное] - впереди.

- Пиздеть? - тихо переспросил мальчишка.

Сыса застыла, прищурилась. На мгновение ей показалось, что в голосе Ромке появилось предупреждение и сейчас они никуда не поедут.

Мальчишка умел удивлять. Вместо того, чтобы выбить девчонку из седла, он подошёл к мотоциклу и ловким движением перекинул ногу, устраиваясь на "железном коне". Пальцы вцепились в руль, сжимая одновременно сцепление и тормоз.

- Нет, Сыса. На пиздёж время кончилось, - заключил Ромка.

В тусклом свете одинокой лампы, что болталась под потолком гаража на выцветших проводах, блеснул ключ. Небольшой, но зубастый, напоминавший своего хозяина.

- Держись, - предупредил Ромка, но в голосе не было приказа, только предупреждение, что без этого никак не обойтись. - Если отвалишься - не соберём. А если решишь обнять - то обнимай так, чтобы кости хрустели. Потому что сейчас, блять, поедем не на прогулку. Сейчас поедем так, чтобы в ушах засвистело.

Вася в ответ хмыкнула.

- Что, нетерпится моей ласки? - поинтересовалась она и голос был урчащим, певучим, будто действительно предлагала испробовать с ней тайный, запретный плод.

Ромка не ответил. Только вставил ключ в замок зажигания и в этом действии скрывалось немое: "Я тебя предупредил". Щелкнул движок, готовый громыхнуть на всю Ивановскую, и Васька неосознанно поддалась к мальчишке ближе, нетерпеливая в своём желании поскорее прокатиться.

- Тогда погнали, - согласился Рома и повернулся через плечо. - На счёт три я даже не буду считать.

На губах у него появилась знакомая хищная улыбка и Васька не удержалась, ответила тем же.

Мотор не завёлся сразу. На первую попытку он кашлянул, будто туберкулёзник с запущенной стадией, и в гараже завоняло жженым маслом. Вторая попытка и двигатель закрякал, зарычал, напоминая голодную собаку, а потом замолчал, словно испугался чего - резко, без предупреждений. Только третья попытка увенчалась успехом и груда металла, которую Ромка ласково называл "уродом" заорала пьяным батей, сливаясь с хриплым смехом Сысы.

- В-о-от, блять, родной! - воскликнул Ромка и лицо его стало непривычно нежным, будто с девушкой общался или с младшей сестрой.

Мальчишка дёрнул газ и в гараже завоняло больше. Мотор рычал, кашлял, лаял. Мотоцикл под телами подростков дрожал, словно не мог удержаться, чтобы сорваться в поля.

Ромка обернулся к Васе через плечо всего на мгновение и она смогла разглядеть только его горящие восторгом глаза и услышать хриплый от переполняющих эмоций голос, который скомандовал:

- Прилипай!

Прежде чем мотоцикл сорвался с места, ведомый выкрученный ручкой газа.

Они мчали по Мологе не плавными движениями, а самыми настоящими животными рывками. Вася только успевала вцепляться в одежду Ромки, когда их подбрасывало на очередной кочке или яме. Сперва было больно, обидно, а потом Сыса подумала: "Если не останется синяков, то как я вообще об этом вспомню?". Такая простая мысль, а пространство мгновенно наполнился хриплым смехом и жадным вдохом, когда кончик носа скользил слишком близко к телу мальчишки.

Они проскочили пустырь, на котором совсем недавно затеяли драку с пацанами. Сквозь заброшенные ангары, которые напоминали кости динозавров. Звуки мотора отпрыгивали от проетых ржавчиной стен строений и разносились громким эхом по окраине, словно в консервную банку кто-то заорал.

Мотоцикл рванул дальше и выскочил на высокий берег Мологи. Сердце сжалось, когда Сыса увидела воду, к которой стремительно неслись под клич чаек и в сполохах закатного солнца. Глаза непроизвольно зажмурились и Васька вцепилась в Ромку сильнее, едва не заорав ему на ухо: "Тормози!".

- Красиво, да?! - воскликнул мальчишка.

Сыса в ответ промычала и прижалась к нему только сильнее. К горлу от страха подступила противная тошнота, а ноги в кедах стали холодными.

- Это ж, блять, наша Венеция! Только вместо гондол - ржавые баркасы, а вместо дворцов - развалюхи!

- Хуеция, - отозвалась Сыса, понятия не имя о чем говорил Ромка и где это географическое чудо находилось.

Васька всё-таки завизжала, напоминая трусливую тёлку, когда мотоцикл вдруг резко повернул. Полетел вниз прямиком к воде и Сыса уже мысленно оказалась на дне, поглощённая грязной, пахнущей тиной Мологой.

- Держись крепче! - приказал Ромка, а девчонка в ответ лишь до крови прикусила нижнюю губу, чтобы снова не выдать свою слабость, не выдать свой страх.

Мотоцикл полетел в сторону полуразрушенной дамбе. Снова близость к воде, заставляющая Ваську обливаться холодным потом и чувствовать, как каждый волосок на теле встал дыбом, будто солдат по команде генерала.

Доски под ними подпрыгнули, заскрипели, застонали. Ваське даже показалось, что одна из них подозрительно хрустнуло и где-то за спиной раздался тихий плеск. Неужели обвалится? Но мост остался целым, по крайней мере, в этот раз.

Они выскочили на ровную дорогу и Сыса, наконец, смогла выдохнуть. По полю прокатился её радостный возглас и руки вдруг отлипли от тела Ромки, раставленные в разные стороны, будто крылья.

Подростки кричали в унисон, а ветер трепал их за щеки. Глаза слезились и в них плескалась такая неподдельная радость, которую Васька, казалось, не испытывала ни до, ни после.

- Ну, как, Сыса? - поинтересовался Ромка таким тоном, будто Мологу создал специально для девчонки из коррекционного класса.

- Просто восхитительно, - выдохнула Васька, впервые позабыв весь матерный лексикон. - У меня аж соски от восторга встали.

Домой возвращались уже затемно - на Мологу опустились первые сумерки и на улицах стали загораться редкие фонари. Небольшая пятиэтажка, похожая на спичечный коробок, встречала тусклым светом в окнах и странной тишиной. Здесь тебе не слышно ни лая собак, ни скандалов из-за очередной вылитой в раковину бутылки водки.

- Ну че, - поинтересовалась Вася, останавливаясь возле подъезда. - Пока что ли?

Она нерешительно перемялась, будто ждала от мальчишки поцелуя, а затем двинула под козырёк, прямиком к облезлой двери. Заскрипели петли и полумрак подъезда должен был сожрать девчачью фигуру, но Сыса вдруг застыла.

- Слыш, - окликнула Васька.

Пальцы ловко подцепили край девчачьей майки и в следующее мгновение Ромке открылся вид на небольшую обнажённую грудь. Всего на несколько секунд, чтобы рассмотреть невозможно было, а только раздразнить интерес.

- Ну всё, пиздуй, - скомандовала Сыса, снова оказываясь одетой. - Номер дать или ты девчонкам не звОнишь?

- Что, нетерпится моей ласки?

Рома застыл вместе с Васей, его прищур стал зеркальным отражением её собственного - узким, изучающим, полным немого диалога. Он поймал этот хмык, и едва заметная дрожь пробежала по его скулам, будто её звук был физическим прикосновением.

- Не терпится? - переспросил он, и его голос, обычно хриплый и резкий, внезапно стал низким, бархатистым, будто он делился постыдной тайной. - Дура, у меня от твоей ласки не терпение кончается, а, блять, мозг. Я тут как на иголках, а ты про какие-то плоды заводишь. Осторожней, а то вместо запретного самое доступное получишь, и прямо здесь, на этом ржавом тазике.

Щелчок зажигания прозвучал как выстрел стартового пистолета. И когда она инстинктивно прижалась к нему ближе, Рома не просто почувствовал это - он это впитал всем телом. Её нетерпение отозвалось в нём густым, тёплым всплеском где-то под рёбрами. Он не обернулся, но его спина выпрямилась, приняв этот невольный контакт как начало чего-то большего.

Хищная улыбка, расползшаяся по его лицу, была не просто ответной - она была признанием. Увидев отражение её губ, он внутренне рассмеялся дико, беззвучно.

Когда они рванули с места, и мир превратился в калейдоскоп рывков, вибраций и воя ветра, Рома не просто вёл мотоцикл. Он чувствовал каждое движение Васи сквозь спину. Каждый раз, когда её пальцы впивались в его куртку на кочке, его мускулы непроизвольно напрягались, не от боли, а от этого внезапного, жгучего контакта. Он ловил момент её захвата, наслаждался им, как скрытой лаской, и поддавал газу ещё сильнее, провоцируя новую волну её хватки. Каждая яма под колесом была теперь не помехой, а поводом почувствовать, как её тело на долю секунды вжимается в него целиком.

На высоком берегу, когда она вцепилась сильнее, Рома не смог сдержать короткого, хриплого возгласа - не слова, а звука чистого, дикого удовлетворения. Её страх, её инстинктивное доверие, проявленное в этом жесте, было для него мощнее любого признания.

Её ответное мычание и ещё более тесное прижатие заставили его сердце ударить с такой силой, что он едва не сбился с ритма. Тошнота и холод в её ногах были ей наказанием, но для него её попытка скрыть слабость, прижавшись ещё сильнее, была верхом отчаянной храбрости. Он почувствовал, как под курткой по его спине побежали мурашки.

- Хуеция.

Он громко рассмеялся прямо в лицо ветру, и смех его был сорванным, восторженным.

- Верно подмечено, сука! - проревел он, едва перекрывая рёв мотора. - Самая что ни на есть концентрированная хуеция! Держись, щас будет ещё хлеще!

Её визг на крутом повороте он воспринял не как слабость, а как самую искреннюю реакцию, и от этого внутри всё ёкнуло от какого-то странного, почти нежного торжества. Рома ловко поймал мотоцикл в заносе, выровнял и мысленно похвалил себя не за мастерство, а за то, что смог вызвать у неё такой живой, неприкрытый отклик.

А потом - ровная дорога, её разведённые в стороны руки, её радостный вопль, слившийся с его собственным диким рёвом. Ветер срывал слёзы с его глаз, и он даже не пытался их скрыть. В этой скорости, в этом общем, немом крике восторга, он чувствовал такую чистую, дикую радость, которую, казалось, не испытывал никогда. Он видел её отражение в зеркале заднего вида размытое, сияющее и знал, что его собственное лицо выглядит так же.

- Просто восхитительно. У меня аж соски от восторга встали.

Её слова, вырвавшиеся на ровной дороге, ударили его не в ухо, а прямо в солнечное сплетение. Воздух вырвался из его лёгких коротким, хриплым смешком. Это было настолько глупо, настолько прямо и настолько… её, что внутри у него всё перевернулось.

- Соски? - переспросил он, обернувшись к ней через плечо, и его голос прозвучал низко, с бархатистой, опасной усмешкой. - Интересный прибор для измерения кайфа. У меня, например, другие датчики срабатывают. Пониже. И они, блять, сейчас тоже показывают "восхитительно". Так что можем сравнить показания, если хочешь. Только для чистоты эксперимента тебе свою куртку приподнять придётся.

Он повернулся назад к дороге, его ухмылка стала ещё шире, отражаясь в потёртом зеркале. Волна жара, пробежавшая по его телу, уже не была просто реакцией - она была прямым следствием её слов, и он это откровенно признал, превратив их похабный восторг в ещё более похабный и флиртующий ответ. Это была их игра, их язык, и он не собирался отставать.

Возвращались в тишине, но это была не неловкая тишина, а общая, уставшая, насыщенная пережитым. Сумерки, редкие фонари, её вопрос у подъезда. Рома остановил мотоцикл, заглушил двигатель, и внезапно наступившая тишина оглушила его. Он слез, упёрся руками в бёдра, переводя дух, и смотрел на неё.

- Ну че. Пока что ли?

- Покеда.

- Слыш.

И когда Вася застыла в дверях, окликнула его, он внутренне приготовился к плевку в его сторону, к матерной шутке, к тому, чтобы его послали. Но не к такому развороту. Её движение было не просто быстрым - оно было резким, решительным, стирающим все невидимые границы между ними. Пальцы, подцепляющие тонкую ткань майки, дёрнули её вверх без тени сомнения.

И в следующее мгновение в полумраке подъезда ему открылось откровение. Вся грудь, бледная, упругая, с тёмными сосками, твёрдым от вечерней прохлады или от собственной дерзости. Она не просто мелькнула - она предстала перед ним целиком, нагло и открыто, будто выставляя напоказ не тело, а самый что ни на есть дерзкий вызов.

Время не просто остановилось - оно вывернулось наизнанку. Воздух застрял в его горле колючим комом. Его взгляд, обычно сканирующий и насмешливый, на миг остекленел, прилипнув к этой обнажённой плоти с такой силой, что мир вокруг поплыл. Это был не соблазн - это был штурм. Не игра, а ультиматум, брошенный прямо в лоб.

Внутри у него всё сначала провалилось в ледяную пустоту от шока, а потом взорвалось. Волна желания, густого, животного, не оставила места ни для мыслей, ни для стыда. Она накатила снизу, горячая и тяжёлая, заставив кровь ударить в виски и туго, почти болезненно налиться в самом паху. Его собственные пальцы, висевшие вдоль тела, судорожно сжались в кулаки, ногти впились в ладони до боли, но эта боль была лишь слабым эхом того, что бушевало внутри.

И всё кончилось так же быстро, как началось. Она уже была одета.

- Ну всё, пиздуй

Васькина команда прозвучала с прежней дерзостью, но теперь в ней читалась тень смущения или проверки.

- Номер дать или ты девчонкам не звОнишь?

Рома медленно выпрямился. Его лицо, озарённое тусклым светом фонаря, было серьёзным. Вожделение, вспыхнувшее секунду назад, никуда не делось, оно тлело в глубине глаз, но поверх него легла привычная, ехидная маска.

- Звоню, - сказал он тихо, голос его был хриплым от ветра и напряжения. - Но не всем подряд. Только тем, кто может и штаны спиздить, и… кое-что ещё показать, когда захочет.

Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию до опасной, но не касаясь её.

- Так что если дашь - будь готова, что я использую.

Он выдержал паузу, его взгляд скользнул с её глаз на губы, потом обратно.

- Давай уже свой номер, а то замёрзнешь, а нам ещё в Ярик на концерт ехать.

Костя кивнул. Не просто движение головы, а согласие без сопротивления, редкое для него. Алиса заметила, как в этот момент он будто чуть уменьшился в плечах, стал менее колючим. Это отозвалось в ней тихим, почти опасным теплом. Алиса не улыбнулась, но внутренне отметила этот кивок, как галочку: понял. Или, по крайней мере, попытался. Она откинулась спиной на диван, подтянула ноги, устроилась так, будто это был самый обычный вечер, а не странное перемирие.

Когда Костя от неожиданности вздрогнул, Алиса тут же повернула к нему голову. Резко, внимательно, с той самой цепкой настороженностью, которая вырабатывается, когда вокруг слишком часто бывает опасно. Её пальцы сжались на краю пледа, ткань натянулась, и только потом она осознала, что он не отдёрнулся от неё, а от собственной мысли. Это немного сбило напряжение. Она медленно выдохнула через нос, почти неслышно, позволяя себе не атаковать, не шутить, не уколоть. Просто смотреть.

- Конечно.

Алиса сразу уловила, как голос дрогнул, как в горле у него встал этот предательский ком, который все старательно делают вид, что не замечают. Она заметила это не глазами, а телом: внутри у неё что-то отозвалось, неприятно кольнуло, как будто она узнала это ощущение слишком хорошо. Алиса отвела взгляд на экран ровно на секунду, давая ему возможность не быть пойманным с поличным.

- На что мне жаловаться?

Эта усмешка вызвала у неё кривое, почти зеркальное напряжение в губах. Не улыбку, а именно желание её сделать. Алиса знала эту интонацию. Ею обычно закрывают всё, что не хочется вытаскивать наружу. Она чуть склонила голову набок, разглядывая его профиль, и внутри мелькнула язвительная мысль: "Жаловаться он, конечно, не будет. Тут принято либо терпеть, либо уезжать".

- У меня есть друзья, нормально учусь. Ещё год потерпеть и свалю из этой дыры. В Ярик там или ещё куда...

На слове "свалю" Алиса едва заметно напряглась, словно это слово задело её физически. Она знала, как это звучит, когда произносишь его вслух, и как потом пустеет пространство вокруг, если верить этим словам всерьёз. Она посмотрела на него дольше, чем следовало, почти изучающе, и в этом взгляде было всё сразу: скепсис, зависть, уважение и злость.

Алиса чуть подалась вперёд, локтями упёрлась в колени, сцепила пальцы, будто собираясь сказать что-то важное, но не сказала. Внутренне она металась: между желанием поддержать и желанием разоблачить эту красивую формулу про "ещё год и всё". Её собственное будущее не укладывалось ни в Ярик, ни в "ещё куда", и это делало его слова одновременно раздражающими и болезненно притягательными.

- А че?

Этот короткий вопрос она встретила молчанием. Не пустым, а плотным, тяжёлым. Алиса медленно подняла на него глаза, и в этом взгляде не было ни насмешки, ни вызова. Только честная, почти жёсткая оценка. Она разжала пальцы, провела ладонью по колену, будто стряхивая невидимую крошку, и только потом заговорила, спокойно, без украшений.

- Ничего, - сказала она, и это "ничего" не означало пустоты. - Просто… красиво звучит.

Она отвела взгляд обратно к экрану, но плечи у неё остались напряжёнными, будто она ждала удара или продолжения. Алиса не стала развивать мысль, не стала спрашивать, куда именно он собирается и как. Внутри у неё слишком много всего отозвалось на эти слова, чтобы позволить себе лезть дальше. Она молчала так, как молчат, когда понимают: сейчас любое лишнее слово может либо разрушить момент, либо вскрыть что-то, к чему никто не готов.

- Ладно, поздно уже. Тебе пора.

_{конец эпизода}

Глеб влетел в солнечное сплетение и Василису от мальчишки буквально откинуло, как если бы она врезалась в батут. Из глаз брызнули слёзы и мир буквально перевернулся: лес теперь был на потолке, а небо под ногами. Воздуха не хватало и из глотки рвались хрипы, напоминающие лай продрогшей собаки. Голова кружилась и тело медленно оседало, даже не отыскав места для более мягкого падения.

Шуруп и Ромка рванули на Глеба, не сговариваясь. Костя даже не понял, переглянулись они хотя бы или нет: секунду назад стояли рядом, а теперь висели на жирной туше как мухи на слоне.

Поле боя превратилось в самый настоящий театр абсурда, от которого начинала болеть голова. Слышались маты, глухие удары, словно кто-то пинал боксерскую грушу. По воздуху пролетел нож Глеба и завалился куда-то в канаву. Вася лежала на земле с умирающим видом, а Алиса...Алиса делала то, что у неё лучше всего получалось - орала, орала так, что мёртвые бы поднялись.

- Да тихо ты, - буркнул Костя. - Поймают, завтра будет пиздец!

Сказал так уверенно, будто это "завтра" уже наступило для них для всех и никого в лесу хоронить не надо было.

Козлов сплюнул куда-то в сторону. Глаза зашарили по траве и тут же заприметили доску, какой обычно закалчивали сараи - влажная от сырости, с насекомыми на "брюхе", зато крепкая. "И без торчащего гвоздя!" - напомнил себе Костя и решил, на всякий случай, убедиться.

Он кинулся к друзьям с боевым кличем туземца. Даже не глянул, а деревяга уже просвистела, хлопнувшись о чье-то тело.

₆

Вася, тем временем, перекатилась на живот. Попыталась вдохнуть и на языке почти сразу заплясал металлический привкус крови. Грудину жгло, а перед глазами плясали кляксы. Ни думать, ни, уж тем более, драться Сыса была не готова. "Курить надо бросать" - почему-то подумала она, виня в горящих лёгких никотин, а не свою тупую голову и Глеба.

₆

- Да тихо ты. Поймают, завтра будет пиздец!

Алиса на секунду оцепенела. Внутри у неё всё вздёрнулось в знакомую, унизительную пружину: страх сразу полез вверх, к горлу, превращая дыхание в мелкую дрожь, но вместе со страхом вспыхнула и злость, острая, почти горькая. Алиса прикусила губу до боли, чтобы не сорваться на крик снова, и её молчание получилось не послушным, а отчаянным.

Костин боевой клич, дикий, рваный, вырвался в воздух так неожиданно, что Рома вздрогнул всем телом, как от выстрела. Удар доски хлопнул так, что воздух на секунду будто сплющился, и Глеб, уже настроенный на свою победу, пошёл не вперёд, а вниз, резко, тяжело, нелепо, как упавший мешок. Он рухнул на мокрую траву у края асфальта, взметнув грязь, и на долю секунды в этом падении было что-то унизительное, почти смешное, если бы не нож и не то, что Вася всё ещё лежала и пыталась вдохнуть.

Взгляд Алисы, как магнитом, сорвало вниз, к Васе. Та перекатилась на живот, и движение это было мучительным, как у раненого зверя, который всё равно пытается подняться. Алиса почувствовала, как у неё под рёбрами что-то провалилось, и сразу же, почти физически, заболело: она увидела, как Вася пытается вдохнуть, как у неё дрожат плечи, как спина на секунду выгибается от боли.

Алиса опустилась на корточки ближе к Васе, не касаясь сразу, потому что боялась сделать больнее.

- Дыши… - вырвалось у Алисы хрипло, почти без голоса, и она сама испугалась, насколько это звучит беспомощно. - Дыши, слышишь?

Она не знала, слышит ли Вася, но сказала это всё равно, потому что ей нужно было сделать хоть что-то, что не является истерикой. Алиса придвинулась ещё на ладонь ближе и, наконец решившись, положила руку на Ваcино плечо так осторожно, будто касалась не человека, а тонкого стекла Если сейчас Вася снова попытается подняться, Алиса не отойдёт, даже если у неё трясутся колени и холодным потом липнет спина.

Пацаны били вместе, сразу, без согласования. Шуруп влетел первым, кедом грубо, с тем молчаливым упрямством, которое у него включалось только в крайних случаях, а Рома рванул следом. Обычно лежачих не били, да, но Глеб сам любил бить лежачих так, будто это был его любимый вид спорта: он давил именно на слабость, добивал именно когда человек не мог закрыться, и потому сейчас всякая жалость казалась предательством.

- Ну чё, жирный, - выплюнул Рома сквозь зубы. - Полежи, сука, отдохни, пока зубы целы. Девчонок бьёшь, да, падаль? На, блять, за Ваську получай!

Шуруп тоже не молчал, ругался коротко, тяжело, будто каждое слово было ударом отдельным.

- На, блять, получай! На! - и в этом было не геройство, а накопленная злость за всё, что Глеб делал с другими, с теми, кто слабее, с теми, кто падал.

Глеб, даже лежа, пытался отбиваться, матерился, плевался, крутился на боку, как будто хотел укусить воздух, но это уже не помогало: их удары были быстрыми, рваными, не синхронными, но достаточно плотными, чтобы не дать ему развернуться. Вокруг стояла грязная, мокрая возня, скрип подошв по асфальту, тяжёлое дыхание, и поверх всего этого: их ругань, отборная, жёсткая, такая, от которой у взрослых уши бы свернулись в трубочку.

Рома ударил ещё раз и отшатнулся, чтобы не потерять равновесие, чтобы не упасть рядом, потому что тогда всё превратилось бы в кучу, где уже не разберёшь, кто кого.

В конце концов Глеб, матерясь, отполз в сторону, как таракан, которого всё-таки прижали, но не добили. Он полз, цепляясь ладонями за землю, оставляя мокрые следы, рычал сквозь зубы, а потом, шатаясь, всё же поднялся на ноги. Лицо у него было перекошено яростью и унижением, дыхание тяжёлое, грудь ходила ходуном, и в этой злости всё равно оставался страх: он понял, что один не вывезет. Он отступил шаг, ещё шаг, вытирая грязь с губ тыльной стороной ладони, и выплюнул им вслед последнюю угрозу, самую громкую:

- Вы у меня, суки, ещё попляшете, - прохрипел он, задыхаясь и всё равно пытаясь звучать страшно. - Я вам всем… я вам так устрою, вы, блять, не забудете.

Он махнул рукой, будто хотел добавить ещё, но слов уже не хватало, только мат сыпался бессмысленным дождём. Потом он развернулся, спотыкаясь, и побежал, тяжело, неуклюже, но быстро, в сторону домов, в сторону темноты и своей привычной безнаказанности. Убегал, оглядываясь, ругаясь на ходу, будто пытался словами вернуть себе то, что только что потерял.

Рома подошёл не сразу. Он дал себе ровно две лишние секунды, чтобы сделать вид, что ему вообще глубоко всё равно. Ладонь у него была тёплая, жёсткая, пальцы сжимались аккуратно, без рывка, будто он боялся сделать больно и злился на себя за этот страх. Но он помогал Ваське держаться, стоять на ногах. На секунду задержал руку дольше, чем требовалось, прежде чем отпустить. В этот момент он отвернулся, будто его внезапно заинтересовал асфальт, и спросил тем самым голосом, где интерес прячут под ленивой грубостью:

- Ну чё, - буркнул он, - живая хоть? Не разваливаешься по частям?

Слова звучали так, словно ему было глубоко похуй, но в паузе между ними, в том, как он не сразу убрал руку, в том, как челюсть у него была чуть напряжённее обычного, сквозило то самое неловкое внимание, которое он ещё не умел ни признать, ни красиво скрыть. Он бросил на Васю быстрый взгляд.

- Дышишь? - добавил он уже почти ворчливо. - Ну и отлично. Значит, жить будешь, хули.

Он отступил на полшага, давая ей пространство, но остался рядом и усмехнулся криво, вытирая ладонь о штаны.

- Короче, поздравляю, - сказал он, и в этом было больше тепла, чем он собирался туда вложить. - Первое крещение дракой прошла.

Он прищурился, оценивая её уже иначе, не как до этого, и добавил, не без той самой матерной гордости, которую обычно берегут для своих:

- Не все после такого встают. Так что, считай, официально: ты теперь не просто языком пиздеть умеешь. Добро пожаловать в клуб ублюдков, блять.

Раннее утро - полдень, если быть точным - началось с навязчивого бурления пудреницы под подушкой. Ася раздражённо хрюкнула, чувствуя вибрацию и как щека колышется по наволочке. Девица зажмурилась крепче, разгоняя под веками «чёрных мушек» - жалкая попытка удержаться во сне. Звонивший был настойчив - один вызов моментально сменялся вторым, третьим. С губ сорвался глухой рык, больше похожий на храп, и ладонь проворной змейкой скользнула под подушку, на ощупь отыскивая и вынимая агрегат.

- Алё, - голос получился хриплым, совсем не женским.

Ася уже приготовилась услышать на том конце провода надоедливое: «Алло? Меня слышно? Меня зовут Марина из лазерного салона в городе... Хотим предоставить вам...», но не тут-то было.

- Аська! - взвизгнула подружка, которую вечно петухи в жопу клевали - иначе как объяснить её привычку так рано просыпаться? - Ты ещё спишь что ли?

Соколовская промычала что-то невразумительное и перекатилась на другой бок, но пудреницу далеко не убирала, слушала.

- Ну ты вообще! - радостно прыснула подруга. - Ты в лес с нами поедешь?

- Нахрена?

- На фестиваль, - вклинился в разговор Кирилл, очевидно, не выдержавший этот долгий танец уговоров. - Там все сливки групп собираются. Даже «Болотная плесень».

Словосочетание сработало как щелкнувший выключатель, подавший в тёмную комнату свет. Ася мгновенно села и бросила взгляд на настенный календарь. В центре июля сразу два числа были обведены жирными красными кругами.

- А чего, уже пятнадцатое что ли? Бля-я, - пробормотала Соколовская.

- Пятнадцатое. А у тебя, как обычно, ни палатки, ни билета? - Кирилл спрашивал, но интонация при этом была констатирующей факт.

- Да ну мы поделимся, - вмешался кто-то ещё из их компании.

- Ну, - пудреница Настьки пошла по рукам, либо как трубка мира, либо как...

- А билет можно будет там купить.

Компания одобрительно загудела, сливаясь в какофонию.

- Вот-вот, - аппарат оказался у хозяйки. - Так что собирайся. Запрыгнем в электричку на Малиновке в два ровно. Напиши нам в какой вагон сядешь. Перехватимся.

Из кровати Ася буквально выпрыгнула. Запуталась в одеяле и рухнула прямо перед шкафом, где хранила не только вещи, но и безразмерную сумку на такие вот походные случаи. Послышался грохот, а за ним едва разборчивый голос матери снизу: «Всё хорошо?».

- Да-да, - быстро отозвалась девушка, уже вскакивая на ноги.

Шкаф распахнулся и сумка вывалилась с верхней полки. Небольшое шевеление пальцами, молния расстегнулась и тут началось - в недра авоськи полетело всё. Ну, почти всё: что под руку попалось, то и летело. Несколько маек, шорты, джинсы, футболка с наименованием любимой группы, влажные салфетки и, зачем-то, духи. Аська зыркнула на этот набор, задумчиво пошкрябала голову и добавила туда ещё плед и подушку - ну что б не сильно уж наглеть и ребят обкрадывать. Расческу и кошелек закинула в самом конце, когда уже выскочила из душа, набегу влезая в лосины и майку.

- Я ушла, - бросила уже на пороге, распахнув дверь. Никаких долгих прощаний - извечная кошка, которая гуляет сама по себе.

Уезжать решила не от вокзала, а с очередного полустанка, типа Малиновки. Во-первых, так билет дешевле. Во-вторых, можно купить энергетик в обшарпанном ларьке и посмаковать в гордом одиночестве, а не пытаться протолкнуться между турникетами, которые вечно стучат по пояснице. В-третьих, и, пожалуй, самое основное - как обычно прозевала отход электрички, так что пришлось ловить её вот так, здесь, на Калиновской.

Аська закинула сумку на одну из обшарпанных лавок на платформе и выудила из кармана легкой ветровки пудреницу. Быстро пролистала список контактов, выцепив нужный номер, и принялась вслушиваться в гудки.

- Ба, - гавкнула девушка, когда на том конце провода проскрипели в ответ. - Я к тебе послезавтра приду. Ты там накидай список, что тебе сделать надо по-мелочи, ладно? Я как приеду, сразу займусь.

Старуха на том конце уже начала привычно пыхтеть и сыпать проклятья в спину, но Ася даже и бровью не повела.

- Послезавтра. Список-список мне составь. Всё, ага, давай.

Она сбросила звонок и снова закинула пудреницу в карман. Шикнула банка с энергетиком и по воздуху разнесся сладковатый запах мёда с лесными ягодами. Аська нацепила на глаза круглые как у кота Базилио солнечные очки и задрала нос к небу, наблюдая за движением серых туч.

- Балдеж! - довольно выдохнула Соколовская, делая первый глоток.

Электричка приехала на удивление почти пустая. Только в парочке вагонов было битком пенсионеров с рассадой и прочей дрянью, так что пришлось плестись в середину.

Дверь ведущая из тамбура к жестким сидушкам открылась не сразу. Ася дернула раз-другой, но вс было тщетно. Лишь когда диктор объявил следующую станцию и электричка тронулась, проклятая поддалась. Соколовская от неожиданности ввалилась внутрь, издав удивлённое кряканье, и добрая половина энергетика хлынула на пол. Струи заскользили по обшарпанному полу, напоминая нити Макоши. Переплетались, ползли к противоположному концу вагона, немного свернув лишь у конкретной пары скамеек. «Ну туда и сяду значит» - пожала плечами Ася и смахнула капли с руки.

Она плюхнулась на свободную лавку возле окна и выудила пудреницу из кармана. Быстро набрала сообщение Настьке с номером вагона и взгляд устремился в окно. За мутным стеклом бежали зелёные летние пейзажи с крапинкой дождя - небо тучилось, но солнце всё равно сражалось за право быть и не испортить фестиваль.

Аська бы просидела так до самой Малиновки, если бы боковое зрение не ухватилось за большое тёмное пятно. Лёгкий поворот головы и вот уже взгляд скользнул туда, где сидел безмолвный попутчик - то самое пятно, на котором не сразу сфокусировалась.

Незнакомец занимал большую часть своей лавки. Он был настолько широким, что из-за его плеч едва удавалось разглядеть происходящее в той части вагона. Острые черты лица, но взгляд скучающий, даже немного ленивый.

Ася водрузила очки на макушку и уставилась на незнакомца без всяких преград, не скрывая заинтересованность. Взгляд цеплялся за новые и новые детали образа мужчины, дополняя картину.

На вид лет двадцать пять-тридцать. Внешность яркая, хоть и мужчина напоминал ворону в одежде тёмных тонов. По коже струились магические узоры, выбивающиеся из клише классического дачника. «Да чёрт его знает!» - усмехнулась Аська, явно не решаясь сделать такой поспешный вывод.

Соколовская сделала глоток энергетика, прочищая горло.

- Отдыхать? - поинтересовалась у незнакомца.

Попытка завести разговор, которая тут же продолжилась.

- Не курите случайно? Может угостите сигареткой?

Своя пачка лежала в кармане, но незнакомцу знать об этом было необязательно.