Под дождь они всё равно попали в этот день - выскочили за сигаретами во время небольшой природной передышки, а домой возвращались под ветром и ливнем. Теперь уже могли не торопиться. Сняли ботинки и запрыгали по лужам, словно дети. Не обращали внимание на косые взгляды прохожих и их унылый вид, что прятался под зонтом.

Остаток отпуска прошёл в лучших традициях русского человека. Вкусная еда, экскурсии, покупка сувениров и попытки загореть в последние дни. К двум большим чемоданам добавилась ещё пара крупных сумок и одна авоська с продуктами.

Регина, наконец, попробовала раков. Настолько полюбила этих жутких тварей с клешнями, что загорелась идеей найти их в Москве.

- Только никакой чурчхелы, - напоминала себе Гребнева и радовалась рахат лукуму.

Альбом после поездки заполнился на несколько страниц. Для совместной фотосессии на водопадах даже пришлось сделать отдельный кармашек, чтобы поместились все.

- Теперь будет что показать коллегам и похвастаться шикарным отпуском.

_{конец эпизода}

_{конец эпизода}

_бонус:

_{конец эпизода}

_бонус:

Марина сжала рукоять револьвера и в тот момент ей показалось, что сдавила собственную шею. Сердце прыгало в груди болезненно, а воздуха действительно не хватало - ещё немного и она бы забулькала, напоминая рыбу выброшенную на берег. Голова шумела и Зуева всё не могла решить: действительно оставалась среди революционеров или была готова сбежать ещё и от них. 

- Тише, - голос Константина разрезал мысли как нож подтаявшее масло. 

Марина вздрогнула и едва не разжала пальцы. Ладонь мужчины легла поверх ствола, перехватывая оружие. 

- Револьвер не убежит. И не простит, если начнёшь душить его, как последнюю надежду. 

После этих слов ещё больше захотелось откреститься от всей этой затеи, вернуться домой, смиренно склонив голову и выйти замуж за этого мерзкого... «Ну уж нет! Они ещё не поняли, что натворили!» - в голове это прозвучало истерично, совсем неуместно в сложившейся ситуации. 

- Посмотри на меня, - вдруг сказал Константин. 

Марина почувствовала, как по спине запрыгали мурашки. Такие крупные, заставляющие волосы вставать дыбом. Догадался? Раскусил по жалостливому лицу? Зуева сглотнула. 

Она подняла подбородок слишком резко, почти вздёрнув его. Страх смешивался с упрямством, заставляя Марину, хоть на короткий миг, стать решительнее. 

- Ты сейчас не клятву даёшь и не на эшафот идёшь. Ты берёшь револьвер. Всё. Маленькое, мерзкое, тяжёлое дело на утро. С ним можно справиться, если не раздувать до размеров Страшного суда. 

Мужчина поддался чуть ближе и Зуева вцепилась в пистолет действительно как в свою последнюю надежду. Для неё всё это было и Страшным судом, и походом на эшафот. 

Переулок возле банка оказался тёмным, загадочным. Звуки здесь были едва уловимы, но от того слишком чёткие заставляли Марину вздрагивать и жаться ближе к Луке. Пот катился по спине отчаянно и Зуева чувствовало, как волнение подгоняло её к туалету, скручивало желудок в болезненно спазме. 

- Слушаем внимательно, - голос Константина звучал тихо, но властно как у самого настоящего командира. - Кричать начнёте внутри, если очень захочется поучаствовать в собственной смерти. Здесь молчим. Оружие держим вниз, пока не скажу иначе. В банк входим быстро, не толкаемся, не любуемся лепниной, не спорим с кассиром о смысле жизни. Деньги берём из кассы и сейфовой комнаты, если успеем. Если не успеем - берём ноги и выносим их наружу в целости. Деньги, как ни странно, можно украсть снова. Голову - нет. 

Марина нервно хихикнула и тут же закрыла рот ладонью. Засопела, силясь подавить все звуки и зубы вцепились в кожу, пока на языке не появился металлический привкус. Столько рисков ради...ради денег? Неужели они и правда готовы умереть ради них? 

- Семён, ты идёшь первым и не геройствуешь. Геройство оставим покойникам, им уже всё равно, - взгляд Константина переходил от одного лица к другому и Марина чувствовала, как голова от страха шла кругом. - Яким - за ним, мешок держишь открытым, не трясёшься так, будто несёшь младенца государя. Лука - к дверям, следишь за улицей, но не высовываешь башку на свет. Увидишь городового - два коротких свиста. Не песню, не соловьиный концерт, а два. Перепутаешь - сам объяснишь потом, почему нас всех повязали из-за твоего слуха.

Список сужался, а Зуева продолжала отчаянно молиться про себя. Фигура её старалась стать незаметной, вжаться в стену, удалиться в тень, но всё было тщетно. 

Константин обратил на неё внимание и глаза у него сверкнули как у голодного хищника, заприметившего добычу. Их взгляды встретились и Марина поняла - это конец. Ей придётся быть с ними, придётся стрелять, грабить, убивать. 

- Юра, - твёрдый голос заставил похолодеть. - Подойди. 

Марина сделала шаг вперед на негнущихся ногах, которые в тот момент ощущались спичками: такие же тонкие, несгибаемые. Колени тряслись и это было заметно даже через широкие мужские штаны. 

- Сейчас выбор простой, - сказал Константин, когда расстояние между ними стало практически незначительным. - И неприятный, разумеется. Другие нам сегодня не завезли. 

Марина непроизвольно дёрнулась. «Сумасшедший мужчина! Ещё и шутит в такие моменты!» - взвизгнула она внутренне. Пальцы нашли след собственных зубов на ладони и надавили. Надавили, чтобы всё снова вспыхнуло болью, чтобы всё притупилось и осталась только это чувство. 

- Первый путь: запасной выход. Стоишь во дворе у задней двери. Никого внутрь не пускаешь, никого наружу без моего слова не выпускаешь. Если побегут свои - пропускаешь. Если чужие - предупреждаешь. Если кто-то полезет на тебя, не орёшь, не закрываешь глаза и не машешь руками как мельничное колесо. Отступаешь на два шага, целишься в ноги. Не в сердце. Не в голову. В ноги. Мы тут налётчики, не мясники. 

Он замолчал, давая осмыслить сказанное. 

- Второй путь: идёшь с нами в атаку. Входишь последним из первой тройки, держишься за мной, не обгоняешь, не бросаешься к кассе. Внутри будет шум, люди, крик, может быть, выстрел. Может быть, два. Ты слушаешь только меня. Скажу лечь - ляжешь. Скажу стоять - будешь стоять, даже если Господь Бог лично начнёт звать тебя под стойку. Я не стану выбирать за тебя. 

Где-то сбоку хлопнула дверь и Константин отстранился, оставляя Марину одну со своим выбором. Тогда показалось, что её голышом выкинули в поле во время зимы - такая же уязвимая, беспомощная. 

- Ну? Куда хочешь пойти, Юра? Страховать запасной выход или среди налётчиков, в атаку? 

- Я... - голос сорвался до хрипа. - Буду у запасного выхода, - пробормотала она. 

К горлу подступил противный тошнотворный комок и Марина с трудом удерживалась, чтобы не наделать лужу прямо возле ног Константина.  

Костя посмотрел на Юру недолго, без нажима, только отметил сорвавшийся голос, побелевшие пальцы на рукояти. Он не стал ни хвалить, ни утешать. В таком месте любое доброе слово могло прозвучать как отпевание, а отпеваний у них сегодня и так могло набраться с избытком. Он коротко кивнул, затем перевёл взгляд на Луку, стоявшего у стены с тёмным мешком через плечо.

- Лука, с Юрой к запасному, - сказал Константин тихо, но так отчётливо, что даже стоявший ближе к углу Семён перестал переминаться и вскинул глаза. - Дверь держите. Никого внутрь, никого наружу без моего слова. Если услышите два свиста - уходите через двор к прачечной, не ждёте нас. Если один свист - стоите. Если крик - стоите. Если мать родная явится и попросит открыть, тоже стоите.

Лука молча кивнул и сделал шаг к Юре, оказываясь рядом так, чтобы можно было идти вместе. Костя это заметил краем глаза и одобрил без слов. Он вынул из кармана два патрона, переложил их в ладонь Луке. В переулке становилось тесно от дыхания, от сырости, от предстоящего шума; над крышей банка серело узкое небо, разрезанное трубами и бельевой верёвкой, на которой трепалась чья-то мокрая простыня, до нелепости домашняя среди этого сборища оружия, грязи и дурных решений.

- Не для храбрости - для последнего случая. Ваща задача, чтобы этот последний случай не наступил из-за глупости. Справитесь?

Лука коротко усмехнулся, но усмешка вышла сухая, без веселья. Он поправил ремень мешка и скосил глаза на Юру, оценивая расстояние, стойку, руку с револьвером. За углом банка хлопнула дверь, кто-то внутри громко передвинул стул, и вся группа на миг затихла так резко, будто город задержал дыхание вместе с ними. Константин поднял руку, показывая остальным ждать, затем придвинулся к Юре на полшага,.

- Стоишь у двери, ствол вниз, палец мимо курка, - произнёс он, отчеканивая каждое движение словами. - Смотришь на двор, на углы, на окна. Если кто-то появится - сначала голосом. Потом оружием. Понял?

Он не стал ждать уверенного ответа, потому что уверенность сейчас была бы либо враньём, либо дурью, а и то и другое в бою пахнет одинаково плохо. Константин только задержал взгляд на рукояти револьвера, убедился, что ствол не пляшет, и отвернулся к остальным. Он махнул двумя пальцами, и основная группа бесшумно двинулась к углу, сливаясь с густой тенью, где мокрая стена пачкала плечи кирпичной крошкой.

- Пошли, - бросил он своим, и последнее, что осталось от него Юре с Лукой, был короткий поворот головы у самого выхода из переулка. - Держите дверь. И головы тоже.

Когда шаги основной группы стихли за углом, двор у запасного выхода будто сразу стал шире и холоднее. Лука провёл Юру узким проходом вдоль стены, где под ногами лежали мокрые щепки, старая солома и размокшие бумажные обрывки, пахнущие плесенью, чернилами и мышами. Запасная дверь банка была низкая, обитая железом, с грубым засовом изнутри; рядом чернело окно кладовой, закрытое решёткой, а у стены стояли пустые ящики, сложенные неровной пирамидой. Лука остановился так, чтобы видеть и дверь, и проход к прачечной, и только после этого повернул голову к Марине.

- Ты как? - спросил он негромко, почти буднично.

Слова его не успели остыть в сыром воздухе, когда внутри банка что-то тяжело ударило - не выстрел ещё, скорее дверь или приклад о дерево, глухой, мясистый звук, от которого по железной обивке запасного выхода прошла короткая дрожь. Лука сразу повернулся к двери, рука легла на рукоять собственного оружия. За стеной послышался крик - женский, высокий, тут же оборванный грубым мужским окриком, потом топот, стук опрокинутого стула и голос Константина, неразборчивый, но узнаваемый по сухой, режущей интонации. Он командовал так, будто даже паника обязана была построиться по росту и предъявить документы.

- Началось, - сказал Лука, хотя это было очевидно, и всё же такая глупая, ненужная констатация на миг удержала двор от полного распада на страх и шум.

Он скользнул взглядом по Юре, затем снова по проходу, по окнам, по низкой крыше пристройки, откуда мог бы свалиться разве что кот, но в такие минуты и кота следовало считать потенциальным свидетелем, предателем и идиотом одновременно.

- Дверь смотри.

Внутри снова грохнуло, на этот раз резче, с металлическим лязгом, затем прозвучал выстрел. Запасная дверь дрогнула сильнее - пыль посыпалась с верхнего косяка тонкой серой струйкой, и в щели под порогом мелькнула полоса света, будто там, внутри, кто-то пробежал мимо с лампой. Лука сжал челюсть, и на скуле у него заходила жёсткая жилка.

В банке рвануло коротким, злым хлопком, от которого воздух во дворе ударил в грудь, железная дверь вздрогнула всем листом, а из щели у порога выдохнуло серой пылью и едким дымом. Где-то внутри посыпалось стекло, зазвенело долго, осыпаясь на пол, и сразу после этого раздался новый крик. Лука шагнул ближе к Марине

зайти и проверить внутри или остаться снаружи?

Юлька всё продолжала вопить «цыпа-цыпа» и тянуть Артёма за пальцы. Девочка переминалась с ноги на ногу и со стороны это выглядело как своеобразный танец, призывающий взрослого бросить все свои дела, встать и отправиться вместе с ней в курятник. 

- Цыпы - это куры, что ли? - поинтересовался Артём у Русланы. 

Женщина в ответ кивнула, а затем улыбнулась. 

- Смотри-ка, пожил с нами всего ничего, а уже стал понимать детский язык, - тихо проговорила она. 

Фраза звучала как укольчик, нежная шутка, но щёки у Геремеевой зарделись от мысли, что Артём не просто ночевал у них, готовил завтраки - он стал своим, частью квартиры, жизни. 

Мать Артёма поднялась из-за стола. Быстро движением вытерла руки о передник. Подошла к Юле неторопливым шагом, протянула ладонь и...девочка вцепилась в неё без колебаний, будто знала эту женщину не несколько часов, а всегда. 

- Пойдём, детка. Я тебе покажу, где цыпы живут. Яйца свежие соберём, курочек покормим. А мама твоя пока отдохнёт. 

Руслана наблюдала за тем, как эта смешная парочка двинулась в сторону двери. Хотела дёрнуться, помочь дочери одеться, но вдруг замерла. Прищурилась, наблюдая за тем, как криво Юлька напялила шапку, оставив завязки болтаться. Сопела, но упорно натягивала тяжёлую дублёнку. «Самостоятельная командирша!» - усмехнулась Геремеева. 

Открылась дверь и в дом проник январский колючий мороз. Не такой противный, как в городе, но всё равно ощутимый. В помещении сразу же стало свежо, а затем тихо, стоило только Юльке выпрыгнуть на улицу. Захрустел снег под детскими ногами и после остался только треск печи. 

- Она специально, - сказал Артём. 

Рука у него скользнула по спине Русланы и застыла в районе талии, привлекая женщину к себе, заставляя посмотреть на него. 

- Что «специально»? 

- Чтобы мы побыли вдвоём. Хотя бы пять минут. Мать у меня хитрая. 

Его пальцы почти невесомо пробежались по пояснице и в воздухе снова появилось то интимное, что возникло, когда мужские пальцы поглаживали бедро, медленно подбираясь выше. 

Артём вдруг отстранился, оставляя чувство пустоты внизу живота. Руслана хотела было издать удрученный выдох, но он застрял в глотке, стоило их с мужчиной пальцам переплестись. 

- Пойдём. 

Он потянул её следом за Юлькой и матерью. Прямиком на крыльцо, где кусался ветер, где пахло дымом, морозом и чем-то неуловимо родным, напоминающим детство. 

Они свернули за дом и почти сразу взгляду открылось небольшое строение. Ухоженное, но с привычной косой крышей. В нос ударил запах сена, мокрых перьев и земли. 

- Там у них курятник, - усмехнулся Артём. - Мать там часами пропадать может. Куры у неё любимые. Я раньше их ненавидел - рано утром орут, спать не дают. А теперь привык. Даже нравится, если честно. Тишина, куры, яйца свои. 

Юлька стояла рядом с изгородью и задумчиво теребила верхнюю губу. Она смотрела на мать Артёма большими глазищами, впитывая каждую, даже самую незначительную деталь про куриц. 

- Проходите, знакомьтесь с моими цыпами, - приветливо заговорила женщина. 

Юлька в этот момент нетерпеливо перемялась с ноги на ногу и дёрнула мать Артёма за куртку, требуя продолжить рассказ и вручить ей уже тазик с кормом. 

- Вон та, белая, Зося. Характерная, всё время норовит клюнуть. А та, рябая, смирная, яйца несёт каждый день. 

Артём с Русланой подошли ближе, но девочка даже не обратила на них внимание. Завороженная, она наблюдала за птицами, которые расхаживали по небольшому дворику и кудахтали на разный лад. 

- Зося. Мать, ну и имена ты даёшь, - усмехнулся Артём. 

Женщина нисколько не обиделась. Лишь пожала плечами и продолжила дальше возиться с Юлькой и своими любимыми птицами. 

- А что такого? Нравится - и хорошо. Юленька, как тебе имя?

- Зося, - девочка согласно кивнула. - Мы её сварим, чтобы не клевала. 

Руслана от этих слов поморщилась, но улыбка всё равно промелькнула на лице. «От бабушки нахваталась!» - подумала женщина, вспоминая родную мать. 

Артём сжал пальцы Геремеевой чуть сильнее. Горячее дыхание скользнула по щеке, а затем спряталось в волосах, достигая уха. 

- Спасибо тебе. За это всё. Что приехала. Что мать мою терпишь. Что Юлька... что она уже здесь своя. 

- Это тебе спасибо, - голос у Русланы был хриплым. - За то что в детство вернул. 

Они стояли молча, просто наслаждаясь моментом: курам, тишине дачного посёлка, радостным визгам Юльки. 

- Ты как? Не устала? Не хочешь, может, прилечь? Пока они там курочек смотрят, мы могли бы...

Щёки у Русланы вспыхнули, а глаза буквально выпрыгнули из орбит, когда ладонь Артёма скользнула ниже по спине, останавливаясь на пояснице.  

- Нет! - резко заявила она. - Мы не будем... - голос опустился до возмущенного шёпота. - У твоих родителей. 

Артём усмехнулся с таким видом, будто знал что-то, что было неведомо Геремеевой. 

- А то настойку обещала. Мать свою настойку бережёт для особых гостей. Ты, похоже, попала в список. Поздравляю.

Он оставил в уголке губ лёгкий поцелуй, но этого было вполне достаточно, чтобы внизу снова образовалось саднящее напряжение. 

- Сбежим на пару минут? 

Бровь у Русланы вопросительно дрогнула. 

- А как же Юлька? - поинтересовалась она и посмотрела туда, где девочка самозабвенно продолжала кормить кур. - Если только правда недолго. 

- Это тебе спасибо. За то что в детство вернул. 

Артём услышал эти слова и почувствовал, как что-то тёплое, почти болезненное разливается в груди - от шеи до самого низа живота, где уже начинало тянуть знакомым, горячим ожиданием. Он не ответил - слова были лишними. Его рука, лежавшая на её спине, скользнула ниже, к пояснице, пальцы впились в ткань, притягивая ближе, так, что она почти уткнулась носом в его подбородок.

- Нет! - резко заявила она. - Мы не будем... - голос опустился до возмущенного шёпота. - У твоих родителей. 

Артём усмехнулся уголком губ, не убирая руки, чувствуя, как под его пальцами бьётся её пульс. Он не отстранился, наоборот - придвинулся ещё ближе, так, что их бёдра соприкоснулись, и она не могла не почувствовать, как он уже готов, как его тело отзывается на каждое её движение, каждое слово, каждый выдох.

- А как же Юлька? 

Её бровь дрогнула - он видел это.

- Если только правда недолго, - добавила она, и Артём услышал в этих словах разрешение. 

Он не стал ждать. Не стал думать, не стал прикидывать варианты. Схватил её за руку - пальцы сжали запястье крепко, но не больно, и потянул к дому. 

В доме было тихо. Тишина стояла густая, плотная, нарушаемая только тиканьем часов в коридоре и их дыханием - сбитым, громким после быстрого шага. Артём вёл её по коридору, мимо кухни, где на столе ещё стояли тарелки с пирогами, мимо гостиной, где горел свет в старом торшере, к маленькой комнате в конце - той, где мать постелила им свежее бельё, где пахло лавандой и старым деревом, где на тумбочке стоял букет сухоцветов в глиняном кувшине.

Он толкнул дверь - та открылась без скрипа. Он пропустил Руслану вперёд, вошёл сам и закрыл за собой. Негромко, но настойчиво. Щелчок замка прозвучал в тишине отчётливо, почти оглушительно.

А потом всё сорвалось.

Артём прижал Руслану к стене. Вжался всем телом. Его губы нашли её губы жёстко, жарко, с тем самым голодом, который копился весь этот день. Пока они сидели за столом, пока мать рассказывала про кур, пока Юлька требовала его внимания, пока он сидел смирно и делал вид, что его рука на её бедре под столом - просто случайность, просто привычка, просто желание быть ближе.

- Я...

Он не договорил, снова поцеловал, уже не спрашивая, уже не сомневаясь. Его руки скользнули под её одежду, пальцы нашли горячую, живую кожу живота. Он провёл ладонями по её спине, по рёбрам, снова по животу.

Артём отстранился на секунду, посмотрел на неё - на её влажные губы, на раскрасневшиеся щёки, на глаза, тёмные, расширенные, с почти безумным блеском. Провёл пальцами по её скуле, по шее, спустился к ключице, задержался там, чувствуя пульс под кожей.

- Коротко, - сказал он, и голос его был низким, хриплым, почти не его. - Как ты просила.

Он подхватил её на руки и отнёс на кровать. Свежее, хрустящее бельё зашуршало под их весом, подушка смялась. Артём упал рядом, но уже (точно ли?) не за тем, чтобы её соблазнить - просто полежать, передохнуть после долгой дороги.