Кожа Ксюши мгновенно покрылась мурашками, и Яр почувствовал это кожей. Он ощутил, как у неё сбилось дыхание, как оно стало чуть выше и тише, и от этого у него самого внутри что-то коротко дрогнуло, будто его поймали на месте преступления. Яр на секунду застыл, стараясь не шевельнуться лишний раз, и вместе с этим поймал собственный импульс сделать что-то привычное, подростковое, глупое. Он подавил этот порыв с усилием, почти физическим: челюсть сжалась, язык прилип к нёбу, дыхание стало осторожнее, чтобы не выдать себя.

Её глаза распахнулись широко, и в этом взгляде было всё сразу: испуг, узнавание, вопрос, который она не произнесла. Яр почувствовал, как его собственные нервы натянулись, как струны. Он понял, что стоит слишком близко, что между ними нет воздуха. Он не отводил взгляда, хотя инстинкт подсказывал спрятаться в шутку.

Шаги растворились где-то в конце коридора, как будто здание проглотило их и не подавилось, и тишина, которая осталась, оказалась не облегчением, а новой формой опасности. Яр стоял, не шевелясь, слушая не звуки, а их отсутствие, и в этом отсутствии ему мерещилось всё сразу: возвращающийся шаг, скрип пола, чужое "Кто тут?", щелчок ручки. То, что дверь снова не заперли, означала простую, тупую, бесчеловечную вероятность: директор мог вернуться в любую секунду, и никакая романтика прошлого не спасёт от того, что они будут выглядеть как двое взрослых идиотов, пойманных в школьном шкафу.

Яр выдохнул неглубоко, собирая себя в короткий, точный импульс. Он поймал взгляд Ксюши в темноте. Он двигался аккуратно, но быстро, и в этой скорости было то самое знакомое, школьное: как будто им снова по семнадцать, и мир можно обмануть, если сделать всё правильно.

Он распахнул дверцу ровно настолько, чтобы в щель пролился коридорный свет, и тут же замер на полсекунды, оценивая пустоту. Пусто. Но пустота была обманчива. Яр, не отрывая взгляда от коридора, протянул руку назад, нашёл Ксюшу в темноте по запястью, по теплу кожи, по мельчайшему дрожанию, и сжал не крепко, а уверенно, так, чтобы она почувствовала: сейчас главное не думать, сейчас надо двигаться. В этот момент его внутренний конфликт, вся эта зыбкая неловкость близости и взгляда, ушёл куда-то на задний план, как выключенный свет. Осталась только ясная, сухая необходимость вывести её отсюда.

- Сейчас, - прошептал он, и это было сигналом, как в старых играх. - Быстро. За мной.

Он почти вытащил её из шкафчика одним движением, но не дёрнул, не бросил, а вывернул их тела так, чтобы она вышла первой, а он прикрыл собой и дверь, и коридор. Он захлопнул шкафчик без щелчка, ладонью притушив звук, и тут же потянул её в сторону, где тень лежала плотнее, где можно было проскочить, не выдав себя светом из окон. Он двигался резко, но контроль держал до последней мелочи: как ставить ногу, чтобы не скрипнул пол, как не задеть плечом стену, как не заставить её смех или дыхание вырваться громче.

Её ладонь в его руке была горячей и слишком живой, и это осознание ударило в него в самый неподходящий момент, но он не отпустил. В этом коротком рывке было что-то почти неприлично интимное: они бежали от взрослого мира, держась за руки, как подростки, которые украли пару минут жизни и теперь спасают её, пока их не настигли. Яр толкнул ближайшую дверь на себя, пропуская Ксюшу в коридор.

Там, чуть поодаль от кабинета, он наконец остановился. Дыхание у него было ровнее, чем должно, но грудь всё равно поднималась чаще, чем он позволил бы себе при свидетелях. Он не выпускал её запястье сразу. Потом пальцы разжались, медленно, будто неохотно, и Яр посмотрел на неё в этой новой тишине, уже другой: не "Нас сейчас поймают", а "Мы только что сделали глупость, и это было слишком весело".

- Ты как? - спросил он тихо, и в голосе проскользнуло что-то невидимо заботливое, что он тут же попытался спрятать. Уголок его рта дёрнулся, почти усмешкой, но взгляд оставался серьёзным.

Он хотел звучать легко, но внутри у него всё ещё дрожала тонкая нитка напряжения. Подошёл к окну, опёрся ладонью о подоконник, глядя во двор. Вот он и встретил человека, который был его счастьем, а потом исчез. Он долго привыкал к тому, что её место в его жизни оставалось пустым, а теперь она была рядом... и к этому нужно было привыкнуть тоже. Отчасти стало легче, отчасти сложнее и больнее, но это его чуть раздражало. Он реагировал, наверно, сильнее, чем хотел бы.

- Ты куришь? - спросил он буднично.

Он повернул голову, взглядом зацепил её лицо.

- Если да, давай выйдем на минуту. Если нет, всё равно выйдем. Мне нужен воздух, пока я не начал разговаривать, как на родительском собрании. Пожалуйста. Потом вернёмся, на минуту выйдем.

Он двинулся первым. Ещё не шёл в сторону выхода, просто отошёл от окна ближе к Ксюше.

- Забавно, - сказал он после короткой паузы, глядя во двор, где ничего не менялось и от этого казалось ещё более чужим. - Мы прятались в шкафу, как два идиота. И знаешь что? Мне даже… понравилось.

Яр повернулся к ней чуть больше, позволяя взгляду задержаться на секунду дольше, чем допустимо для просто болтовни, и в этой задержке было тепло без сахара: радость видеть её живой, реальной, не в голове и не в воспоминании. Внутри у него поднималось многое сразу, и одно из этого было самым неприятным: тихая, упрямая щель, которая всё ещё болела, но он не трогал её словами, только чувствовал, как она шевелится, когда Ксюша стоит рядом, и как хочется не испортить момент, не обрушить на неё вопрос, который он копил годами.

- Как ты смотришь, чтобы потом пройтись по коридорам, - предложил он чуть погодя, уже ровнее, по-деловому, но с тем самым скрытым азартом. - Просто посмотреть, что изменилось. Повспоминать.

Он усмехнулся одним уголком губ, словно заранее признавал нелепость собственной идеи.

- И ты мне по дороге расскажешь про себя. Но нормально. Не "всё хорошо, работа-дом-кот". А я тебе про себя. Всё же... десять лет - срок немаленький.

Яр качнул головой в сторону коридора, где свет был тише, и пошёл, оставляя ей выбор естественно встроенным: хочешь идти рядом, иди, хочешь отстать, он заметит, но не потащит. По пути он ловил глазами знакомые детали, и школа отзывалась на это как организм: где-то стены были перекрашены, но поворот оставался тем же; где-то висел новый стенд, но запах всё равно был старый. И с каждым таким узнаваемым кусочком у него внутри поднимались вспышки не печали, а радости, настоящей, даже смешной: как они смеялись после репетиций, как у неё пахли волосы чужим лаком, как мир становился проще, как будто у Ксюши была кнопка "отключить тяжесть".

- Ты помнишь, где мы чаще всего сидели в коридорах, когда ждали урок? - спросил он, будто между делом, но на самом деле нащупывая нитку, которая вела к ним прежним.

Он посмотрел на неё боковым взглядом, тёплым, внимательным, и добавил чуть тише, без нажима:

- Ты сейчас смеёшься так же, как тогда. Я не ожидал, что это вообще возможно.

Он не говорил о главном. Не называл вслух то, что кололо. Но оно было рядом, под кожей, и от этого его спокойствие выглядело не пустым, а собранным: взрослый мужчина держал себя в руках, чтобы не спугнуть редкий момент, когда прошлое не бьёт по голове, а вдруг даёт короткую передышку. И чем больше он видел её живую реакцию на эти коридоры, тем отчётливее понимал: разговор "почему" никуда не делся, он просто ждал момента. И Яр, сам того не признавая, уже готовил для него почву, осторожно, почти бережно, потому что сейчас ему было важнее другое: не получить ответ любой ценой, а снова почувствовать рядом с ней то, что когда-то называлось счастьем, не стыдясь этого слова.

Шаги растворились в звуках коридоров и Ксюша поняла, что смотрела слишком долго. В тот момент к ней вернулась способность мыслить, действовать и взгляд устремился в сторону, сквозь силуэт Ярика.

Они ещё какое-то время стояли в шкафу. Ноги уже начинали гудеть от неудобного положения, от страха, но переставить их было нельзя - слишком большой риск выдать, всё испортить.

Ярик первым шагнул к дверце. Открыл её на пару сантиметров, чтобы свет из коридора слегка ударил в лицо, позволяя одновременно поморщиться и привыкнуть к себе. Тишина стояла плотная и сердце в ней стучало быстрее, чаще. А вдруг обман? Что будет если схватят?

- Сейчас, - выдохнул Ярик и это сработало как отрезвляющая оплеуха. - Быстро. За мной.

Мужчина вытащил Лазареву из шкафа и сам выскочил следом. Так же осторожно прикрыл дверь до едва уловимого щелчка и уже в следующее мгновение сжал чуть влажную ладонь Ксюши, чтобы утянуть девушку с собой в коридор, подальше от кабинета директора, шкафа и этой неловкости, что успела вспыхнуть вместе с желанием.

Они летели по коридорам и Ксюша снова почувствовала себя шестнадцатилетней школьницей, которой предложили прогулять урок физкультуры в кино. Улыбка появилась на лице вместе с мыслью: "Хорошо, что сейчас без каблуков - шуму бы наделали!".

Ярик остановился когда злосяастная дверь осталась далеко позади. Встал возле стены и грудь его вздымалась гораздо реже, чем у Ксюши.

- Ты как? - поинтересовался мужчина.

Лазарева кивнула и вдруг прыснула. В следующее мгновение её смех прокатился по коридорам школы совсем как раньше - искренне.

Когда снова стало тихо, Ярик буднично поинтересовался:

- Ты куришь?

Сердце кольнуло. Вроде ничего такого во фразе не было, а в мыслях засело: "Неужели забыл?"

- Если да, давай выйдем на минуту. Если нет, всё равно выйдем. Мне нужен воздух, пока я не начал разговаривать, как на родительском собрании. Пожалуйста. Потом вернёмся, на минуту выйдем.

Родительское собрание. В голове будто в колокол ударили. Женат, конечно, женат. Уже и дети появились. Интересно, сколько им?

Ксюша тряхнула волосами, пытаясь отогнать непрошенное.

- Не курю.

Прозвучало тихо, будто девушка говорила: "Смотри, у меня и правда ничего не поменялось за эти десять лет".

Она пошла за ним снова. Медленно, позволяя дистанции сохраняться, делать из них старых знакомых, но не больше.

- Забавно, - произнес Ярик с тихой усмешкой. - Мы прятались в шкафу, как два идиота. И знаешь что? Мне даже… понравилось.

Ксюша улыбнулась и в этот момент мужчина посмотрела на неё слишком внимательно. Щеки вспыхнули, а сердце подпрыгнуло в груди. "Перестань так делать" - мысленно приказала девушка и Ярик послушался, будто действительно прочитал.

- Как ты смотришь, чтобы потом пройтись по коридорам? Просто посмотреть, что изменилось. Повспоминать.

Лазарева пожала плечами и этот жест был небольшим согласием, которое должно было спрятаться под маской безразличия.

- Ну да, мы же всё равно собирались вернуться.

Ярик усмехнулся и продолжил, как ни в чем не бывало:

- И ты мне по дороге расскажешь про себя. Но нормально. Не "всё хорошо, работа-дом-кот". А я тебе про себя. Всё же... десять лет - срок немаленький.

Ксюша хотела сказать, что ей действительно нечего ему рассказать, но это было ложью. Очередная попытка вырыть между ними пропасть, не подпустить, чтобы не обжечься. "Да брось, он же женат. Ничего не будет" - напомнил внутренний голос, от которого тело чуть расслабилось, но тут же защемило в груди.

- Ты помнишь, где мы чаще всего сидели в коридорах, когда ждали урок?

Лазарева кивнула.

- На втором этаже. Там ещё диваны старенькие были, помнишь?

Она их очень хорошо запомнила, особенно после того случая, когда вляпалась в жвачку новым платьем.

- Ты сейчас смеёшься так же, как тогда. Я не ожидал, что это вообще возможно.

Их взгляды снова встретились и Ксюша не смогла сдержать улыбку, морща свой хорошенький нос.

- Что-то же должно оставаться прежним в нас, а не только школа.

Руслана в ответ лишь коротко кивнула и не стала тратить на слова ни секунды лишней. Она двигалась по кругу методично, как по разметке, не торопясь и не медля, и каждая её остановка была похожа на маленький приговор: перчатки скользили по рукавам, пальцы осторожно выворачивали кисти, проверяли ладони, ногтевые ложа, сгибы, где чаще всего прячется то, что потом превращают в доказательство.

Она залезала в карманы, вытаскивая оттуда мелкий бытовой мусор, который всегда внезапно становится важным: смятые бумажки, ключи, спички, мелочь. Но ничего не находилось. Никаких чужих отметин, никаких следов удержания, никаких вложенных предметов, никакой новой выдумки, которая объяснила бы этот круг и эту ровную тишину. И только у одного, когда Руслана перевернула руку и сдвинула манжету, на запястье обнаружилась татуировка: тот же самый знак, что темнел на стене, те же линии, тот же холодный символ. Татуировка была сделана давно, кожа вокруг неё выглядела привычной, без воспаления, без свежих следов. Артём задержал взгляд на этом запястье дольше, чем хотел, и поймал себя на простой злости: значило ли это хоть что-нибудь, или их снова водят по кругу, подсовывая красивую чёрную метку вместо нормальной логики.

Руслана раздражённо вздохнула, не поднимая головы. Голос у неё прозвучал сухо, деловито, без попыток смягчить.

- Ничего другого я вам сказать сейчас не могу. Для меня на лицо отравление, а уж чем именно - покажет вскрытие.

Артёма неприятно кольнуло это раздражение, не потому что он сомневался в её выводе, а потому что интонация зацепила что-то личное, чужое делу. Он вдруг вспомнил утренний телефонный звонок, то, как он ляпнул лишнее, не подумав, и мысль, как водится, пошла в плохую сторону: а не слышала ли она, не поняла ли, не решила ли, что он позволил себе то, чего позволять не положено. Он удержал лицо ровным, кивнул через силу, будто кивал не ей, а необходимости, и сказал осторожно, стараясь, чтобы голос не выдал внутреннего дёрганья.

- Хорошо. Что-то ещё можете сказать сейчас, или дальше уже только после вскрытия?

Карманы оказались пустыми - ничего, кроме мусора, что могло сойти за улики.

Кожа тоже не смогла сохранить след убийцы. Ни порезов, ни отпечатков, под ногтями даже грязи не нашлось. Они будто имели дело с бестелесным духом и Руслана бы так и пошутила, если бы не найденная тогда капля крови - вторая, отрицательная.

Геремеева задрала рукав одной из жертв и глаза её с интересом сверкнули. Брови сошлись ближе к переносице, когда взгляд стал блуждать от запястья до стены.

На руке жертвы был набит такой же символ, с которого началась череда этих страшных и загадочных убийств.

- Интересно, - выдохнула Руслана и сделала снимок быстрым, выверенным движением.

Она провела над телами ещё какое-то время и так и не смогла найти ничего полезного.

- Что-то ещё можете сказать сейчас, или дальше уже только после вскрытия? - поинтересовался Артём.

Геремеева от неожиданности вздрогнула - уже успела забыть, что он продолжил стоять над душой, наблюдая за каждым шагом. Женщина выпрямилась, поднялась с пола. Щелкнули перчатки, когда она начала стягивать их с ладоней.

- Увы, - она развела руками. - Только вскрытие. Мне понадобится время. Я вам сообщу.

Последнее выдохнула с явным намёком, когда взгляд заглянул за спину товарища майора, где стояли другие милиционеры.

 Козлов поморщился, и это Алиса поймала. Лицо у него на мгновение стало таким жалким и растерянным, что у Алисы в груди болезненно кольнуло не жалостью, а стыдом за то, что она вообще довела до этого, что она позволила себе сорваться. Ей захотелось отвернуться и исчезнуть в своей комнате, стать снова никем, холодной и неудобной, потому что в состоянии уязвимости её будто выворачивало наружу, как карман.

- Ну...ты...

 И именно это блеяние стало для неё невыносимым. Алиса сжала челюсть, будто удерживая внутри ещё один всхлип, и сделала вид, что занята столом: разгладила клеёнку ладонью, переставила стакан на пару сантиметров, как будто порядок вещей мог заменить порядок в голове. Она не успела подобрать ни одного нормального слова, потому что у Кости внутри щёлкнуло что-то громче, чем у него обычно щёлкало.

 Он взорвался неожиданно.

- А-а-а. Это я теперь виноват, что у тебя в доме мужик?! Заметь, не я себя сюда позвал!

 От этих слов Алисе стало ещё хуже, потому что он попал в самую неприятную точку, даже если не целился. Да, она позвала. Позвала сама. И теперь любой его шаг к двери выглядел так, будто она за минуту успела пожалеть и выгнать. Алиса на секунду зажмурилась, как от яркого света, и тут же открыла глаза: нельзя показывать слабость, нельзя. Она сделала то, что всегда делала, когда изнутри распирало признание: прицепилась к мелочи, чтобы не сказать "Прости".

- Перестань орать, Козлов. У меня окна, между прочим, без двойных рам. Тут любой шёпот на улицу выносит.

 Внутри она ясно слышала другое: "Я правда позвала", "Я правда рада, что ты здесь", "Я перегнула". Но вместо этого она только сильнее вцепилась пальцами в край стола, будто могла удержаться за дерево и не рухнуть в эту честность.

 Алиса не отступила, хотя тело рефлекторно хотело дать место, как будто сейчас её снесёт его злость. Она осталась стоять, только подбородок подняла чуть выше, упрямо, не для позы, а чтобы не расплакаться окончательно. Её раздражало, что он злится. Ещё больше раздражало, что она это заслужила. И от этой смеси стыда и вины её снова начинало трясти.

- Пошёл я? Да с радостью! Ходи теперь, сука, и оглядывайся, чтобы Глеб за тобой не пошёл или эта... Коррекция! А я посмотрю, посмотрю-посмотрю, как ты сама справишься!

 Прозвище "коррекция" отозвалось у Алисы гадким уколом: новенькая, с той самоуверенной телячьей силой, которая давала ей право быть громкой и неудобной для толпы, которая позволяла ей бороться. Алиса ощутила, как внутри у неё поднимается горький смех. Костя думал, что в Новой Мологе есть правила, кроме одного: выбрали жертву - и жрут, пока не надоест. От этой наивности Алисе стало почти физически плохо.

 Когда он рванул к выходу, Алиса сначала осталась каменной. Она не бросилась следом. Она стояла и смотрела ему в спину так, будто это не он уходил, а у неё из дома выносили единственный источник воздуха. Внутри было пусто и жгуче одновременно. Потом, когда дверь хлопнула и дом снова стал домом, а не местом, где кто-то дышит рядом, Алиса ощутила стыд и вину, как грязную воду под ногами. Она сама дала ему повод сорваться. Она сама расковыряла это. Она сама… она сама.

 Ей захотелось догнать его хотя бы словом, но слова не шли. Вместо этого она резко села на стул, как будто ноги перестали держать, и закрыла ладонями лицо на секунду. Алиса посмотрела на остужающуюся картошку и вдруг подумала, что всё это так глупо: картошка, наливка, "Дюшес", и рядом с этим - смерть, крест, изнасилование, сплетни, клеймо. Нормальная жизнь в Новой Мологе, да.

 Скрипнули доски крыльца, как шаг вернулся обратно. У неё в груди снова поднялось напряжение, будто она уже знала: сейчас будет хуже. Она выпрямилась медленно, как будто готовилась к удару.

- Я не договорил. Знаешь почему ты в сплетнях живёшь? Знаешь? А потому что ты помощь не принимаешь, вот почему! Ты постоянно одна в этом говне варишься! Я к тебе... Они тебя жрут не потому что верят, а потому что... ты одна! Ты не плывешь, ты тонешь! Хочешь... Хочешь научу? Вместе будем это всё...Тебе не привыкать меня хуями крыть, а так хоть с пользой.

Она хотела ответить колко, отрезать: "Я не маленькая", "Я не просила", "Не учи", но вместо этого только чуть вскинула подбородок и посмотрела на него пристально, будто проверяла, не издевается ли он.

- Ты так говоришь, будто я это выбираю, - сказала Алиса наконец, тихо, с той самой колкостью, которая была её бронёй. - Как будто мне нравится в этом вариться. Это не курорт.

Внутри же шёл другой текст, глупый и стыдный: "Он пришёл", "Он не ушёл", "Он пытается". Алиса злилась на себя за то, что ей хочется верить.

Алиса увидела, как он ищет слова, как у него в груди всё бьётся слишком быстро, и от этого у неё внутри снова сдвинулось что-то человеческое, почти мягкое. Ей вспомнились его прежние подколы, шершавые, иногда обидные, сказанные в классе так легко, будто они ничего не значили. И теперь он стоял здесь, в её кухне, неумело пытаясь сказать что-то. Алиса почувствовала неприятное, горячее покалывание под глазами и тут же отвернулась к столу, заняла руки: сдвинула тарелку на сантиметр, поправила стакан.

Последняя фраза ударила Алису в самое нутро. Слово "одна" прозвучало слишком громко в её доме, где мать уехала на вахту, где ночь будет длинной, где тишина обычно давит к горлу. Алиса вздрогнула едва заметно.

Она подняла взгляд на Костю, и в этом взгляде было сразу всё: упрямство, страх, стыд, и какая-то отчаянная злость на этот мир. Алиса хотела огрызнуться, сказать: "И что, думаешь, если я перестану быть одной, они отстанут?", хотела рассмеяться ему в лицо этим злым смехом, который вечно её спасал, но вместо этого голос у неё предательски осел.

- Ты думаешь, - выговорила Алиса медленно, и слова выходили тяжело, будто она тащила их из-под пола, - что если я перестану быть одна, то они перестанут жрать?

Она стояла, не двигаясь, но внутри всё ходило волнами: ей хотелось одновременно оттолкнуть его словами и удержать его здесь, потому что он был единственным человеком за долгое время, который не говорил "сама виновата", а говорил "ты одна". Это было страшно, потому что звучало почти как забота.

Алиса почувствовала, как ладони вспотели, и спрятала их, скрестив руки на груди, будто ей просто холодно. Ей захотелось усмехнуться и выдать что-нибудь язвительное, чтобы не дать ему увидеть, как сильно её зацепило. Усмешка действительно появилась, но не такая, как обычно: не хищная, а кривоватая, растерянная.

- "Научу", - повторила Алиса тихо, словно пробовала слово на вкус. - В учителя заделался?

Она перевела взгляд на его руки, на плечи, на то, как он стоит, напряжённый, готовый к удару, хотя сам предлагает помощь. Алиса молчала секунду дольше, чем было удобно, и в этом молчании было видно, как она борется с собой: принять или оттолкнуть. Внутри у неё всё ещё сидела вина за её предыдущий срыв, и эта вина жгла сильнее, чем его мат.

- Хер с тобой. Давай попробуем. Только не беси меня: сожри уже эту проклятую картошку. Я для кого её готовила вообще?

Она сказала это как будто с издёвкой, но в глазах у неё было другое: тихая просьба, которую она замаскировала под требование. Алиса тут же отвела взгляд, будто ей срочно надо проверить плиту, хотя плита была выключена, и только пальцы, сжатые на рукаве, дрожали едва заметно, выдавая, как страшно ей даже думать о том, чтобы принять чью-то руку, не ожидая, что её тут же ударят по запястью.

На кухне воцарилось молчание, которое нарушалось лишь рваным дыханием Кости. Сердце стучало в висках, ладони непроизвольно сжимались в кулаки, пока он ждал ответа Алисы. Что скажет? Пошлёт? Или сначала "ужалит", а потом прогонит?

Девчонка заговорила не сразу. Вздернула подбородок, подставляя хорошенькое личико под свет. В тот момент выглядела до ужаса серьёзной, даже сильнее чем во время контрольных работ. Стрельнула в Костю взглядом, чтобы перехватило дух. Смотрела долго, будто чего-то ждала.

Козлов пермялся с ноги на ногу, но едва заметно. От волнения начинало мутить и мальчишка уже успел пожалеть, что вообще это предложил и ввязался.

- Ты так говоришь, будто я это выбираю, - заявила Алиска. - Как будто мне нравится в этом вариться. Это не курорт.

Костя в ответ поморщился. Проворчал что-то нечленораздельное, явно пытаясь не язвить.

- Ты думаешь, что если я перестану быть одна, то они перестанут жрать?

Козлов задумчиво закусил внутреннюю сторону щеки. Помусолил её между зубами, сделал больно, чтобы шикнуть.

- Вряд ли, - признался с неохотой. - Но лучше переть против стадо с кем-то, чем махать мечом одной, не думаешь? Есть кому...жопу закрыть.

Девчонка скрестила руки на груди. Фыркнула и Костя в ответ надулся. Попытался повторить за ней, но получилось что-то нелепое и он просто сунул ладони в карманы брюк, которые и так уже висели.

- "Научу", - передразнила Алиса, но вышло удивительно тихо, совсем не обидно. - В учителя заделался?

- И че?

Костя вздернул подбородок. Встретился с её взглядом и тут же стушевался. "Ой бля, меня бы кто научил!" - запоздало подумал он, вспоминая, что вечно выходил из драк с перекошенной мордой, но зато не зассал.

Часы пробили и кукушка вылетела из дверцы механизма, напугав Козлова не хуже Глеба.

- Хер с тобой, - отозвалась Алиса, будто только этого и ждала - не предлржения, а этого нелепого подскакивания. - Давай попробуем. Только не беси меня: сожри уже эту проклятую картошку. Я для кого её готовила вообще?

- Ну и съем!

Костя шлепнулся на стул с таким видом, будто намекал - хрен ты меня теперь выгонишь, поняла? Вцепился в вилку и та противно скрипнула зубцами по тарелке, когда мальчишка с деловитым видом накалывал картошку.

- Надо придумать план, - заявил Козлов, когда молчать стало невыносимо. - Что будем делать, когда начнём. Ты вообще знаешь кто эти сплетни разносит?

Спросил и тут же поспешно добавил, будто боялся услышать это имя именно от Алисы:

- Ну, кроме Глеба, разумеется. С ним-то мы...

"Хотя...Почему нет? Если попросить Ромку, а ещё Шурупа, то нас уже будет четверо. Вполне себе нормальная толпа на одно здоровое тело" - подумал Костя, но вслух не предложил - прекрасно помнил отношения друга с Алисой.

Дмитрий Александрович шутливо поклонился, но всё равно оставил за собой изящность, выдрессированную годами. Глаза мужчин сверкнули в унисон, стоило переглянуться, и началась самая настоящая подготовка к торжеству.

Игрушки в руках источали тонкий аромат. У Феликса скручивало живот, не смотря на недавнюю трапезу, и он едва сдерживался, чтобы не начать угощаться марцепановыми фигурками прямо сейчас.

Пальцы дрожали от напряжения, когда Юсупов тянулся к одной из веток. Он старался балансировать на кончиках пальцев, словно изящная балерина, дабы не снести шаткую конструкцию под названием "ёлка".

Голос Татьяны гаркнул неожиданно, со всем раздражением, который она носила в себе весь вечер, пока шла сквозь метель.

- Нет, - воскликнула она. - Снимите. Немедленно. Выше, князь. Вы что, не видите, как это ломает всю линию? Выше, я сказала.

В голосе были категоричные нотки и каждое слово точно удар по спине раскрытой ладонью, что могла оставить горящий след.

Не только Феликс оказался наедине с этим зверем. Взгляд Руневской скользнул по Дашкову будто случайно и тот предусмотрительно застыл.

- Дмитрий Александрович, - сказала с присущей холодностью, будто обращалась к слуге. - Это сюда не годится. Уберите. Сейчас же.

Несколько мгновений комната наполнялась повторяющимися звуками. Татьяна капризно топала ногами, командовала и всё чаще повторяла: "Ниже. Выше". Мужчины вздыхали - кто-то с иронией, кто-то с детским восторгом, вспоминая мать. Ёлочные ветви шуршали и игрушки на них создавали удивительный перезвон.

- Так. Пока можно. Продолжайте, но осторожно, - наконец выдохнула Руневская.

Она вдруг прильнула к Феликсу. Руки обвили худощавое тело и острый подбородок опустился юноше на плечо. Задрожали золотые кудри, когда Татьяна с осторожностью втянула воздух, пытаясь запомнить это Рождество. И от этой близости, от этой странной непривычной нежности внутри всё скручивалось в тугой узел - сладко-болезненный.

- Мы сейчас закончим, - объявила Татьяна. - Выпьем гоголь-моголь у камина, обменяемся подарками... Я не намерена ждать до утра ни минуты. А после… боюсь, эти украшения будут уничтожены без всякого милосердия. Все до последнего.

Она мягко рассмеялась и лицом зарылась в складки одежды Феликса, оставляя на них свой тонкий аромат.

- Надеюсь, хотя бы здесь Вы к нам присоединитесь, - выдохнул Юсупов без всякой злобы и обиды, только с надеждой.

Украшения закончились и мужчины отпрянули от ёлки, не дожидаясь очередной команды. Настала очередь Татьяны совершить обход праздничного дерева, чтобы вынести вердикт трудам.

- Всё. Хватит. Ни одного движения. Я смотрю.

Повисла пауза, в которой даже не слышно было гула сердца.

- Превосходно. Мы такие молодцы!

Феликс мягко усмехнулся и с губ сорвалось:

- Вы больше всех.

В следующее мгновение Дмитрий Александрович отправился на кухню готовить гоголь-моголь и Феликс с Татьяной остались в комнате, наполненной запахом надвигающегося Рождество совершенно одни.

Тонкие прохладные пальцы коснулись запястья Феликса и кожа мгновенно отреагировала - волосы встали дыбом, появились красные кляксы, будто в кровь влили огонь. Взгляды Руневской и Юсупова встретились и юноша ощутил толчок в грудь, заставляющий сердце биться чаще.

- Вы здесь... - прошептала девушка. - И прошу Вас… не вздумайте исчезнуть.

Она прильнула к нему сперва плечом, затем и корпусом, чтобы остановиться на груди - уткнуться в неё лбом и спрятаться, будто девчонка, сгорающая от любви и стыда.

- Я этого не перенесу. Не сегодня. Не в этот вечер, - выдохнула Татьяна признание и её голос отозвался вибрацией у Феликса внутри.

Руневская отстранилась на долю секунды и влажные губы оставили быстрый поцелуй на щеке юноши.

- Вы даже не представляете, как я ждала, и как боялась, что Вы не придёте.

- Я тоже... - выдохнул Феликс.

И в этом "я тоже" прятались и его страхи, и ожидания этого вечера, в который модно чувствовать себя живым.

- Пойдёмте, я не пропущу это зрелище. У меня слишком мало радостей, чтобы отказывать себе наблюдать, как граф будет позориться.

Зрелище действительно стоило того. Дмитрий Александрович - собранный граф - на кухне выглядел как слон в посудной лавке. Слишком большой, неуклюжий, он едва понимал как нужно обращаться с таким хрупким элементом как куриное яйцо. Даже плита, эта огромная металлическая машина, не слушалась военного ни в устной, ни в физической форме.

Феликс изящно прикрыл рот ладонью, издавая тонкий смешок. Он теперь понимал почему Татьяна находила в мучениях Дашкова столько удовольствия.

- Каждый раз, чёрт побери, одно и то же. Пять лет назад я, кажется, умел договариваться с этим упрямым чугунным зверем.

Феликс не сдержался и расхохотался.

- А Вы попробуйте с ним нежно, как с женщиной.

Дмитрий Александрович поднял на Юсупова взгляд, в котором не было ни грамма недовольства. Только хищный блеск и нотки озорства.

- После сегодняшней кампании, было бы странно распускать союз прежде победы. Князь, изволите присоединиться и помочь?

Феликс сделал театральный вдох. Такой уставший, такой высокомерный.

- О, ну раз Вы просите.

Он добавил уже тише, себе под нос: "Ничего без меня не можете!" и в этом явно читался истинный характер князя, который зрел и рвался наружу.

Юсупо взял на себя ответственность зажечь плиту - прекрасно помнил, как Дмитрий Александрович относился к огню.

- Надеюсь, Вы не перебьете все яйца понапрасну, - заметил Феликс и загремел посудой так же неуклюже.

- Вы больше всех..

Татьяна прищурилась, глядя на него пристально и оценивающе. Строгость, которую она пыталась изобразить, выходила у неё не столько суровой, сколько кокетливо-игривой, будто маска всё время норовила соскользнуть. Тонкие, прохладные пальцы коснулись запястья Феликса, и кожа его мгновенно откликнулась.

- Я тоже.

- Мы могли бы встречать так каждое Рождество, - мечтательно протянула Татьяна.

И поняла, что ляпнула лишнее. Это слишком веяло надеждой, что он и правда не разлюбит, не бросит. А разве он мог? "Хотя если кто-то и может - то Феликс".

Феликс изящно прикрыл рот ладонью, позволив себе тонкий, почти невесомый смешок. Татьяна теперь наблюдала вовсе не за жалкими потугами Дашкова, а за тем, как смеялся Феликс.

- А Вы попробуйте с ним нежно, как с женщиной.

Дмитрий поднял на него взгляд - ехидный, сдержанно-насмешливый, и с явным усилием подавил смешок.

- Видите ли, князь, - сказал он, усмехнувшись уже откровеннее, чем позволял себе обычно, видно, заразившись свободой Феликса, - женщины, что мне попадались, приходили вовсе не за нежностью. Так что судьба, смею думать, избавила меня от необходимости в ней упражняться.

Татьяна закатила глаза и фыркнула, с трудом удержавшись от вполне конкретного и недвусмысленного желания пнуть Дашкова куда-нибудь в область коленной чашечки.

Феликс сделал нарочито театральный вдох - усталый, исполненный превосходства и ленивого высокомерия:

- О, ну раз Вы просите.

И, уже тише, почти себе под нос, добавил:

- Ничего без меня не можете!

В этих словах отчётливо проступал его подлинный характер. Татьяна выгнула бровь, с любопытством наблюдая за этим зрелищем. Дмитрий не ответил. Более того, он вовсе не обиделся, напротив, в нём читалось странное, почти довольное спокойствие, будто его искренне порадовало, что Феликс не стал притворяться и изображать кого-то иного.

Татьяна, наблюдая за ними, устроилась на стуле, взяла яблоко и, с ленивым наслаждением откусывая от него, принялась издеваться уже над обоими:

- Господа, - заметила она с нарочитой участливостью, - если вы намерены превратить кухню в поле сражения, предупредите заранее. Я отсяду подальше.

Феликс, словно желая доказать свою полезность, взял на себя заботу зажечь плиту. Он прекрасно помнил, как Дмитрий относился к открытому огню, и, судя по короткому взгляду, брошенному на него Дмитрием, тот это заметил. В его глазах мелькнула тихая, неловкая благодарность - почти нежная, если бы он позволил себе признать это чувство.

- Надеюсь, Вы не перебьете все яйца понапрасну.

- Не тревожьтесь, князь, полагаю, вдвоём мы управимся... с этим.

Они вдвоём принялись за гоголь-моголь. Татьяна наблюдала за их стараниями с откровенным весельем, не упуская случая отпустить очередную колкость, однако, к удивлению всех присутствующих, вдвоём у них дело шло куда лучше, чем можно было ожидать.

Когда всё было разлито по бокалам, приправлено спиртным и доведено до относительного совершенства, они направились к ёлке. Татьяна вдруг поцеловала Феликса, крепко вцепилась в его руку и почти потащила назад.

Когда гоголь-моголь был разлит по бокалам и в него, по всем правилам зимнего утешения, добавили спиртного, они перешли к ёлке. В комнате пахло хвоей, тёплым молоком и чем-то ещё, едва уловимым. Татьяна, до сих пор державшаяся так, словно весь этот праздник был порученным ей делом, вдруг наклонилась и поцеловала Феликса быстро. Потом вцепилась в его руку и потянула к ёлке с тем нетерпением, в котором у неё всегда было больше власти, чем детской радости.

- Не могу более ждать, - сказала она и тут же, как будто испугавшись собственной поспешности, добавила чуть тише, - Подарки. Сейчас.

Она не стала рвать коробки и шуршать бумагой на глазах у всех, как делала всегда. Вместо этого опустилась рядом со своим саквояжем, отодвинула защёлку, достала аккуратный свёрток и протянула его Феликс. Пальцы её на секунду задержались на краешке бумаги. Ноготь слегка зацепил тесьму, и это маленькое неловкое движение выдало больше, чем любые слова. С тех пор как Феликс стал часто ездить, возвращаться поздно, пахнуть дорогой и холодом, она слишком волновалась о его благополучии.

Шарф она увидела не сразу. В одной из лавок, куда она зашла под предлогом купить ленту или нитки, на полке лежали аккуратно сложенные вещи, и среди них он выделялся не броскостью, а достоинством: плотная шерсть, кашемир, спокойный рисунок, ровная работа, которая была видна в каждом стежке. Цена была названа.

Она вышла на улицу. В голове у неё не было ни жалоб, ни трагедии. Была только привычная строгая мысль: "Это слишком дорого для меня". И рядом с ней, неотступно, другая: "Он, наверно, мёрзнет".

Сначала это были самые простые отказы, почти смешные, если произнести их вслух. Она перестала брать у булочника сдобу и конфеты, которые раньше позволяла себе, будто из упрямства перед собственной суровостью. К чаю она стала просить только сухари, и не те белые, хрусткие, а простые, сероватые, которые не пахли праздником, зато стоили меньше. Вечерами, когда часы уже били поздно, она зажигала не две лампы, как прежде, а одну, и ставила её так, чтобы света хватало лишь на стол и страницу книги; остальное оставалось в полутьме, где дышали тени и холод. Зимой она позволяла печи остывать раньше: топили ровно настолько, чтобы не замёрзнуть, но не настолько, чтобы стало уютно. Утром на воде в кувшине стояла тонкая льдинка, и она, не меняясь в лице, разбивала её кончиком ножа, словно это было обыкновенным делом, а не мелкой платой за будущую радость.

Перчатки она носила одни и те же, пока кожа на пальцах не стала тонка и блестяща, как старый переплёт. Шов на подкладке расходился, и она, вместо того чтобы отнести к портнихе, перешивала его сама, при свете одной свечи, чтобы нитка не выбивалась из ряда и рука не дрогнула. Платье, требовавшее ремонта, она убрала в шкаф и ходила в другом, чуть более поношенном, но ещё приличном.

Деньги собирались не так, как собирают их люди, умеющие копить, а так, как собирают их те, кому это несвойственно: маленькими монетами, случайной сдачей, теми несколькими рублями, которые оставались после самых необходимых расходов. Она держала эти деньги отдельно, в узком кожаном кошельке, который лежал не в том ящике, где лежали её вещи, а в другом, куда рука не тянулась по привычке. Иногда она доставала его, пересчитывала, перекладывая монеты по одной на ладонь, и каждый раз будто бы убеждала себя: ещё немного. Ещё два, три дня. Ещё одна неделя без лишнего. И когда какой-нибудь мелкий расход внезапно грозил разрушить весь этот хрупкий порядок, она выбирала самое простое: обойтись без того, что можно пережить.

Ей хотелось, чтобы никто не догадался, что эта покупка далась ей тяжело. Теперь этот порядок лежал у Феликса на ладонях, завёрнутый в бумагу и завязанный тесьмой. Татьяна, словно боясь, что скажет лишнее, заговорила о нём, а не о себе:

- Вы теперь так часто ездите… Всё ищете способ снять проклятие. Я подумала… в дороге, должно быть, холодно. И… скучно. Пусть у Вас будет, чем согреться.

- Девок? - переспросил Ромка.

Вася с высоты фыркнула и опасно пошатнулась, будто собиралась сорваться с деревянных выступов спиной вниз. Сердце пропустило удар и нога в самый последний момент нашла опору.

- Ну не мужиков же, - гавкнула она. - Или ты...

Физиономию у неё сразу же перекосило и в этом читалось явное: "Скажешь что пидор и я не буду с тобой даже срать в одном поле!".

- Если тебе интересно, - крикнул Ромка. - Я сюда пару раз пацанов затаскивал.

Васька, сама того не осознавая, выдохнула. "Пацаны" звучало гордо, звучало как компания!

- А девок… ну вот ты первая, получается. Поздравляю, Сыса. Исторический момент, блять.

Девчонка рассмеялась и хохот прокатился по пустырю, спотыкаясь о металлические конструкции и сдутые кривые шины.

- Ты тока не думай ничё, ясно? - попросил сразу же мальчишка.

- Не, думать - это не про меня. Буду только надеяться, что я у тебя первая только в шалаше, а не ещё где.

Васька почти залезла в эту странную конструкцию, когда снизу раздался голос. Мерзкий, расплывающийся, словно человека тянули за лицо, когда он пытался говорить.

- Ро-о-о-ма, сука ты конченная… Где ты, выблядок? Вылезай, блять!

Сердце забилось быстрее и Сыса застыла. Пальцы стали деревянными, а ноги потеряли вес и силу. Голос знакомый, парализующий, пьяный.

Ромка среагировал так, будто почувствовал изменения в девчачьем теле. Грудь вжалась в спину Васи, бедра сомкнулись. Рывок и они оказались под сводом шалаша в самом дальнем и темном его углу.

Мальчишка пыхтел Ваське в шею. Слишком часто, слишком близко, слишком сладко, чтобы стать толчком к возбуждению, но только не сейчас. Сейчас казалось громко, палевно.

Подушечка пальца легла на нижнюю губу Сысы. Надавила едва-едва и это стало сигналом: "Молчи. Ни звука. Потом".

Лицо Ромки зарылось в волосы девчонки. В другой день она бы гавкнула на него, чтобы даже не дышал в их сторону, а сегодня молчала. Молчала и дрожала как осиновый лист. Зажмурилась так крепко, что перед глазами заплясали отвратительные точки. "Пройди мимо! Пройди мимо! Пройди мимо!" - заклинила она незнакомого алкаша, что бродил снизу и вызывал животный ужас.

Мальчишка наклонился к уху Васи и выдохнул едва различимо, будто просто губами кожу решил пожевать.

- Ни-ху-я. Не. Ше-ве-лись.

Вася не собиралась - слишком хорошо помнила правила этой блядской игры. Только вечно проигрывала, когда застывала в единственной расщелине в квартире между стеной и диваном. И сейчас Сыса больше всего на свете боялась снова проиграть.

Голос перемещался по пустырю, напоминая привидение. Он то подходил совсем близко к дереву, то отдалялся и тогда слышался грохот мусора, скрежет проволок.

Вася сглатывала и пальцы её вцеплялись в пол, наплевав на занозы и содранный лак. В голове шумело только одно: "Это не он! Пойди прочь! Это не он! Пойди прочь!".

Девчонка поняла, что всё закончилось, когда Ромка медленно оторвался от неё. Сперва скользнул палец с губ, затем отлипла рука от талии. По шалашу прошёлся тихий выдох мальчишки и Вася последовала его примеру.

- Это… Батя. Мой.

Васька впервые промолчала. Не ляпнула едкое: "Да? Я думала просто хуй с пригорка пса ищет".

- Алкаш. Без работы.

Ромка поднял на Сысу взгляд и лицо его в тот момент стало до ужаса взрослым. Не мальчишка, который пьет пиво в гаражах с девчонкой, а мужчина, скрывающий семейные тайны.

- Не подумай… Я не зассал. Просто…

- Не зассал? - в голосе было удивленное восхищение. - Серьёзно?

Васька перестала таращиться на Ромку и судорожно начала искать пачку сигарет, коробок спичек.

- Мой батя такой же, - призналась она вдруг. - Ну, в смысле, был - сейчас сидит за кражу, может поменялся, - Сыса дернула плечами, будто скидывала чужие ладони. - И я бы зассала. Никогда не вышла.

- Не зассал? Серьёзно?

Это прилетело Роме не по самолюбию - по чему-то глубже, почти по ребру. Он ожидал привычного: смешка, подкола, облегчённого "Ну ты и лох" или хотя бы той жалкой жалости, от которой хочется плеваться. А вместо этого в голосе у Васи прозвучало удивлённое восхищение, и Рома на секунду замер, будто его в темноте тронули за оголённый провод.

Он даже не сразу нашёл, куда деть глаза: взгляд дёрнулся в сторону пустыря, туда, где уже стихли пьяные выкрики, потом вернулся к ней и снова ушёл вбок, как будто он боялся задержаться на этом признании слишком долго. Челюсть у него сжалась, в горле встал сухой комок, и он спасся тем, чем спасался всегда - ехидством, но ехидством, в котором вдруг появилась осторожность.

- Ага, - выдохнул он хрипло, с кривой ухмылкой. - Не зассал. Сам охуел, если честно. Я бы себе сейчас медаль выдал за "Не сдох от стыда при свидетелях", но у меня, блять, бюджет на медали - ноль.

Он сказал это резко, матерно, как будто отбрасывал от себя возможность быть нормальным, но по тому, как у него дрогнули пальцы, было видно: слова Васи зацепили его всерьёз.

Рома стоял на краю сооружения, спиной к железу, будто держал опору, и всё равно ощущал себя голым. Он хотел добавить ещё шутку, добить, перевести в балаган, но Вася перестала таращиться на него и судорожно полезла искать сигареты и спички, и он поймал это движение сразу - резкое, суетливое, слишком знакомое. Сигареты в таких руках были не про кайф и не про понт, а про то, чтобы заземлиться, собрать себя обратно, найти хоть какой-то контроль, когда внутри всё скачет, как рваный ток. Рома увидел, как у неё дрожат пальцы, как она шарит по карманам, будто проверяет мир на наличие спасательного круга, и от этого у него в груди что-то неприятно, тихо провалилось.

Он не сказал: "Успокойся". Он вообще не умел так. Он просто стал ближе. Без шумных жестов, без "Я рядом", а телом, которое само выбрало позицию - чуть сбоку, чуть впереди, чтобы закрыть её от ветра и от пустыря, где мог снова вынырнуть этот голос. Он молчал так, как молчат те, кто знает: любое лишнее слово может распороть человека сильнее, чем крик.

- Мой батя такой же. Ну, в смысле, был - сейчас сидит за кражу, может поменялся. И я бы зассала. Никогда не вышла.

Когда Вася вдруг призналась, что батя у неё такой же, а теперь сидит за кражу, Рома сначала даже не моргнул. У него в лице ничего не изменилось показательно, но плечи стали жёстче, и он выдохнул так, будто его ударили под дых не болью, узнаваемостью. В этих обрывках было слишком много знакомого: надежда без веры, злость, которая торчит из слов как гвоздь, и стыд, который прячут под плечевым движением, будто можно стряхнуть с кожи чужие ладони.

Когда Вася дёрнула плечом, Рома машинально сделал то же самое, почти синхронно, и этот тупой, телесный перевод оказался сильнее любого "я понимаю". Он смотрел на неё в этот момент уже иначе: не как на безбашенную девчонку, с которой весело влезать в дерьмо, а как на человека, который носит то же дерьмо внутри, только по-своему.

- Вот поэтому ты и… - начал он, и остановился.

Он сплюнул в сторону, как будто выплёвывал не слюну, а лишнее, и сказал проще, грубее, но честнее:

- Вот поэтому ты так и вцепляешься во всё сразу, да? Чтоб не успели вцепиться в тебя.

Он не пытался звучать мягко. В этом не было утешения. Это было узнавание без соплей, ровно то, что можно выдержать.

Он опустил голову, на секунду задержав взгляд на своих руках: они были в царапинах, в грязи, в старой ржавчине, и вдруг стало смешно и мерзко от того, что этими руками он строил крепость, будто можно построить себе безопасность из железного мусора.

- Я раньше тоже, - признался он неожиданно быстро, как будто иначе бы передумал. - Я раньше не выходил. Я прятался. Везде. В гараже, в кустах, вот тут. Потому что он, сука, если видит - начинает. И ему вообще похуй, кто рядом, что ты взрослый, что ты не обязан… - он запнулся и зло выругался под нос, будто хотел себя за это слово ударить. - Я не перестал бояться. Я и щас боюсь. Просто сейчас... больше злюсь, чем боюсь.

Он сказал это и тут же ощутил, как внутри поднимается стыд: что много сказал, что показал лишнее, что сейчас она может решить: герой, псих, семейная грязь. Рома резко дёрнул подбородком, пряча уязвимость под грубостью.

- Только не думай, - добавил он с кривой усмешкой, - что я тут из себя Рэмбо строю. Мне всё равно хуёво. Просто я научился делать вид, что мне похуй. Это не одно и то же.

Пока он говорил, Вася всё ещё шарила пальцами по карманам в поисках спичек, и этот её нервный, потерянный жест снова вонзился в Рому, как крюк. Он понял без слов: сейчас слова - лишние. В кармане его пальцы нашли гладкий корпус зажигалки. Он достал её резко, будто обнажая оружие, и шагнул ближе.

Расстояние между их лицами испарилось, стало опасным, сантиметровым. Воздух вдруг загустел, стал обжигающим и тягучим, как когда они прятались, сливаясь в один комок страха. Он почувствовал тепло её дыхания на своём подбородке. Запах старого табака с её одежды смешался с тёплым, едва уловимым ароматом её кожи - что-то горькое, как полынь, и сладкое, как нагретое солнцем тело.

Он поднёс зажигалку, остановив пламя в миллиметре от кончика сигареты. Его собственная рука не дрожала, но всё его существо сжалось в ожидании. Слишком близко. Он осознавал каждую точку своего тела, едва не касающуюся её груди, колени, готовые подкоситься, низ живота, где внезапно и глупо, по-мальчишечьи, возникла тугая, жгучая волна. Она прошла спазмом, заставив сердце биться в горле.

Он не отступил. Не из храбрости. А потому что отодвинуться сейчас - значило обнажить эту дрожь, этот предательский жар, выдать то, что уже витало в раскалённом пространстве между их кожи. Это была бы трусость, разоблачающая всё.

Огонёк вспыхнул с тихим шелестящим звуком. Рома инстинктивно замкнул пространство ладонью - щит от ветра и от всего мира. В этой клетке из пальцев и тепла их руки почти коснулись не романтично, а по-рабочему, сухо, и от этой бытовой случайности что-то ёкнуло внизу живота.

Он держал пламя ровно, затаив дыхание. Весь его мир сузился до этого маленького оранжевого ядра, трепещущего между ними. От его устойчивости, казалось, зависело всё.

Вспыхнувший кончик осветил её губы изнутри - тёплый, алый отблеск мелькнул на влажной поверхности. Рома поймал этот блик, и его взгляд прилип, задержался на долю секунды дольше дозволенного. Резко он оторвал глаза вверх, но было поздно - тело уже отозвалось тупым, настырным толчком где-то в глубине.

Он щёлкнул крышкой зажигалки, погасив огонь. Но руку, ту, что всё ещё образовывала стенку рядом с её кистью, не убрал. Ладонь продолжала чувствовать излучаемое её кожей тепло, этот невидимый, плотный слой воздуха между ними, который теперь казался важнее любого прикосновения. Отпустить его - значило сдаться, признать, что момент прошёл. А он не хотел, чтобы он проходил.

- Всё, хуй с ними, уёбами. Сгниют оба.

Он сказал это, чтобы снова стать собой, чтобы не дать этому моменту превратиться в жалость. Но взгляд у него всё равно остался на ней, внимательный и тёмный, и в нём было простое уважение: она не высмеяла. Она не ударила по больному. Она вытащила из своей жизни кусок дерьма и положила рядом.

Он помолчал, но молчал не пусто: слушал пустырь, ветер, редкие голоса издалека. Рома сглотнул, будто проглотил что-то острое, и бросил ей коротко, грубо, но ровно то, что мог себе позволить.

- Ты... поэтому переехала сюда?