Юлька всё продолжала вопить «цыпа-цыпа» и тянуть Артёма за пальцы. Девочка переминалась с ноги на ногу и со стороны это выглядело как своеобразный танец, призывающий взрослого бросить все свои дела, встать и отправиться вместе с ней в курятник. 

- Цыпы - это куры, что ли? - поинтересовался Артём у Русланы. 

Женщина в ответ кивнула, а затем улыбнулась. 

- Смотри-ка, пожил с нами всего ничего, а уже стал понимать детский язык, - тихо проговорила она. 

Фраза звучала как укольчик, нежная шутка, но щёки у Геремеевой зарделись от мысли, что Артём не просто ночевал у них, готовил завтраки - он стал своим, частью квартиры, жизни. 

Мать Артёма поднялась из-за стола. Быстро движением вытерла руки о передник. Подошла к Юле неторопливым шагом, протянула ладонь и...девочка вцепилась в неё без колебаний, будто знала эту женщину не несколько часов, а всегда. 

- Пойдём, детка. Я тебе покажу, где цыпы живут. Яйца свежие соберём, курочек покормим. А мама твоя пока отдохнёт. 

Руслана наблюдала за тем, как эта смешная парочка двинулась в сторону двери. Хотела дёрнуться, помочь дочери одеться, но вдруг замерла. Прищурилась, наблюдая за тем, как криво Юлька напялила шапку, оставив завязки болтаться. Сопела, но упорно натягивала тяжёлую дублёнку. «Самостоятельная командирша!» - усмехнулась Геремеева. 

Открылась дверь и в дом проник январский колючий мороз. Не такой противный, как в городе, но всё равно ощутимый. В помещении сразу же стало свежо, а затем тихо, стоило только Юльке выпрыгнуть на улицу. Захрустел снег под детскими ногами и после остался только треск печи. 

- Она специально, - сказал Артём. 

Рука у него скользнула по спине Русланы и застыла в районе талии, привлекая женщину к себе, заставляя посмотреть на него. 

- Что «специально»? 

- Чтобы мы побыли вдвоём. Хотя бы пять минут. Мать у меня хитрая. 

Его пальцы почти невесомо пробежались по пояснице и в воздухе снова появилось то интимное, что возникло, когда мужские пальцы поглаживали бедро, медленно подбираясь выше. 

Артём вдруг отстранился, оставляя чувство пустоты внизу живота. Руслана хотела было издать удрученный выдох, но он застрял в глотке, стоило их с мужчиной пальцам переплестись. 

- Пойдём. 

Он потянул её следом за Юлькой и матерью. Прямиком на крыльцо, где кусался ветер, где пахло дымом, морозом и чем-то неуловимо родным, напоминающим детство. 

Они свернули за дом и почти сразу взгляду открылось небольшое строение. Ухоженное, но с привычной косой крышей. В нос ударил запах сена, мокрых перьев и земли. 

- Там у них курятник, - усмехнулся Артём. - Мать там часами пропадать может. Куры у неё любимые. Я раньше их ненавидел - рано утром орут, спать не дают. А теперь привык. Даже нравится, если честно. Тишина, куры, яйца свои. 

Юлька стояла рядом с изгородью и задумчиво теребила верхнюю губу. Она смотрела на мать Артёма большими глазищами, впитывая каждую, даже самую незначительную деталь про куриц. 

- Проходите, знакомьтесь с моими цыпами, - приветливо заговорила женщина. 

Юлька в этот момент нетерпеливо перемялась с ноги на ногу и дёрнула мать Артёма за куртку, требуя продолжить рассказ и вручить ей уже тазик с кормом. 

- Вон та, белая, Зося. Характерная, всё время норовит клюнуть. А та, рябая, смирная, яйца несёт каждый день. 

Артём с Русланой подошли ближе, но девочка даже не обратила на них внимание. Завороженная, она наблюдала за птицами, которые расхаживали по небольшому дворику и кудахтали на разный лад. 

- Зося. Мать, ну и имена ты даёшь, - усмехнулся Артём. 

Женщина нисколько не обиделась. Лишь пожала плечами и продолжила дальше возиться с Юлькой и своими любимыми птицами. 

- А что такого? Нравится - и хорошо. Юленька, как тебе имя?

- Зося, - девочка согласно кивнула. - Мы её сварим, чтобы не клевала. 

Руслана от этих слов поморщилась, но улыбка всё равно промелькнула на лице. «От бабушки нахваталась!» - подумала женщина, вспоминая родную мать. 

Артём сжал пальцы Геремеевой чуть сильнее. Горячее дыхание скользнула по щеке, а затем спряталось в волосах, достигая уха. 

- Спасибо тебе. За это всё. Что приехала. Что мать мою терпишь. Что Юлька... что она уже здесь своя. 

- Это тебе спасибо, - голос у Русланы был хриплым. - За то что в детство вернул. 

Они стояли молча, просто наслаждаясь моментом: курам, тишине дачного посёлка, радостным визгам Юльки. 

- Ты как? Не устала? Не хочешь, может, прилечь? Пока они там курочек смотрят, мы могли бы...

Щёки у Русланы вспыхнули, а глаза буквально выпрыгнули из орбит, когда ладонь Артёма скользнула ниже по спине, останавливаясь на пояснице.  

- Нет! - резко заявила она. - Мы не будем... - голос опустился до возмущенного шёпота. - У твоих родителей. 

Артём усмехнулся с таким видом, будто знал что-то, что было неведомо Геремеевой. 

- А то настойку обещала. Мать свою настойку бережёт для особых гостей. Ты, похоже, попала в список. Поздравляю.

Он оставил в уголке губ лёгкий поцелуй, но этого было вполне достаточно, чтобы внизу снова образовалось саднящее напряжение. 

- Сбежим на пару минут? 

Бровь у Русланы вопросительно дрогнула. 

- А как же Юлька? - поинтересовалась она и посмотрела туда, где девочка самозабвенно продолжала кормить кур. - Если только правда недолго. 

- Это тебе спасибо. За то что в детство вернул. 

Артём услышал эти слова и почувствовал, как что-то тёплое, почти болезненное разливается в груди - от шеи до самого низа живота, где уже начинало тянуть знакомым, горячим ожиданием. Он не ответил - слова были лишними. Его рука, лежавшая на её спине, скользнула ниже, к пояснице, пальцы впились в ткань, притягивая ближе, так, что она почти уткнулась носом в его подбородок.

- Нет! - резко заявила она. - Мы не будем... - голос опустился до возмущенного шёпота. - У твоих родителей. 

Артём усмехнулся уголком губ, не убирая руки, чувствуя, как под его пальцами бьётся её пульс. Он не отстранился, наоборот - придвинулся ещё ближе, так, что их бёдра соприкоснулись, и она не могла не почувствовать, как он уже готов, как его тело отзывается на каждое её движение, каждое слово, каждый выдох.

- А как же Юлька? 

Её бровь дрогнула - он видел это.

- Если только правда недолго, - добавила она, и Артём услышал в этих словах разрешение. 

Он не стал ждать. Не стал думать, не стал прикидывать варианты. Схватил её за руку - пальцы сжали запястье крепко, но не больно, и потянул к дому. 

В доме было тихо. Тишина стояла густая, плотная, нарушаемая только тиканьем часов в коридоре и их дыханием - сбитым, громким после быстрого шага. Артём вёл её по коридору, мимо кухни, где на столе ещё стояли тарелки с пирогами, мимо гостиной, где горел свет в старом торшере, к маленькой комнате в конце - той, где мать постелила им свежее бельё, где пахло лавандой и старым деревом, где на тумбочке стоял букет сухоцветов в глиняном кувшине.

Он толкнул дверь - та открылась без скрипа. Он пропустил Руслану вперёд, вошёл сам и закрыл за собой. Негромко, но настойчиво. Щелчок замка прозвучал в тишине отчётливо, почти оглушительно.

А потом всё сорвалось.

Артём прижал Руслану к стене. Вжался всем телом. Его губы нашли её губы жёстко, жарко, с тем самым голодом, который копился весь этот день. Пока они сидели за столом, пока мать рассказывала про кур, пока Юлька требовала его внимания, пока он сидел смирно и делал вид, что его рука на её бедре под столом - просто случайность, просто привычка, просто желание быть ближе.

- Я...

Он не договорил, снова поцеловал, уже не спрашивая, уже не сомневаясь. Его руки скользнули под её одежду, пальцы нашли горячую, живую кожу живота. Он провёл ладонями по её спине, по рёбрам, снова по животу.

Артём отстранился на секунду, посмотрел на неё - на её влажные губы, на раскрасневшиеся щёки, на глаза, тёмные, расширенные, с почти безумным блеском. Провёл пальцами по её скуле, по шее, спустился к ключице, задержался там, чувствуя пульс под кожей.

- Коротко, - сказал он, и голос его был низким, хриплым, почти не его. - Как ты просила.

Он подхватил её на руки и отнёс на кровать. Свежее, хрустящее бельё зашуршало под их весом, подушка смялась. Артём упал рядом, но уже (точно ли?) не за тем, чтобы её соблазнить - просто полежать, передохнуть после долгой дороги. 

Марина сжала рукоять револьвера и в тот момент ей показалось, что сдавила собственную шею. Сердце прыгало в груди болезненно, а воздуха действительно не хватало - ещё немного и она бы забулькала, напоминая рыбу выброшенную на берег. Голова шумела и Зуева всё не могла решить: действительно оставалась среди революционеров или была готова сбежать ещё и от них. 

- Тише, - голос Константина разрезал мысли как нож подтаявшее масло. 

Марина вздрогнула и едва не разжала пальцы. Ладонь мужчины легла поверх ствола, перехватывая оружие. 

- Револьвер не убежит. И не простит, если начнёшь душить его, как последнюю надежду. 

После этих слов ещё больше захотелось откреститься от всей этой затеи, вернуться домой, смиренно склонив голову и выйти замуж за этого мерзкого... «Ну уж нет! Они ещё не поняли, что натворили!» - в голове это прозвучало истерично, совсем неуместно в сложившейся ситуации. 

- Посмотри на меня, - вдруг сказал Константин. 

Марина почувствовала, как по спине запрыгали мурашки. Такие крупные, заставляющие волосы вставать дыбом. Догадался? Раскусил по жалостливому лицу? Зуева сглотнула. 

Она подняла подбородок слишком резко, почти вздёрнув его. Страх смешивался с упрямством, заставляя Марину, хоть на короткий миг, стать решительнее. 

- Ты сейчас не клятву даёшь и не на эшафот идёшь. Ты берёшь револьвер. Всё. Маленькое, мерзкое, тяжёлое дело на утро. С ним можно справиться, если не раздувать до размеров Страшного суда. 

Мужчина поддался чуть ближе и Зуева вцепилась в пистолет действительно как в свою последнюю надежду. Для неё всё это было и Страшным судом, и походом на эшафот. 

Переулок возле банка оказался тёмным, загадочным. Звуки здесь были едва уловимы, но от того слишком чёткие заставляли Марину вздрагивать и жаться ближе к Луке. Пот катился по спине отчаянно и Зуева чувствовало, как волнение подгоняло её к туалету, скручивало желудок в болезненно спазме. 

- Слушаем внимательно, - голос Константина звучал тихо, но властно как у самого настоящего командира. - Кричать начнёте внутри, если очень захочется поучаствовать в собственной смерти. Здесь молчим. Оружие держим вниз, пока не скажу иначе. В банк входим быстро, не толкаемся, не любуемся лепниной, не спорим с кассиром о смысле жизни. Деньги берём из кассы и сейфовой комнаты, если успеем. Если не успеем - берём ноги и выносим их наружу в целости. Деньги, как ни странно, можно украсть снова. Голову - нет. 

Марина нервно хихикнула и тут же закрыла рот ладонью. Засопела, силясь подавить все звуки и зубы вцепились в кожу, пока на языке не появился металлический привкус. Столько рисков ради...ради денег? Неужели они и правда готовы умереть ради них? 

- Семён, ты идёшь первым и не геройствуешь. Геройство оставим покойникам, им уже всё равно, - взгляд Константина переходил от одного лица к другому и Марина чувствовала, как голова от страха шла кругом. - Яким - за ним, мешок держишь открытым, не трясёшься так, будто несёшь младенца государя. Лука - к дверям, следишь за улицей, но не высовываешь башку на свет. Увидишь городового - два коротких свиста. Не песню, не соловьиный концерт, а два. Перепутаешь - сам объяснишь потом, почему нас всех повязали из-за твоего слуха.

Список сужался, а Зуева продолжала отчаянно молиться про себя. Фигура её старалась стать незаметной, вжаться в стену, удалиться в тень, но всё было тщетно. 

Константин обратил на неё внимание и глаза у него сверкнули как у голодного хищника, заприметившего добычу. Их взгляды встретились и Марина поняла - это конец. Ей придётся быть с ними, придётся стрелять, грабить, убивать. 

- Юра, - твёрдый голос заставил похолодеть. - Подойди. 

Марина сделала шаг вперед на негнущихся ногах, которые в тот момент ощущались спичками: такие же тонкие, несгибаемые. Колени тряслись и это было заметно даже через широкие мужские штаны. 

- Сейчас выбор простой, - сказал Константин, когда расстояние между ними стало практически незначительным. - И неприятный, разумеется. Другие нам сегодня не завезли. 

Марина непроизвольно дёрнулась. «Сумасшедший мужчина! Ещё и шутит в такие моменты!» - взвизгнула она внутренне. Пальцы нашли след собственных зубов на ладони и надавили. Надавили, чтобы всё снова вспыхнуло болью, чтобы всё притупилось и осталась только это чувство. 

- Первый путь: запасной выход. Стоишь во дворе у задней двери. Никого внутрь не пускаешь, никого наружу без моего слова не выпускаешь. Если побегут свои - пропускаешь. Если чужие - предупреждаешь. Если кто-то полезет на тебя, не орёшь, не закрываешь глаза и не машешь руками как мельничное колесо. Отступаешь на два шага, целишься в ноги. Не в сердце. Не в голову. В ноги. Мы тут налётчики, не мясники. 

Он замолчал, давая осмыслить сказанное. 

- Второй путь: идёшь с нами в атаку. Входишь последним из первой тройки, держишься за мной, не обгоняешь, не бросаешься к кассе. Внутри будет шум, люди, крик, может быть, выстрел. Может быть, два. Ты слушаешь только меня. Скажу лечь - ляжешь. Скажу стоять - будешь стоять, даже если Господь Бог лично начнёт звать тебя под стойку. Я не стану выбирать за тебя. 

Где-то сбоку хлопнула дверь и Константин отстранился, оставляя Марину одну со своим выбором. Тогда показалось, что её голышом выкинули в поле во время зимы - такая же уязвимая, беспомощная. 

- Ну? Куда хочешь пойти, Юра? Страховать запасной выход или среди налётчиков, в атаку? 

- Я... - голос сорвался до хрипа. - Буду у запасного выхода, - пробормотала она. 

К горлу подступил противный тошнотворный комок и Марина с трудом удерживалась, чтобы не наделать лужу прямо возле ног Константина.  

Костя посмотрел на Юру недолго, без нажима, только отметил сорвавшийся голос, побелевшие пальцы на рукояти. Он не стал ни хвалить, ни утешать. В таком месте любое доброе слово могло прозвучать как отпевание, а отпеваний у них сегодня и так могло набраться с избытком. Он коротко кивнул, затем перевёл взгляд на Луку, стоявшего у стены с тёмным мешком через плечо.

- Лука, с Юрой к запасному, - сказал Константин тихо, но так отчётливо, что даже стоявший ближе к углу Семён перестал переминаться и вскинул глаза. - Дверь держите. Никого внутрь, никого наружу без моего слова. Если услышите два свиста - уходите через двор к прачечной, не ждёте нас. Если один свист - стоите. Если крик - стоите. Если мать родная явится и попросит открыть, тоже стоите.

Лука молча кивнул и сделал шаг к Юре, оказываясь рядом так, чтобы можно было идти вместе. Костя это заметил краем глаза и одобрил без слов. Он вынул из кармана два патрона, переложил их в ладонь Луке. В переулке становилось тесно от дыхания, от сырости, от предстоящего шума; над крышей банка серело узкое небо, разрезанное трубами и бельевой верёвкой, на которой трепалась чья-то мокрая простыня, до нелепости домашняя среди этого сборища оружия, грязи и дурных решений.

- Не для храбрости - для последнего случая. Ваща задача, чтобы этот последний случай не наступил из-за глупости. Справитесь?

Лука коротко усмехнулся, но усмешка вышла сухая, без веселья. Он поправил ремень мешка и скосил глаза на Юру, оценивая расстояние, стойку, руку с револьвером. За углом банка хлопнула дверь, кто-то внутри громко передвинул стул, и вся группа на миг затихла так резко, будто город задержал дыхание вместе с ними. Константин поднял руку, показывая остальным ждать, затем придвинулся к Юре на полшага,.

- Стоишь у двери, ствол вниз, палец мимо курка, - произнёс он, отчеканивая каждое движение словами. - Смотришь на двор, на углы, на окна. Если кто-то появится - сначала голосом. Потом оружием. Понял?

Он не стал ждать уверенного ответа, потому что уверенность сейчас была бы либо враньём, либо дурью, а и то и другое в бою пахнет одинаково плохо. Константин только задержал взгляд на рукояти револьвера, убедился, что ствол не пляшет, и отвернулся к остальным. Он махнул двумя пальцами, и основная группа бесшумно двинулась к углу, сливаясь с густой тенью, где мокрая стена пачкала плечи кирпичной крошкой.

- Пошли, - бросил он своим, и последнее, что осталось от него Юре с Лукой, был короткий поворот головы у самого выхода из переулка. - Держите дверь. И головы тоже.

Когда шаги основной группы стихли за углом, двор у запасного выхода будто сразу стал шире и холоднее. Лука провёл Юру узким проходом вдоль стены, где под ногами лежали мокрые щепки, старая солома и размокшие бумажные обрывки, пахнущие плесенью, чернилами и мышами. Запасная дверь банка была низкая, обитая железом, с грубым засовом изнутри; рядом чернело окно кладовой, закрытое решёткой, а у стены стояли пустые ящики, сложенные неровной пирамидой. Лука остановился так, чтобы видеть и дверь, и проход к прачечной, и только после этого повернул голову к Марине.

- Ты как? - спросил он негромко, почти буднично.

Слова его не успели остыть в сыром воздухе, когда внутри банка что-то тяжело ударило - не выстрел ещё, скорее дверь или приклад о дерево, глухой, мясистый звук, от которого по железной обивке запасного выхода прошла короткая дрожь. Лука сразу повернулся к двери, рука легла на рукоять собственного оружия. За стеной послышался крик - женский, высокий, тут же оборванный грубым мужским окриком, потом топот, стук опрокинутого стула и голос Константина, неразборчивый, но узнаваемый по сухой, режущей интонации. Он командовал так, будто даже паника обязана была построиться по росту и предъявить документы.

- Началось, - сказал Лука, хотя это было очевидно, и всё же такая глупая, ненужная констатация на миг удержала двор от полного распада на страх и шум.

Он скользнул взглядом по Юре, затем снова по проходу, по окнам, по низкой крыше пристройки, откуда мог бы свалиться разве что кот, но в такие минуты и кота следовало считать потенциальным свидетелем, предателем и идиотом одновременно.

- Дверь смотри.

Внутри снова грохнуло, на этот раз резче, с металлическим лязгом, затем прозвучал выстрел. Запасная дверь дрогнула сильнее - пыль посыпалась с верхнего косяка тонкой серой струйкой, и в щели под порогом мелькнула полоса света, будто там, внутри, кто-то пробежал мимо с лампой. Лука сжал челюсть, и на скуле у него заходила жёсткая жилка.

В банке рвануло коротким, злым хлопком, от которого воздух во дворе ударил в грудь, железная дверь вздрогнула всем листом, а из щели у порога выдохнуло серой пылью и едким дымом. Где-то внутри посыпалось стекло, зазвенело долго, осыпаясь на пол, и сразу после этого раздался новый крик. Лука шагнул ближе к Марине

зайти и проверить внутри или остаться снаружи?

- Я рада, - голос у Наташи прозвучал тихо, почти интимным шёпотом, но Мурат услышал его, не смотря на гул столовой. - Я очень рада, что ты хочешь быть со мной. Потому что я... я тоже хочу. Очень. 

Сердце в этот момент пропустило удар и Бурматаев впервые за несколько лет почувствовал облегчение. Это было сравнимо с выигрышем в лотерее, когда жизненно требовались деньги. Наташа, которая совсем недавно была обычной незнакомкой, невидимой собеседницей по телефону вдруг стала тем человеком, с которым ему хотелось пройти весь оставшийся путь. 

Ладонь мужчины накрыла тонкую руку Натальи. Большой палец скользнул по указательному пальцу девушки, поглаживая, разделяя тонкость сложившегося момента. Всё пространство вокруг них будто стало хрупким и Мурат так боялся это сломать. 

- Но Москва, - Наташа вздохнула и этот короткий звук заставил напрячься. - Я не готова, Мурат. Прости. Я не готова сейчас сказать "да" или "нет". Мне нужно время. 

Их взгляды пересеклись и в тот момент пространство дало трещину. Разговор из такого нежного снова стал колючим, совсем как ветер в порту, в котором они стояли каких-то полчаса назад. 

- Я не говорю "нет", - добавила Наталья и голос у неё стал удивительно твёрдым, будто приказывающим не упасть в истерику и обиду им двоим. - Я говорю "не сейчас". Дай мне время подумать. Поговорить с тобой. Понять, чего я хочу на самом деле. Ты готов ждать? 

Готов ли? В тот момент Мурат оказался на распутье, где с одной стороны были планы покойного отца, а с другой - собственная жизнь с её непредсказуемостью: неурядицами, радостями и ничем не примечательными днями. Что выбрать? Куда пойти? Казалось, что решение было очевидным, но Бурматаев молчал. Молчал и прислушивался к отвратительному червяку сомнения, который шептал: «А если уйдёт? Если бросит?». Звучало реалистично, да только со званием и Москвой могло произойти то же самое - не дадут, не пригласят, снова отправят к чёрту на рога. 

Молчание затянулось и Мурат это понял, столкнувшись с внимательным взглядом Наташи. Голова качнулась, выражая согласие, и свободная рука потянулась к остывающему чаю, который крепостью скрипел на зубах. 

- Готов, - голос прозвучал спокойно, но внутри всё ещё была буря. - Заодно смогу у матери узнать про поросят, на случай, если твой ответ будет «нет». 

Мужчина усмехнулся, но внутри саднило. Чувство было такое, что он подводил сейчас отца. Выбирал не семью, а практически незнакомку, с которой за короткий промежуток времени стало тепло даже в таком угрюмом городе как Северодар. 

- А вот деревня...Ты бы всё равно хотела бы остаться под Северодаром или уехать от него подальше?

Наташа почувствовала, как его пальцы накрывают её руку, как большой палец скользит по её указательному. Она замерла, боясь дышать, боясь сломать эту тонкую нить, которая тянулась от него к ней, от неё к нему, соединяя их в чём-то большем, чем просто желание, просто работа, просто случайная близость.

- Готов. Заодно смогу у матери узнать про поросят, на случай, если твой ответ будет «нет».

Она усмехнулась. Усмешка вышла кривой, горьковатой потому, что иначе можно было разреветься. Он шутил, а она чувствовала - за этой шуткой стояло что-то большее.

- Поросят, значит, - протянула она, подавляя дрожь в голосе.

Она сжала его ладонь в ответ, давая понять, что шутку приняла, оценила, запомнила. Но внутри всё равно ныло. Потому что он спросил про деревню, и это был не просто вопрос о географии.

- А вот деревня...Ты бы всё равно хотела бы остаться под Северодаром или уехать от него подальше?

Наташа помолчала. Отодвинула остывший стакан с чаем, обвела пальцем край блюдца, собираясь с мыслями. Как объяснить то, что она сама до конца не понимала? Как рассказать о тяжёлой тоске, которая поднималась в груди каждый раз, когда она смотрела на эти серые пятиэтажки, на этот вечно слякотный асфальт, на этот ветер, который дул с моря и лез под одежду, не спрашивая разрешения?

- Климат тут, знаешь ли, так себе, - сказала она наконец, и в голосе её зазвучала та самая горькая нотка, которую она не могла скрыть. - Зимой - холод собачий, летом - духота и комары. Весной - грязь по колено, осенью - дожди, от которых хочется повеситься. Ты бы видел, как здесь в апреле - всё плывёт, всё тает, и кажется, что солнце никогда не выглянет. Я иногда думаю, что мы живём не в городе, а в каком-то болоте.

Она помолчала, чувствуя, как её пальцы в его руке слегка дрожат.

- Так что да, - сказала она твёрже, чем чувствовала. - Я бы уехала от него подальше.

Дашков подвинул чайник ближе к себе и уже в следующее мгновение бокал с коньяком сменился на чашку ароматного чая. Тело постепенно расслаблялось, не смотря на всё ещё клокочущее сердце. 

- Теперь Вам лучше попытаться поспать, - заметил Дмитрий Александрович. 

Феликс отчаянно замотал головой и рука его вцепилась в ладонь Дашкова, не желая расставаться с мужчиной, в котором продолжал видеть опору. 

- Если сон не придёт, просто полежите в тепле. После врача, коньяка и такого вечера тело всё равно потребует своё. 

Он сказал это тихо, почти ласково, но сердце у Феликса продолжало скакать в грудной клетке раненной птицей. 

- Вы будете со мной? - голос прозвучал хрипло. 

Дашков поднялся со своего места и протянул Юсупову руку. В этом скромном жесте чувствовались и поддержка, и ответ на вопрос Феликса. 

Когда они дошли до изумрудных покоев, дом уже окончательно погрузился в сон. Не было мельтешащих слуг, монотонных разговоров из-за стен. Половицы скрипели ознаменовывая присутствие только двоих в тускло освещенных коридорах. 

Дверь открылась и Дмитрий Александрович пропустил Феликса вперёд, останавливаясь у двери. Глаза сперва выхватили жуткие тени, напоминающие разгневанного отца, но чем больше они привыкали к полумраку, тем чётче становилось убранство покоев. 

- Вас не будут будить, - Дашков продолжал говорить негромко, словно перед ним был не человек, а затравленный зверёк. Пожалуй, Феликс себя так и ощущал в те минуты. - Утром дом в Вашем распоряжении. Завтрак подадут, когда попросите, лакей будет рядом, но без необходимости входить не станет. Я рано уеду на службу, однако распоряжения оставлю. Всё, что понадобится, просите без стеснения. Вы здесь не гость, которому надо быть удобным. 

- Когда Вы вернётесь? 

Голос у Юсупова прозвучал как у переживающей жены, которая боялась отпускать супруга на военные действия. 

- Спите, если получится, Феликс Феликсович. А если не получится - по крайней мере, лежите спокойно. Этой ночью с Вас довольно подвигов.  

Юсупов кивнул, а затем добавил, едва разлепляя губы: 

- Спасибо. 

Дашков помолчал ещё некоторое время и вдруг спросил: 

- Только скажите... хотите ли Вы пригласить сюда Татьяну Алексеевну? 

Феликс отшатнулся, словно перед ним что-то громко хлопнуло. В миг представил испуганное лицо Татьяны, её расспросы, ответы на которые могли привести к самым не предсказуемым последствиям. 

- Нет! - воскликнул Юсупов. - Я...хочу, только...не сейчас. Не тогда, когда я...

Слаб. Да, ему не хотелось предстать перед Руневской сопливым юнцом. Всё же она заслуживала рядом мужчину, а не слизняка, трусливо прятавшегося за её юбкой. 

- Чуть позже, - пообещал себе Феликс. - Она мне нужна. 

И последняя фраза прозвучала отчаянно тихо. Словно Юсупов говорил не про девушку, а про самый настоящий воздух, без которого было невозможно прожить.

Следующие две недели в Дружине приобрели издевательский порядок. Каждое утро Дашков приходил на службу с мрачной решимостью наконец заставить Татьяну Алексеевну сделать то, что должно было быть сделано ещё вчера, позавчера и, если честно, в первый же день, когда отказ стал фактом. Каждое утро он находил её в каком-нибудь новом месте - у шкафа с делами, у окна, возле карты, за столом с бумагами, которые она не читала, и начинал одним и тем же ровным, выверенным голосом:

- Татьяна Алексеевна, сегодня Вы скажете Феликсу Феликсовичу. Отправьте ему записку, нанесите визит - мне плевать.

И каждое утро Татьяна, женщина, которая могла спорить с Комитетом, хамить важным персонам на балу, лезть в проклятые дома, пить с покойниками и доводить свидетелей до нервного тика одним прищуром, вела себя так, будто он предложил ей казнь. Она замирала, бледнела, потом оживала, начинала ходить за ним хвостиком.

- Дмитрий Александрович, Вы скажете лучше, - произносила она вкрадчиво, но с той трещинкой в голосе, которая выдавала почти детскую панику. - Вы умеете эти свои… сухие, безжалостные, отвратительно разумные вещи.

- Очаровательная характеристика моих педагогических дарований, - отвечал он, не останавливаясь и перекладывая папки с одного локтя на другой. - Но нет.

- Вы ведь его любите, - бросала она следом, уже менее вкрадчиво и гораздо более отчаянно. - Значит, Вам и говорить.

- Именно потому, что я его люблю, я не стану делать за Вас то, что должны сделать Вы.

- Какая низость, - шипела она, хватаясь за край его стола, будто стол был последним островом перед кораблекрушением. - Прикрывать жестокость нравственными соображениями.

К середине первой недели это стало почти служебным ритуалом. Дашков говорил: "сегодня". Татьяна отвечала: "нет". Он напоминал, что Феликс имеет право узнать от неё. Она заявляла, что Феликс имеет право не умереть на месте. Он тяжело вздыхал. Она через пять минут снова появлялась в дверях с видом женщины, которая не хотела взрослеть.

Ещё немного - и Дружине пришлось бы завести отдельную графу в расписании: "Руневская уклоняется от морально необходимого разговора, граф Воронцов-Дашков мрачно терпит". В тот день она вошла к нему уже без всякого достоинства, остановилась посреди кабинета, сжала пальцы на ридикюле и посмотрела так, будто он был не начальником, а человеком, у которого ещё можно выпросить отсрочку перед концом света.

- Я не смогу, - сказала она тихо и очень зло, потому что признание собственного страха всегда злило её сильнее чужого оскорбления. - Я войду, увижу его лицо и не смогу.

Дашков некоторое время молчал, потом устало провёл рукой по переносице. Вид у него был такой, будто он проиграл не спор, а целую войну.

- Господи Боже, - произнёс он наконец глухо. - Вы победили. Изматыванием. Самым древним женским оружием после шпильки и слёз.

Татьяна вскинула голову сразу, ещё не веря, но уже готовая возмутиться на всякий случай.

- Это значит?..

- Это значит, что я скажу ему сам.

Она выдохнула так резко, будто до этого две недели не дышала. На лице её мелькнуло облегчение, тут же испорченное стыдом, потом благодарностью, потом привычной злостью на него.

Дашков вернулся в Кирьяново поздно, в дурном состоянии. В передней он снял перчатки медленнее обычного, отдал шляпу лакею и на секунду задержался у зеркала, не чтобы посмотреть на себя, а чтобы выиграть ещё несколько мгновений перед тем разговором, который уже две недели ходил за ним по пятам хуже Руневской. Отступать было некуда, что, разумеется, сильно упрощало жизнь, если считать упрощением выбор между ножом и топором.

- Попросите князя Юсупова в малую гостиную, - сказал он, не повышая голоса, но слуга всё равно вытянулся так, будто распоряжение касалось не чая, а мобилизации полка. - И подайте туда чай, коньяк и воду с валерианой. Всё сразу.

Когда Феликс вошёл, Дашков поднял голову сразу, но не заговорил с порога. Дал ему войти, сесть, увидеть столик, этот странный выбор из трёх способов не развалиться окончательно, и только потом указал рукой на кресло у камина.

- Садитесь, Феликс Феликсович, - произнёс он ровно. - У нас, боюсь, разговор из тех, после которых люди либо пьют чай, либо коньяк, либо валериану. Я распорядился подать всё, чтобы не ограничивать Вас.

Дашков смотрел не в лицо Феликсу, а чуть ниже, на край его воротника, на руки, на то, как тот держится после всего случившегося в доме на Мойке. И это только сильнее раздражало: сказать сейчас значило ударить туда, где и так сплошной синяк, но молчать дальше значило уже не беречь, а лгать.

- Комитет отказал Вам в допуске к обращению.

Он произнёс это одним ровным куском, не дробя, не смягчая, не пряча главный удар в канцелярском пуху. Дашков сидел неподвижно, только пальцы на подлокотнике кресла сжались крепче.

- Это не значит, что всё кончено, - добавил он, когда пауза стала уже слишком глубокой. - Слышите меня? Не значит. Это отказ на данном этапе, с теми формулировками, которые им сейчас удобно использовать.

Он чуть наклонился вперёд и всё-таки подвинул к Феликсу сначала воду, потом коньяк, не выбирая за него, но напоминая, что тело всё ещё существует и ему нужно хоть что-то. Лицо Дашкова оставалось собранным, почти строгим, но взгляд уже не был холодным:.

- Я буду искать обход. Через тех, кто в комитете ещё способен отличать осторожность от подлости. Через старые заслуги, через медицинские заключения, через поручительства, через всё, до чего смогу дотянуться. Я понимаю, что сейчас это звучит как конец. Но это не конец. Это их первый удачный удар. Первый, не последний. А мы, как ни прискорбно для барона и всех прочих любителей красиво оформленных мерзостей, ещё живы, достаточно злы и пока не лишены способности портить людям жизнь в ответ. Так что сейчас Вы можете кричать, молчать, злиться на меня, на неё, на комитет, на Господа Бога и на весь петербургский климат сразу. Но не делайте из этого решения приговор. Я Вам этого не позволю.

Лицо у Алисы стало белым. Не просто белым, а белоснежным, как мамкина новенькая скатерть, как простынка в поезде, которую кипятили. Костя на мгновение даже опешил, отстранился, изучая девчонку - а вдруг удар хватил? Но тут послышалось сопение и всё вернулось на круги своя. 

- А откуда я должна была знать?! - взвизгнула Алиска, переходя на оглушающий ультразвук. 

Козлов поморщился и как-то комично залез пальцем в ухо. Голова тут же загудела, как этот щиток, который находился по левую руку от него. 

- Откуда, Костя? Мне это в роддоме должны были выдать вместе с биркой? "Девочка, вес три двести, рубильник перед розеткой выключать умеет"? 

Алиса ткнула пальцем в сторону открытой пасти с проводами и рубильниками, будто это чудо устройство было виновато во всех прегрешениях человечества. 

Козлов хрюкнул. Насупился так, что казалось резинка на штанах сейчас лопнет и отскочит кому-нибудь из них в глаз. 

- Я тебя позвала, потому что не умею! - продолжила Алиска дальше. 

Голос у неё не то что не изменился, наоборот - становился громче с каждым новым словом, будто она пыталась выделить каждое из них таким ударением, отметить важность. 

- Потому что если бы я умела, я бы, представляешь, сама всё выключила, сама открутила, сама починила и тебя бы сюда не тащила! Откуда мне было знать вообще?! Думаешь, если бы я знала, я бы не выключила?! 

Костя слушал её, не перебивая, и вдруг...стал успокаиваться. Не потому что забыл и отпустил, что едва не поджарился на полу в её комнате. До него в тот момент дошло другое, более важное. 

- Всё сказала? - уточнил он и голос оказался строгим, почти мужским, а не юношеским. - Пиздец. Как тебя вообще дома одну оставили? 

Козлов выдохнул и ладонью смахнул с лица маску раздражения, которая так и хотела вернуться. 

- Ты вообще не понимаешь, да? - Костик заглянул в её возмущенное лицо и тут же заскулил с отчаянием. - Блять, Алиса! И как ты физику на четыре-пять сдавать умудряешься? 

Мальчишка откинул крышку щитка на всю так резко, что даже петля недовольно взвизгнула. Ладонь, та самая, что недавно держала отвёртку и крючилась от разряда, вцепилась в руку Алиски. Потянула на себя чуть грубовато, поспешно и хрупкое тело буквально впечаталось в Козлова. 

- Вот так! - скомандовал он и положил пальцы девчонки на рубильник. 

Дёрнул своей рукой её и дом снова затих. Свет погас, погружая подростков в интимный полумрак. 

- И так! 

Свет снова загорелся яркой вспышкой после темноты. Загудел холодильник, пискнул сам щиток, довольный подачей электричества. 

- Так! 

И снова полумрак. Только горячее дыхание мальчишки касалось Алисиной щеки, щекотало волосы на виске. 

- Ты не то, что меня могла убить, - тихо проговорил Костя. - Ты себя могла. У тебя розетку замкнуло, а это - пожар. Куда бы ты потом пошла? Где бы жила до мамкиного приезда? 

Внутри предательски заворочалась мысль про Шурупа, его дом. Мать бы наверняка приняла и пустила. 

- Это если бы выбралась. А если бы за собакой пошла, её спасала? Голову включай, а не сразу в обвинения кидайся, что это я такой-сякой и себя чуть не убил. О себе тоже думать надо. 

Он с усилием отпустил её руку. Прижал ладонь к груди, будто хотел запомнить прикосновение не только головой, но ещё и сердцем. 

- Включай давай.

Козлов поморщился и комично залез пальцем в ухо. Алиса мгновенно почувствовала, как по лицу ударил жар. Ей стало стыдно не за крик даже, а за то, что он вышел таким тонким, сорванным, почти истеричным. Она сжала губы, хотела добить ещё чем-нибудь резким, но его хрюкнувший смешок сбил её с разбега.

Он слушал её, не перебивая, и это оказалось хуже, чем если бы он сразу полез спорить. Алиса отвернулась на полшага, будто ей срочно понадобилось смотреть на щиток, а не на него, но плечи оставались поднятыми, тугими, как у кошки, которую гладят против шерсти.

- Всё сказала? - уточнил он, и голос оказался строгим, почти мужским. - Пиздец. Как тебя вообще дома одну оставили?

Вот тут Алиса вскинула голову, уже готовая укусить. Алиса замерла, держа подбородок высоко, но взгляд стал менее острым, чуть растерянным. Ей хотелось доказать, что её можно оставлять одну, что она справляется, что вот эта розетка - случайность, идиотский бытовой провал, а не приговор. Только свет, щиток, запах палёного и Костина дрожащая после удара рука говорили против неё. Предатели, все как один.

- Нормально оставили, - буркнула она всё-таки, но уже без прежнего напора. - Не в клетку же меня сажать.

Козлов выдохнул, и Алиса этот выдох поймала как паузу перед чем-то ещё. Она даже приготовилась снова защищаться, но он заглянул ей в лицо, прямо в возмущённое, раскрасневшееся, ещё не успевшее остыть после крика, и заскулил с таким отчаянием, что у неё внутри неприятно дрогнуло.

- Блять, Алиса! И как ты физику на четыре-пять сдавать умудряешься?

Она моргнула. Это было настолько нелепое обвинение после всего. В уголке рта у неё дёрнулась почти улыбка, злая и растерянная сразу.

- Физику я сдаю на бумаге, - сказала она глухо, уже тише. - Там розетка на меня не шипит.

Когда он резко откинул крышку щитка, Алиса вздрогнула и машинально подалась назад, но не успела. Его ладонь вцепилась в её руку. Он потянул её на себя грубовато, и она врезалась в него всем телом. У неё вырвался короткий вдох, почти возмущённый, но не до конца: щёка оказалась близко к его плечу, грудь к груди. Она хотела оттолкнуться, сказать чтобы убрал руки, но его пальцы уже положили её пальцы на рубильник, и страх перед щитком на секунду оказался сильнее стыда от близости.

- Вот так! - скомандовал он.

Алиса сглотнула, уставившись на свои пальцы под его рукой.

- И так!

Свет вспыхнул снова, ярко, почти больно. Алиса зажмурилась, ресницы дрогнули, и сердце, которое только что ухнуло в темноту, ударило обратно в грудь. Холодильник загудел, щиток пискнул, весь дом ожил разом, как будто кто-то вернул ему дыхание. Алиса смотрела на рубильник уже с тупым, злым удивлением: вот оно как. Вот эта маленькая хрень решает, будет ли дом жить или гореть.

- Так!

И снова полумрак. На этот раз Алиса уже не дёрнулась так резко, только плечи поднялись и замерли. Горячее дыхание Кости коснулось её щеки, защекотало волосы у виска. Алиса стояла, не поворачивая головы, чувствуя его руку, свой пульс в пальцах и тёмный коридор вокруг, где всё внезапно стало тесным, почти интимным. Она злилась, что замечает это сейчас.

- Ты не то, что меня могла убить. Ты себя могла. У тебя розетку замкнуло, а это - пожар. Куда бы ты потом пошла? Где бы жила до мамкиного приезда? Это если бы выбралась. А если бы за собакой пошла, её спасала? Голову включай, а не сразу в обвинения кидайся, что это я такой-сякой и себя чуть не убил. О себе тоже думать надо. 

Алиса перестала даже пытаться перебить. Она увидела на секунду не искры даже, а чёрный след на стене, дым под потолком, собаку, мечущуюся в коридоре, себя с голыми руками у огня, пустой дом после пожара, мать, которой кто-то всё объясняет чужими словами. Алиса не выдержала этой картинки и опустила глаза на рубильник, будто там было безопаснее.

Когда он отпустил её руку, Алиса почувствовала это как резкую потерю опоры.

- Включай давай.

Алиса посмотрела на рубильник, потом на него, потом снова на щиток. Теперь было понятно, что делать, и именно от этой простоты стало особенно стыдно. Она поднесла пальцы к рубильнику сама, без его руки, но всё равно медленно, осторожно, как к горячему утюгу.

- Ладно, - сказала она тихо, уже без прежнего огня. - Только если меня сейчас тоже шарахнет, я тебе потом буду являться и двигать кровать по ночам.

Алиса дёрнула рубильник. Свет снова вспыхнул, дом загудел, холодильник заурчал, и она не отдёрнула руку, хотя очень хотелось. Несколько секунд стояла так, с пальцами на переключателе, будто закрепляла в теле новый навык: вот так выключают, вот так включают, вот так не умирают по собственной дурости.

- Делай розетку давай, - скомандовала она. - потом на кухне пойдём чай пить. Пряники будешь?