Костик замолчал. Засопел и пальцы запутались в волосах. Разрывали пряди грубо, будто пытались вырвать из головы воспоминания об улыбке Алисы, как её тонкие ладони соприкосались с Шуруповскими, как она краснела, глупо хихикала.

- Я тоже, - выдохнул Витька. - Тоже заебался. Иногда думаю: а нахуя я вообще тут?

Костя повернул голову, посмотрил на товарища очень внимательно.

- Ты-то чего?

Козлов ведь действительно не видел Шурупа пятым колесом у их старой телеги. Приписал к нему себя и теперь самозабвенно занимался жалением, ничего не замечая вокруг.

- Рома с Васей - это понятно, там всё...

Витька отмахнулся, мол "что их обсуждать".

- А ты с Алисой...

Фраза короткая, но ударила хлеще камня из рогатки, которым в задницу целились. Козлов аж подпрыгнул от неожиданности.

- Че? Я с Алисой?!

Щеки надулись, готовые выдать возмущенные тираду с этим наигранным "ну нееет", но горящая стыдом рожа выдала с потрохами. Сразу же вспомнил тесноту кладовки и как внизу живота всё стянулось, стоило прижаться грудью к узким лопаткам девочки.

- Вы, блядь, как два дебила, которые ходят кругами и никак не могут встретиться. Ты её бесишь, она тебя бесит, а вы всё равно друг от друга ни на шаг. И я смотрю на это и думаю: а где моё место? Может, я просто декорация? Или фон? Или тот самый друг, который всегда в сторонке, потому что... ну, потому что так надо.

Козлов посмотрел на Шурупа. Тот пнул камень и Костик впервые увидел в нём не просто мальчишку с железками на лице, а вполне себе взрослого парня - умного, рассудительного и, сука, чертовски доброго.

- Я вообще про всё. Про то, что иногда чувствуешь себя... ну, как тот щенок. Выкинутый, мокрый, никому не нужный. А потом приходят люди и говорят: "Ой, бедненький, давайте его спасём". И ты такой: "Спасите, конечно, спасите, но потом-то что? Вы же всё равно уйдёте, а я останусь. Опять один".

Костя засопел, надулся, только теперь не от злости, а стыда. Взял ведь, блять, и обидел товарища. За просто так, потому что захотелось. А теперь как? Одним "прости" не отделаешься.

Они подошли к калитке - знакомой, обшарпанной, чуть перекошенной. Дом смотрел из-за забора, напоминая девчонку, что подглядывала за симпатичным старшеклассником.

- Ладно, Костик, - Витька сунул руки в карманы и посмотрел на друга в упор. - Бывай. Мать скоро с ночной придёт, а мне ещё с сестрой сидеть. Сказки рассказывать.

Он хлопнул Костю по плечу и жест впервые получился тяжелым, будто гирю швырнул. Развернулся на пятках и калитка открылась с тихим скрипом.

Козлов ещё долго смотрел, как Витька поднялся по ступенькам и запрыгнул на крыльцо. Обернулся, встречаясь с расстерянной физиономией Кости.

- Слыш, - крикнул он. - А может нахер? Пошли в гараж завтра, а? Я "сиську" достану.

Костик перемялся с пятки на носок, терпеливо ожидая ответа.

- Ну а че? Отщепенцы должны держаться рядом.

Козлов позволил себе улыбку - чистую, невинную, мальчиковую, будто не было этого сраного переходного возраста и девчонок, на которых странно шевелилось в штанах.

За спиной зашуршала галька, послышались не просто шаги, а торопливый бег. Запыханный Ромка приткнулся к Васиному боку и их причудливая парочка продолжила свой маршрут.

- Ты, Сыс, та ещё сука. Знаешь это?

Васька цокнула языком и закатила глаза, зачем-то дернув головой.

- Ты ещё поплачь, - фыркнула она, а затем усмехнулась. - Можно подумать тебе это не нравится. Вон как пися встала, гляди по лбу скоро застучит.

Взгляд невольно скользнул туда, где совсем недавно лежала ладонь. Пальцы вспомнили мягкость, а за ним и вялые попытки подняться, вложиться в девчачью руку.

Они остановились возле дома Сысы. Снова мялись, не понимая как попрощаться. Обычное "пока" совсем им не подходило, а лобызаться под лестницей, ну...рано, бля.

- Ну? - потребовала Вася, перекладывая ответственность за прощание на Ромку. - Снова яйца мять собрался?

Мальчишка вдруг шагнул вперёд. С таким напором, что лопатки Васи невольно вжались в стену. Ладонь легла в несколько сантиметрах от её лица и Сыса вздрогнула, чувствуя как возбуждение не просто пошло, побежало!

- Ты че, епты? - хрипло поинтересовалась она.

- Так что, если ты решишь, что хочешь, чтобы я тебе ноги грел... или ещё что...

Ромка оскалился и стал ещё ближе. Дыхание мазнуло по щеке, перебежало на ухо, вынуждая втянуть кислород со свистом в ноздрях.

- Ты знаешь, где меня искать. Я всегда рядом.

- Нихуя струя, - воскликнула Васька. - Ты че, мне за тобой ещё бегать предлагаешь?

Её ладонь опустилась на запястье той руки мальчишки, что упиралась в стену. Скинула грубо, почти рывком, но не отпустило.

- Ну мы ещё, сука, посмотрим, - забурчала Сыса. - Ты не то что бежать будешь, ты приползешь у меня.

Свободная ладонь вцепилась в металлическую скобы ручки подъездной двери и рванула на себя. Силу не расчитала и деревяга ударилась о стену с глухим хлопком.

Васька втолкнула Ромку в тёмную пасть подъездную. Вклинилась следом и грудь буквально уткнулась в лопатки мальчишки.

- Наверх, до конца, там лестница на чердак, - тон получился спокойным, даже тихим. - Иди.

Пять этажей лестничных полётов пересекли буквально бегом. Уши успевали ловить гудение телевизора, чьи-то телефонные разговоры, но не вслушивались. Глаза горели, а сердце было готово выпрыгнуть из груди от скорости, от мысли, что Васька сочинила.

Чердак встретил их запахом пыли, звоном пустых бутылок и хлопаньем крыльев несчастного голубя. Голос Сысы отпрыгнул от стен, когда она гавкнула: "Эй бля!". Никто не отозвался, да и свет фонарей, что проникал сюда через единственное окно не выхватил посторонних теней.

Васька вбила лопатки Ромки в стену, смежную с окном. Нависла, смешивая их дыхание, что рвалось из приоткрытых губ.

- Штаны снимай, - в голосе чувствовалась нервозность, это капризное "вынь, да полож".

Она стянула с себя джинсовку резкими движениями, будто та её душила. Швырнула её на подоконник, даже не глянув - была ли там чья-то слюна, рвота или другая срань. Пальцы скользнули по узким плечам, спуская лямки плятья. Одежда скатилась по телу, обнажая грудь, живот с ямочкой пупка.

Слюна растеклась по Васиной ладони пенящимся пятном. Влажные пальцы пробежали по лобку, чувствуя пульсацию сердца Ромки, а затем опустились ниже, сжали член.

- Подрочить тебе помочь? - прошептала Васька.

Она заглянула в перекошенное лицо Ромы слишком спокойно, хотя у самой сердце буквально выпрыгивало из груди.

- А ты мне что? А? - последнее Сыса буквально простанала мальчишке на ухо.

Ладонь у неё двигалась старательно, мягко. Большой палец надавливал на чувствительную головку и на подушечке оставался влажный след смазки, делая воздух насыщенным этой пошлостью, грязью, которую устроили.

Васька шептала Ромке на ухо гадости. Описывала в красках, как бы попрыгала на нём, если бы не позднее время и вообще "за кого ты меня принимаешь?". Ей нравилось это чувство, когда границу дозволенного перешагнули, но далеко не зашли.

Сыса не разрешила себя поцеловать, даже пальцем к себе прикоснуться. Всё внимание сосредоточилось на Ромке, на его удовольствие, на том, о чём он просил минут двадцать назад.

Горячая сперма выстрелила в ладонь и Вася даже не поморщилась. Продолжала двигать, выдавливая последние капли - отдернула лишь тогда, когда по телу мальчишки прокатилась слишком явная дрожь.

- Ищи "резинку", - хмыкнула Сыса.

Она стянула старую тряпку с батареи, обтерла ладонь. Стала снова натягивать платье с таким видом, будто ничего не произошло.

- До завтра что ли, - Васька пожала плечами. - И помни - "резинка".

Она подмигнула и первой двинулась к люку. Вот так просто, даже не подождав.

Костик замолчал. Засопел громко, шумно, будто в груди у него поселился маленький, обиженный паровоз. Пальцы запутались в волосах, разрывая пряди грубо, почти с болью.

Шуруп смотрел на него и молчал. Внутри копошилось что-то тёплое, неловкое - то ли от того, что Костя вдруг открылся, то ли от того, что он, Шуруп, оказался тем, кому это открыли. Обычно все его шутки, подколы, дурацкие пируэты - это была броня, за которой он прятал то, что не хотел показывать. А Костя сейчас стоял перед ним без брони. Растерянный, злой, красный, как рак, и от этого до боли настоящий.

- Ты-то чего... Че? - спросил Костя, и голос его сорвался, стал то выше, то ниже, как у подростка, у которого голос ломается на самом интересном месте. - Я с Алисой?!

Щёки его надулись, но горящая стыдом рожа выдала его с потрохами. Шуруп смотрел на эти щёки, на эти уши, которые горели даже в темноте, на этот взгляд исподлобья и понимал, что Костя врёт. Не специально. Просто сам себе не признавался.

- Слыш, - крикнул Костя, когда молчание затянулось. - А может нахер? Пошли в гараж завтра, а? Я "сиську" достану.

Он перемялся с пятки на носок, с носка на пятку, и в этом нетерпеливом, нервном движении было столько надежды, что Шуруп почувствовал, как у него внутри что-то сжалось.

- Ну а че? - добавил Костя, и голос его стал тише, почти виноватым. - Отщепенцы должны держаться рядом.

Шуруп вяло улыбнулся. Улыбка вышла кривой, натянутой - такой, какой он улыбался, когда внутри было не до смеха, но надо было показать, что всё нормально. Ему было приятно. Правда приятно. Что Костя позвал, что они вдруг оказались на одной волне, что тот увидел в нём не просто клоуна, который вечно балагурит и отвлекает внимание, а человека. Своего.

- Кость, - выдохнул он, и голос его прозвучал мягче, чем он хотел. - Я бы с кайфом. Реально. "Сиська", гараж, мы с тобой - это ж почти что рок-н-ролл, только без гитар и с запахом бензина.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

- Но мать на сутки уходит сегодня ночью. На работу. А я с сестрой сижу. Ты ж знаешь, как у нас. Так что я - нянька. Почётная, блять, с пирсингом и матом через слово.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

- Так что на концерт этой вашей "Алисы" я тоже не попадаю.

Шуруп посмотрел на Костю в упор, серьёзно, без привычной дурашливой маски.

- Ты это... если хочешь, завтра приходи. Ко мне. Я оладий нажарю. Мать грибы солила, огурцы - тоже свои, с огорода. Посидим. Поболтаем. В "дурака" перекинемся, если сестра уснёт.

Он замолчал, глядя куда-то в сторону, на тёмные окна своего дома, за которыми горел тусклый свет.

Шуруп понимал, что Костя, скорее всего, не придёт. У него собирались чаще всего от безысходности, если больше не было куда идти. Сестре его было уже пятнадцать, но ума там было лет на пять, не больше. Порой она билась о стену, и её приходилось качать на руках, как маленькую, хотя это была уже рослая лошадь. Шурупу самому нередко становилось некомфортно. Ему было мерзко от собственной слабости, и тогда он помогал матери с удвоенным старанием.

Шуруп вздохнул тяжело, со свистом, будто нёс на себе этот груз всю жизнь и только сейчас позволил себе выдохнуть. Он повернулся к Косте, и лицо его вдруг стало тем самым - шуруповским, с кривой усмешкой и бесом в глазах, которые горели даже в темноте.

- Ладно, Костик. Бывай. Если надумаешь - стучись. Я буду. Оладьи, грибы, огурцы, карты - всё как у людей.

Он улыбнулся по-настоящему, тепло, без привычной дурашливости и скрылся в темноте подъезда. Дверь за ним захлопнулась, и тишина стала густой, тяжёлой, как та самая река, в которой они сегодня топили Глеба.

Костя остался один.

***

Член стоял колом - так, что, казалось, ещё немного, и штаны разойдутся по швам, не выдержав этого напряжения. Рома чувствовал, как кровь стучит в висках, как пульсирует там, внизу, в такт сердцу, как каждый нерв превратился в оголённый провод, который вот-вот замкнёт. Васька стояла напротив, и в её глазах горел тот самый огонь - хищный, властный, от которого у него всё внутри переворачивалось и вставало дыбом.

- Ты ещё поплачь, - фыркнула она, и в голосе её звенело такое презрительное, сладкое удовольствие, что Рома готов был рыдать. - Можно подумать тебе это не нравится. Вон как пися встала, гляди по лбу скоро застучит.

Она усмехнулась, и взгляд её скользнул вниз - туда, где совсем недавно лежала её ладонь, туда, где всё ещё горело её прикосновение. Рома сглотнул, сжал кулаки, заставил себя дышать, хотя лёгкие, казалось, забыли, как это делается.

- Ну? - потребовала Вася, и в этом коротком вопросе было столько власти, столько требовательности, что у него подкосились колени. - Снова яйца мять собрался?

- Сыс, - хмыкнул он, прищурившись, и голос у него сел ниже, с ленивой, почти наглой хрипотцой. - Ты мне тут, блять, не расписывай сказки. Я уже вписался, если ты не заметила. Дальше - как скажешь… только потом не скули, что я перегнул. Я, знаешь ли, торможу держу так же херово, как и за языком слежу.

Он шагнул ближе - навстречу ей, в её пространство, в её запах, в её дыхание, и стена за его спиной оказалась совсем близко. Васька дёрнулась, но не отступила. Только голову задрала, глядя на него снизу вверх, и в этом взгляде было столько вызова, что у Ромы внутри всё перевернулось.

- Ты че, епты? - хрипло поинтересовалась она, и голос её сочился такой приторной, ядовитой сладостью, что хоть ложку ставь. - Нихуя струя. Ты че, мне за тобой ещё бегать предлагаешь?

Её ладонь опустилась на его запястье той руки, что упиралась в стену, и скинула её грубо, почти рывком. Но не отпустила. Пальцы сжались, горячие, сильные, и Рома почувствовал, как пульс бьётся под её пальцами - чужой, но такой же бешеный, как его собственный.

- Ну мы ещё, сука, посмотрим, - забурчала Сыса, и в этом бурчании было столько обещания, что у него в паху снова туго налилось. - Ты не то что бежать будешь, ты приползешь у меня.

Рома хотел ответить, хотел выдать что-то острое, матерное, своё, но Васька уже вцепилась в металлическую скобу ручки подъездной двери, рванула на себя с такой силой, что деревяга ударилась о стену с глухим хлопком. А потом её рука - та самая, что только что сжимала его запястье, толкнула его в спину, втолкнула в тёмную пасть подъезда, и Рома шагнул, не глядя, не думая, потому что думать сейчас было некогда.

- Наверх, до конца, там лестница на чердак, - голос её был спокойным, даже тихим, и от этой тишины по коже побежали мурашки. - Иди.

Она шла следом, вклинивалась, касалась его спины грудью, и каждый шаг отдавался ударом где-то под рёбрами. Пять этажей лестничных пролётов они пересекли буквально бегом. Уши успевали ловить гудение телевизора за чьей-то дверью, чьи-то телефонные разговоры, детский плач, но Рома не слышал ничего, кроме её дыхания за спиной, кроме стука своего сердца, которое было готово выпрыгнуть из груди от скорости, от мысли, от того, что Васька, эта бешеная, непредсказуемая девка, задумала.

Чердак встретил их запахом пыли - густой, вековой, въевшейся в доски и стропила. Где-то в углу позвякивали пустые бутылки, и над головой хлопали крылья - голубь, несчастный, испуганный, метался под потолком, не находя выхода.

А потом Васька вбила его лопатки в стену - ту, что была смежна с окном. Рома ударился спиной, выдохнул, и она уже нависала над ним, смешивая их дыхание, которое рвалось из приоткрытых губ, горячее, влажное, полное того самого, чему он не мог подобрать названия.

- Штаны снимай, - сказала она, и в голосе её, таком спокойном, таком тихом, проступила нервозность, от которой у Ромы всё внутри перевернулось.

Она стянула с себя джинсовку резкими движениями, будто та душила её, и швырнула на подоконник, даже не глянув - была ли там чья-то слюна, рвота или другая срань. Пальцы её скользнули по узким плечам, спуская лямки платья, и одежда поползла вниз, обнажая грудь - ту самую, которую он запомнил в подъезде, которую рисовал в своём воображении каждую ночь, с которой просыпался и засыпал.

- Сыс, - усмехнулся он криво, но голос всё равно сел, хрипнул, как будто его чем-то прижало изнутри. - Ты вообще в курсе, что ты творишь, а? Ты специально людей с катушек сносишь, чтоб поржать потом?

Он не двигался - не смел, не мог, потому что боялся спугнуть этот момент, боялся, что она передумает, что одёрнет платье, застегнёт молнию и уйдёт, оставив его одного с этой пульсирующей, невыносимой болью.

Слюна растеклась по её ладони пенящимся пятном - влажным, горячим, и Рома смотрел, как её пальцы, длинные, сильные, пробежали по его лобку, чувствуя пульсацию, которая, наверное, передавалась ей через кожу.

- Подрочить тебе помочь? - прошептала Васька, и в этом шёпоте было столько власти, столько насмешки, столько обещания, что у Ромы потемнело в глазах.

Она заглянула ему в лицо - слишком спокойно, слишком равнодушно, хотя он чувствовал, как бьётся её сердце, как дрожат её пальцы, как тяжело она дышит. У неё самой сердце выпрыгивало из груди - он это знал. Он это чувствовал.

- А ты мне что? А? - простонала она ему на ухо, и от этого стона у него всё внутри оборвалось.

А потом её пальцы сжали член - там, где уже всё было мокрым, готовым, и Рома выгнулся, вжимаясь затылком в стену, чувствуя, как мир сужается до точки соприкосновения, до её ладони, которая двигалась медленно, мягко, старательно. Большой палец надавливал на головку, чувствительную, до дрожи, и на подушечке оставался влажный след смазки, делая воздух насыщенным этой пошлостью, грязью, которую они устроили здесь, на пыльном чердаке, под хлопанье голубиных крыльев.

- Сыс, - хрипло усмехнулся он, качнув головой, будто сам себя на месте ловил. - Ты ебанутая, честно. В хорошем смысле… наверное. Я, блять, с людьми так не залипаю, понялa? А ты пришла - и всё, приехали, тормоза в канаве.

Он не договорил, потому что она зашептала - гадости, пошлости, то, от чего кровь прилила к лицу, к паху, к кончикам пальцев. Описывала в красках, как бы попрыгала на нём. И Рома слушал, затаив дыхание, чувствуя, как каждое её слово отзывается в нём ударом, как тело превращается в одну сплошную оголённую струну.

Рома попытался дотянуться до неё - рукой, губами, всем телом, но Васька не позволила. Ни поцеловать, ни коснуться. Даже пальцем к себе прикоснуться не дала. Всё её внимание было сосредоточено на нём, на его удовольствии, на том, о чём он просил каких-то жалких двадцать минут назад, когда они шли по улице и ветер толкал их друг к другу.

И когда горячая сперма выстрелила в её ладонь - густая, липкая, пахнущая жизнью, Рома замер, чувствуя, как мир разлетается на тысячу осколков. Васька даже не поморщилась. Продолжала двигать - медленно, мягко, выдавливая последние капли, и отдёрнула руку только тогда, когда по его телу прокатилась слишком явная, слишком сильная дрожь.

- Ищи "резинку", - хмыкнула она.

Она стянула старую тряпку с батареи - пыльную, грязную, вонючую, и обтерла ладонь, не глядя на него. А потом стала снова натягивать платье с таким видом, будто ничего не произошло, будто они просто поговорили о погоде и разошлись по домам.

Рома стоял, привалившись к стене, и смотрел на неё. На то, как лямки ложатся на плечи, как ткань скользит по телу, как она поправляет волосы - и внутри него всё кипело, бурлило, заворачивалось в тугой узел.

- До завтра что ли, - пожала она плечами, и в этом движении было столько похуизма, что Рома чуть не задохнулся. - И помни - "резинка".

Она подмигнула быстро, кокетливо, одним движением века, и первой двинулась к люку. Вот так просто, даже не подождав. Будто он не стоял здесь, с мокрым членом и спермой на животе, с сердцем, которое колотилось где-то в горле, с мыслями, которые никак не могли собраться в кучу.

Рома остался один. На пыльном чердаке, под хлопанье голубиных крыльев, с запахом секса в воздухе и с мыслью, что завтра он придёт к ней с резинкой. И плевать, что она сказала. Плевать, что она не разрешила прикоснуться. Он сделает всё, чтобы она разрешила. И не только разрешила — чтобы сама попросила.

- Ведьма, - выдохнул он в темноту, и в этом слове было столько всего, что словами не передать.

Он натянул штаны, кое-как застегнул ширинку и поплёлся к люку, чувствуя, как дрожат колени, как горит лицо, как всё ещё пульсирует там, где только что была её рука. И знал - это только начало. И самое страшное [и самое желанное] - впереди.

- Да ты и так. Слышал, что матушка сказала? Такого зятя ей не хватало. Видимо посчитала твою спину очень крепкой для копания картошки вместе с отцом.

Артём усмехнулся, отставил чашку с чаем.

- Матушка всегда знает, чего ей не хватало. Даже если сама об этом ещё не догадалась. А насчёт картошки... - он пожал плечами, и в этом жесте скользнуло что-то почти мальчишеское, - Поможем копать, конечно. Лопату найду.

- У нас похожи родители. Только...мама чуть большая командирка - на заводе с мужиками работать ещё и не такой характер отсратишь.

Он помолчал, обдумывая её слова. Про завод, про мужиков, про характер, который отсрастишь, когда каждый день доказываешь, что ты не просто баба, а такая же работяга.

- Похожи, значит, - сказал он тихо, и в голосе проступило что-то тёплое, почти нежное, но с примесью той самой мужской гордости. - Не удивлён. Я, когда тебя увидел в первый раз... - он запнулся, подбирая слова, но так и не подобрал, махнул рукой. - Короче, сразу понял, что с тобой не забалуешь. Таких только крепкие мужики и выдерживают.

Артём подался ближе, задел пальцами её запястье, провёл по нему вверх, к локтю, легко, почти невесомо.

- А характер - это хорошо. С ним не пропадёшь. И мне, знаешь, с твоим характером... удобно. Не скучно. Мы, кажется, одинаково упрямые. Только я в форме, а ты без.

Он усмехнулся, убрал руку, откинулся на спинку стула.

- Твоих родителей тоже надо будет навестить, - сказал он вдруг, серьёзно. - И с отцом познакомиться. Скажешь, как удобно будет. Поедем. Познакомимся. А то я тут - зять незваный.

Артём взял чашку, сделал глоток, но взгляд из-под бровей оставался на ней - тёплый, выжидающий, чуть насмешливый, но без капли той лёгкости, которая была минуту назад. Серьёзный взгляд. Взгляд человека, который сказал - и сказал всерьёз.

Он проснулся от того, что в комнату пробивался утренний свет - серый, сквозь занавески, но уже достаточно яркий, чтобы разбудить того, кто привык вставать по подъёму, а не по будильнику. Рядом, под боком, спала Руслана, её дыхание было ровным, глубоким, волосы разметались по подушке, и он смотрел на неё несколько минут, боясь пошевелиться, боясь нарушить эту тишину, этот покой, эту невероятную, почти нереальную картину - она в его объятиях, утром, после ночи, которая всё изменила.

Артём выскользнул из постели осторожно, как учили на службе - бесшумно, плавно, чтобы не скрипнула кровать, не хлопнула дверь. Босые ступни коснулись прохладного пола, и он поморщился от контраста с теплом её тела, которое только что ощущал через тонкую ткань простыни.

На кухне было тихо, только холодильник гудел где-то на своей низкой, басовитой ноте. Он оглядел вчерашний беспорядок - банка с вареньем, две тарелки, сдвинутая скатерть, и усмехнулся, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, почти мальчишеское. Вчера было. Всё было. И сегодня будет. И завтра.

Он нашёл сковороду, нашарил в холодильнике яйца, колбасу, масло. Включил газ, поставил чайник. Двигался быстро, но без суеты, как человек, который привык управляться с хозяйством один - и который вдруг получил возможность делать это не для себя. Колбаса зашипела на сковороде, запах разлетелся по кухне, смешиваясь с ароматом заваренного чая. Он нарезал хлеб, намазал маслом, сверху - тонкий слой сахара, как любил с детства, как научила мать, когда они жили вдвоём и сладкого было в обрез.

Тарелки он нёс в комнату на вытянутых руках, балансируя, как канатоходец, чтобы не уронить, не расплескать. Кровать скрипнула, когда он опустился на край, поставил всё на тумбочку и повернулся к Руслане.

- Эй, - сказал он тихо, коснувшись пальцами её плеча, провёл по нему вниз, к локтю, чувствуя тепло кожи. - Вставай, засоня. Завтрак готов.

Артём усмехнулся, наклонился ближе, шепча в ухо:

- Я уже звонил родителям. За город. Ждут. Так что подъём, Геремеева. Командирша твоя спит, а нам собираться надо.

Он отстранился, с удовольствием наблюдая, как она просыпается. Протянул ей чашку с чаем - горячую, крепкую, с двумя ложками сахара, как она любила.

- На, держи. Согреешься. А то вчера окно открывали, сейчас, небось, всё повыдувало.

Он взял свою тарелку, поддел вилкой кусок яичницы, подул, отправил в рот. Жевал, не отрывая от неё взгляда, чувствуя, как в груди разливается то самое, от чего хотелось улыбаться, как дураку, и не мог он с этим ничего поделать.

- Родители всё, ждут нас. Мать вовсю уже готовит, поди, как на убой.

Артём подсел ближе, задел её колено своим, не убрал. Пальцами свободной руки провёл по её запястью, легко, почти невесомо, задержался на пульсе.

- Юльку будить будем, - сказал он, и в голосе появилась та самая лёгкость, которая всегда вылезала, когда он думал о девчонке. - Она обрадуется. Там у родителей куры, собака. Она такого не видела, наверное.

Он отставил тарелку, потянулся к ней, притянул за плечо, чмокнул в висок.

- Давай, командовать пора. А то я сейчас с тобой зафлиртую, и мы никуда не уедем. А мать мне потом голову открутит, что не привёз.

Он засмеялся тихо, отпустил её, поднялся с кровати, потянулся, хрустнув позвоночником.

- Я пока посуду уберу, ты одевайся. Потом Юльку будить будем. И поехали. Знакомиться.

Артём сказал это так, будто ничего особенного не произошло, будто это было самое обычное утро в их самой обычной жизни. Но внутри у него всё колотилось, и он улыбался, как мальчишка, который наконец-то получил то, о чём боялся даже мечтать.

Машина мягко катила по загородному шоссе, оставляя за спиной серые многоэтажки Северодара. Артём вёл уверенно, одной рукой держась за руль, другой - переключая передачи. Рядом, на пассажирском сиденье, сидела Руслана, а сзади Юля.

Артём то и дело бросал взгляд в зеркало заднего вида - на девочку, на её расслабленное лицо, на то, как она иногда вздрагивала во сне, когда машина попадала в яму. Потом переводил взгляд на Руслану, и внутри у него разливалось то самое, тёплое, щемящее, от чего хотелось улыбаться, как дураку, и не мог он с этим ничего поделать.

- Мать обещала курник свой фирменный испечь, - сказал он, чтобы нарушить тишину. - Скажет, что я тебя не кормлю, что ты худая, что надо срочно откармливать. Ты не обижайся, она такая. Любовь у неё через еду выражается.

Он усмехнулся, вспомнив, как мать всегда пыталась засунуть в него добавку, даже когда он был сыт по горло.

- Отец шумные встречи не любит, но он рад будет. Просто молча. Ты не думай, что он не рад, он просто... такой. Из тех, кто лучше молотком объяснит, чем словами.

Дом родителей показался из-за поворота неожиданно - деревянный, с резными наличниками, с палисадником перед крыльцом, с трубой, из которой вился дымок. Артём сбавил скорость, свернул на грунтовую дорогу, остановился у калитки.

Ещё до того, как он заглушил двигатель, дверь дома распахнулась. На крыльцо вышла невысокая, плотная женщина в цветастом переднике - его мать. Она вытирала руки о ткань и улыбалась так широко, что глаза превратились в щёлочки.

- Приехали! - её голос разнёсся по двору звонко, по-молодому. - А я уж думала, вы заблудились!

Она подбежала к машине быстрее, чем Артём успел выйти. Открыла заднюю дверь, заглянула внутрь, увидела Юльку - и лицо её стало ещё мягче, ещё светлее.

- Ой, какая красавица! - она всплеснула руками, переводя взгляд на Руслану. - Ну видно, вся в маму.

Артём выбрался из машины, открыл переднюю дверь, подал руку Руслане. Сжал её пальцы, шепнул почти в ухо:

- Всё будет хорошо. Не бойся.

Они пошли к калитке, где их уже ждала мать, а из-за угла дома показался отец - высокий, сутулый, в старом свитере и телогрейке. Он кивнул молча, но в глазах его мелькнуло что-то тёплое, и он протянул руку сначала Артёму, потом неожиданно Руслане, пожимая её ладонь бережно, почти осторожно.

- Проходите, - сказал он негромко. - В доме тепло. Чайник

Мать уже обнимала Юльку, она гладила девочку по голове, и в её глазах стояли слёзы - счастливые, светлые, долгожданные.

Артём обнял мать, чмокнул в макушку, похлопал отца по плечу. Потом повернулся к Руслане, обнял её за талию, притянул к себе.

- Знакомьтесь, - сказал он, и голос его дрогнул, но он справился. - Это Руслана. Моя... - он запнулся на секунду, подбирая слово, - ...женщина. И Юлька. Моя... наш ребёнок. В смысле, я хочу, чтобы она стала моим ребёнком. Если получится.

Мать не дала ему договорить - всхлипнула, прижала ладонь к губам, а потом шагнула к Руслане и обняла её так, будто знала всю жизнь.

- Дочка, - сказала она, и в этом слове было столько тепла, что у Артёма самого защипало в глазах. - Как же мы вас ждали. Как ждали.

Отец молчал, но его рука легла на плечо Артёма, и он сжал его крепко, по-мужски, и этого было достаточно.

Артём смотрел на эту картину - семьи. И внутри у него всё переворачивалось, потому что он вдруг понял: вот оно. То, чего он ждал, боялся, к чему шёл - всё это время, все эти годы. Дом. Семья. Люди, которые нужны друг другу.

Он подошёл к Руслане, обнял сзади, положил подбородок на плечо.

- Ну что, - сказал тихо, почти шёпотом. - Заходим? Курник, говорят, остывает. А я его с детства люблю.

И Артём поцеловал Руслану в висок, легонько, почти невесомо, и повёл к дому, где их уже ждали, где всё только начиналось.

На кухне стало тихо, только часы мирно отбивали ритм, да скрипела кожура яблок, когда по ней скользил нож. Захотелось расстянуть это мгновение, запомнить каждой клеточкой тела, принять невидимые изменения, которыми медленно обрастала квартира. 

- Похожи, значит, - протянул Артём. 

Руслана кивнула и отрезала кусок от яблока. Прислонила его к губам, которые совсем недавно целовала, и мягко подтолкнула, предлагая съесть. 

- Не удивлён. Я, когда тебя увидел в первый раз...  

Женщина посмотрела на Артёма очень внимательно, с лукавой улыбкой, что заставляла уголки губ подрагивать. Не давила, терпеливо ждала, чувствуя как внутри всё шевелится от сладкого предвкушения. 

- Короче, сразу понял, что с тобой не забалуешь. Таких только крепкие мужики и выдерживают. 

- Я других не выбираю, - Руслана кокетливо повела плечом и улыбка у неё стала шире. - А мы "первым разом" что считаем: встречу в морге или на дискотеке? 

Артём поддался чуть ближе и его пальцы скользнули по запястью. Осторожно поднялись выше, оглаживая локоть, на мгновение прекращая нарезку яблок. 

- А характер - это хорошо. С ним не пропадёшь. И мне, знаешь, с твоим характером... удобно. Не скучно. Мы, кажется, одинаково упрямые. Только я в форме, а ты без. 

Руслана на короткий миг отвернулась, скрывая пылающие щеки. Она вдруг представила себя в его шенели на голое тело и в голове буквально выстрелило: "Хочу". 

- Твоих родителей тоже надо будет навестить, - сказал вдруг Артём. 

Он убрал руку и откинулся на спинку стула, провоцируя тонкий скрип. 

- И с отцом познакомиться. Скажешь, как удобно будет. Поедем. Познакомимся. А то я тут - зять незваный. 

Руслана задумалась. Надула несколько раз щеки, а затем выдохнула. 

- Это тогда ближе к лету только, когда в отпуск пойдём: ехать далеко, под Архангельск. 

Ночь текла медленно, лениво. На кухне гудел холодильник, визжали трубы в туалете, мирно сопела Юлька в своей комнате. Спальня Русланы тогда наполнилась звуками поцелуев и тихого хихиканья, которое скрывали одеялом, натягивая то до самой макушки. Всё до ужаса привычно, но чувствовалось иначе. 

Утро ворвалось в жизнь жирным запахом яичницы, душистого чая, скрипом кровати и едва ощутимым прикосновением к плечу. 

- Эй, - голос у Артёма был тихим, заставляющим не проснуться и броситься на подвиги, а лишь потянуться, кокетливо улыбнуться. - Вставай, засоня. Завтрак готов.

Руслана в ответ замычала и, не оглядываясь, похлопала ладонью по соседней половине дивана. 

Матрас под чужим телом проскрипел. Женщина даже вздрогнула, готовая провалиться в сон дальше, когда горячее дыхание опалило ушную раковину. 

- Я уже звонил родителям. За город. Ждут, - томным голосом выдал Артём. - Так что подъём, Геремеева. Командирша твоя спит, а нам собираться надо. 

Руслана уселась на диване. Взглядом исподлобья несколько мгновений буравила Артёма, а затем вдруг отвернулась, принимаясь кутаться в одеяло, накидывая его сверху на плечи как пальто. 

- Где-то форточка...? 

Фраза оборвалась, когда в руки заботливо вложили ещё горячую кружку ароматного чая. В воздухе закружился запах мяты, сладости - совсем как в детстве в гостях у бабушки, не хватало только блинчиков или пирогов. 

- На, держи. Согреешься. А то вчера окно открывали, сейчас, небось, всё повыдувало. 

Женщина поморщилась, вспоминая вчерашнюю ночь - это же надо было набраться наглости и сделать это прямо на кухне. «Совсем с ума сошла!» - возмутилась мысленно Руслана. «А если бы Юлька зашла?» - едва заметно кивнула, давая слово больше никогда. 

- Родители всё, ждут нас. Мать вовсю уже готовит, поди, как на убой.

- Надо не забыть шарлотку, - пробормотала Геремеева, делая небольшой глоток. 

Мужчина подсел ближе. Колени столкнулись, но никто не спешил убирать. Ехать никуда не хотелось, гораздо важнее было греться вот так, жевать яичницу, а потом валяться в обнимку пока бы не прибежал ребёнок. 

Пальцы Артёма скользнули по тонкому запястью Геремеевой и кожа мгновенно покрылась мурашками. 

- Юльку будить будем. Она обрадуется. Там у родителей куры, собака. Она такого не видела, наверное.

- Она сама скоро проснётся - режим у неё, - женщина усмехнулась, вспоминая прерванный сон на выходных днях этой маленькой непоседой. - А насчёт животных... Кур видела, а вот к собаке у родителей мы её не пускаем: злой, старый. 

Руслана подставила лицо под мимолётный поцелуй в висок и почти сразу уткнулась мужчине в шею носом.  

- Давай, командовать пора. А то я сейчас с тобой зафлиртую, и мы никуда не уедем. А мать мне потом голову открутит, что не привёз. 

- А может я этого и добиваюсь? - женщина вильнула плечом и лямка поползла вниз, обнажая предплечье. 

Артём засмеялся, устоял. Поднялся с кровати, выдавливая из пружин натужный скрип. Загремели тарелки, из соседней комнаты послышалось недовольное бормотание - квартира заворочалась, проснулась окончательно вместе с её обитателями. 

- Я пока посуду уберу, ты одевайся. Потом Юльку будить будем. И поехали. Знакомиться.

Он вышел из спальной. Босые ноги зашлепали по полу, зашумела вода и тонкий голосок с порога объявил: 

- Я есть хочу! 

Уже через час машина медленно скользила по дороге, уносясь всё дальше от шумного ржавого Северодара навстречу чистому воздуху, который всё равно отдавал рыбой и морем. Лес здесь становился гуще, остановок меньше и всё казалось, что цивилизация где-то очень далеко. 

Руслана смотрела в окно и в груди разливалось знакомое теплое чувство - я еду домой. Да, пусть там ждали совершенно незнакомые люди, однако, что-то манило так ласково, нежно. 

- Мать обещала курник свой фирменный испечь, - нарушил тишину Артём. 

Геремеева повернула голову, посмотрела на мужчину. В его движениях чувствовалось то самое нелепое мальчишеское волнение перед важной контрольной или первым свиданием с девочкой. 

- Вот как, - пробормотала Руслана, пытаясь скрыть улыбку. - Надо будет попросить рецепт. 

- Скажет, что я тебя не кормлю, что ты худая, что надо срочно откармливать. Ты не обижайся, она такая. Любовь у неё через еду выражается.

Женщина тихо фыркнула, не в силах скрыть смешок. 

- А разве не я тебя кормить должна? Как же это: «Путь к сердцу мужчины лежит через желудок»? 

Они замолчали. Этой минутной заминки было достаточно, чтобы Руслана глянула в зеркало заднего вида, проверяя Юльку. 

Девочка мирно сопела на заднем сидении. Она ещё не догадывалась как всё круто поменялось прошлой ночью и что, возможно, теперь у неё станет на одну бабушку и дедушку больше. 

- Отец шумные встречи не любит, но он рад будет. Просто молча. Ты не думай, что он не рад, он просто... такой. Из тех, кто лучше молотком объяснит, чем словами.

Дом Виноградовых скромно выглянул из-за поворота. Небольшой, но ухоженный, он изучал гостей глазницами окон с резными наличниками, напоминавшими тонкое кружево. Невысокий заборчик, за которым виднелся садик - весной здесь особенно приятно сидеть на крыльце и наслаждаться вечерами книгой в кресле. Дым вился в небо, создавая ощущение тепла, уюта. 

На крыльце уже ждали. Мать Артёма забавно вытягивала шею, высматривая каждую проезжающую машину и лицо её озарилось улыбкой, облегчением, когда у калитки остановилась та самая. 

- Приехали! - её радостный молодой голос разнесся по двору, отражаясь эхом от каждой поверхности. 

Хозяйка быстро обтёрла руки об фартук и тут же кинулась навстречу сыну, гостям. 

- А я уж думала, вы заблудились!

Задняя дверь машины открылась ещё до того, как Юлька успела спросить кто это и куда они вообще приехали. 

- Ой, какая красавица! - раздалось восторженное. 

Юля комплимента не оценила. Засопела и стала выкарабкиваться с заднего сидения, зачем-то уложившись на живот. Сперва опустила ноги, а затем шмякнулась и вся. Тут же захрустела по снегу, прибиваясь к Руслане. 

- Что надо сказать? - поинтересовалась Геремеева, чувствуя, как начало гореть лицо от волнения, от привычного недовольного взгляда дочери и шёпот Артёма на ухо совсем не ободрил. - Здравствуйте. 

Юлька повторила тонко, почти неслышно и сильнее прижалась к бедру. Пришлось подтолкнуть, чтобы прошла к калитке, а не осталась упрямо у машины. 

Из-за угла показался мужчина. Совсем такой каким его описывал Артём - молчаливый, с большими мозолистыми руками, но тёплым взглядом - не тот набор, который ждешь от отца майора, следователя по особо тяжким делам. 

- Проходите, - сказал он негромко. - В доме тепло. Чайник 

Юлька, тем временем, оказалась в заботливой атаке бабушки. Девочку буквально наглаживали как котёнка и та пыталась сопротивляться, но в силу роста и возраста получилось не очень. В глазах застыло жалобное: «Помогите!», над которым оставалось только незаметно посмеиваться. 

- Я волнуюсь, - прошептала Руслана, поглядывая за дочерью, но Артёма ничего не смущало. 

Ладонь мужчины обвилась вокруг талии и он прижал Геремееву ближе. 

- Знакомьтесь, это Руслана. Моя... - он запнулся и женщина была готова ляпнуть что угодно, чтобы прийти на помощь. - ...женщина. И Юлька. 

Девочка воспользовалась взрослой заминкой и тут же вцепилась в Артёма как в спасательный круг. 

- Моя... наш ребёнок. В смысле, я хочу, чтобы она стала моим ребёнком. Если получится. 

Взгляд больших удивлённых глаз стрельнул в Виноградова и сердце забилось так часто, что стало плохо. «Ты...» - додумать не могла. Всё в голове путалось, заставляя щёки наливаться таким жаром, что пот заструился от затылка по шее. 

- Дочка, - мать Артёма подошла ближе и уже в следующее мгновение сжала Руслану в неловких объятиях. - Как же мы вас ждали. Как ждали. 

Отец ограничился рукопожатием, но и в нём чувствовалась скромная мужская радость, принятия в семью, в свой дом, а не банальная вежливость. 

- Кто это? - требовательно зашептала Юлька, теребя Артёма за руку. 

Его подбородок опустился Руслане на плечо и женщина вздрогнула. Сердце всё ещё продолжало часто биться и голос получился хриплым, почти беззвучным. 

- Да, пойдёмте. Я помогу. 

Юлька засеменила рядом. 

- Кто это? - завопила она, оттягивая пальцы Артёма. - И что такое куник?

Костя застыл, пораженный этим наглым предложением. Ложка замерла в воздухе, а затем плюхнулась обратно в суп, поднимая брызги. Несколько жирных капель упали на стол, на руку Марине, но она не шелохнулась, продолжая смотреть на мужчину сквозь сизую пелену пара.

- Научить, говоришь? - переспросил Константин.

Марина кивнула. Лицо её было серьёзным, почти непроницаемым, но внутри как в клетке бился страх, предчувствие фразы: "Да кого ты учить собрался, сопля?".

Мужчина откинулся на спинку лавки и та мягко скрипнула под его весом. Взгляд из серьёзного вдруг стал мягче, а губы...впервые дрогнули не в усмешке, а в чем-то живом, смущенном.

Зуева почувствовала как всё это ударило ей поддых. Кислород закончился и девушка закашлялась, будто поперхнулась хлебной крошкой или чай пошёл не туда. Тут же застучала себя по груди и замолкла.

- Это справедливо. Обучение за обучение.

Константин замолчал, а затем на Марину посмотрели привычно серьёзно, напоминая о том, кто здесь глава небольшого отряда.

- Но сначала - стрельба. Это не прихоть, Юра. Это мера выживания. В нашем деле без оружия - как без рук. Ты должен уметь защитить себя и тех, кто рядом. Понял?

Зуева кивнула.

- А после, если захочешь, будем учить меня читать. Только нам книгу надо будет раздобыть.

- Если ты захочешь, - поправила Марина.

Хотела "укусить", добавить: "Я-то читать умею", но не стала. То ли боялась обидеть, то ли получить по ушам. Скорее второе - оно побольней.

Константин усмехнулся.

- Только чур не смейся, если буду медленно складывать. Я в этом деле не мастак. Но старательный.

Повисло молчание, в котором мужчина освободил для них центр стола.

- Ну что, договорились? Ты меня читать учишь, я тебя - стрелять. Справедливо?

Ладонь зависла прямо над тем местом, где когда-то стояли тарелки. Большая, мозолистая, она вынудила Марину скосить на себя глаза, но не подсказала, что делать. "Надо было у Луки спрашивать!" - хаотично прыгали мысли, когда Зуева сделала то, что не позволил себе ни один мужик.

Указательный палец опустился на широкую ладонь. Застыл на мгновение, привыкая к шершавости, чужому теплу. Только затем надавил. Неторопливо, совсем ласково, вынуждая убрать, положить на стол.

- Мне подходит, - заявила Марина. - Сделаем из тебя чтеца.

Москва встретила их на крыльце трактира непривычным шумом, суетой. Вчерашний дремлящий город вдруг скинул с себя одеяние ночи и теперь гудел, жил, зазывал.

Марина крутила головой в разные стороны. Её манили запах сдоб с изюмом, от которого сводило желудок. Лошади, что тащили кареты казались совсем не такими, как в родном городке. Играла шарманка и хотелось броситься туда, на радостях хлопая в ладоши.

Зуева забыла как ходить по мужски. Забыла, что она Юра и что впереди шёл человек, способный её раскусить. В голове крутилось единственное: "Я хочу здесь остаться, хочу здесь жить!".

Она не заметила как оказалась на пустыре. Очнулась и сбросила улыбку, когда носом впечаталась в мужское плечо. Сплющила физиономию, отскочила и пролепетала неразборчиво:

- Excusez-moi.

Брови полезли на лоб и Зуева закашлялась. "Дура! Идиотка!" - думала она и всё повторяла ломано "экск-ха-кха", пытаясь выдать за першение.

- Виноват, - буркнула, когда немного успокоилась, хоть и продолжала дрожать.

Костя, казалось, даже не заметил этого. Огляделся по сторонам и удовлетворенно кивнул.

- Место хорошее.

Рука потянулась за пояс и уже через мгновение взгляду Марины предстал револьвер. Не тот, что хранил отец за стеклом как диковиную вещицу. Настоящий, боевый, способный выбить душу из любого, кто посмеет встать на пути.

- Здесь нас никто не услышит и не увидит. А если кто и забредёт - мы уже уйдём.

Константин оказался рядом, а Марина захотела отшатнуться. Взгляд её был прикован к револьверу и мужчина, увы, доверяя не внушал. А вдруг случайный выстрел? Всякое может быть.

- Смотри сюда. Сначала заряжаем. Барабан открывается вот так. Патроны вставляешь по одному, плотно, до щелчка. Потом закрываешь. Слышишь?

- Слышу, - хрипло выдавила Марина.

Ничего она не слышала. Только смотрела, запоминая порядок действий, а не сложные названия, включенных в механизм.

- Потом взводишь курок. Вот здесь, большим пальцем. Слышишь щелчок? Это значит - готов к выстрелу. Никогда не взводи, пока не нацелился. И палец на спуск - только когда решил стрелять. Понял?

- Понял.

Костя повернулся и вскинул руку. Зуева дёрнулась, засуетилась, а затем замерла. Внемлила спокойному вдоху мужчины, не смея оторвать глаз.

Выстрел разрезал тишину пустыря, напоминая гром. Закаркали вороны, взмывая в небесную высь.

Жестянка, висевшая на стене кривой сарайки, была пробита насквозь. Края обуглились и глаза ловили тонкий дым, что стремился навстречу дулу.

- Видел? Теперь ты.

- Я?!

Марина закудахтала, когда в руки лег револьвер. Скривилась, готовая взять двумя пальцами, и тот едва не выскочил на землю.

- Ой!

Она вцепилась в рукоять так сильно, что ладонь задрожала. Костяшки побелели и кровь отхлынула от конечности, заставляя ту неметь.

- Не сжимай так сильно, - сказал Костя, подходя ближе. - Рука должна быть твёрдой, но не зажатой. Иначе начнёт трясти, и ты никуда не попадёшь.

Мужчина привычно оказался сбоку, но теперь чуть сзади. Взгляд уткнулся в затылок и Марина сглотнула.

- Стой прямо. Ноги на ширине плеч.

Константин обходил её медленно, грациозно, порождая внутренней трепет.

- Не заваливайся назад. Вес тела - на обе ноги.

Ладонь легла на плечо. Тяжелая, будто выбивающая пыль.

Марина от неожиданности подпрыгнула и палец щелкнул в револьвере какой-то механизм.

- Ой!

- Руку вытяни.

Марина выкинула пятерню вперёд так живо, что хрустнуло в запястье.

- Не до конца, чуть согни в локте. Иначе отдачей выбьет.

Мужчина наклонился ближе, обдавая запахом щей, чая, табака. Дыхание перехватило и Марина скосила в ту сторону глаза, забывая про прицел, барабан и прочее.

- Целься.

Костя буквально лег ей на спину грудью и вес оказался слишком большим, непривычно живым и горячим.

- Не дыши.

"Да я уже!" - вспыхнула Марина и издала странный пыхтящий звук.

- Выдохни. Плавно жми. Стреляй.

Последнее слово выбило у Марины почву из-под ног окончательно. Близость мужского тела, чужой запах, навалившаяся на лопатки туша и...губы, что махнули по уху, вызвав болезненный спазм внизу живота.

Рука дрогнула, метнулась в сторону, а затем резко вниз. Палец нажал на спусковой крючок и пуля вылетела. Засвистела, словно муха, и провалилась меж травы. Бахнуло. Повеяло порохом - ароматом, что отрезвил.

- Чёрт! - выругалась Марина.

Она отпрыгнула от Кости испуганной козой. Попятилась назад, заливаясь краской, чувствуя, как внизу всё ещё горит, ноет...течёт.

- Ты...ш...штоу, - слова запрыгали, превращаясь в говор деревенщины, не дворянки. - Сделяль?! Не п-паходи ко мне! М-м-му-му-мужеложец!

Марина взмахнула пистолетом и едва не выпустила вторую пулю. Голова её прильнула к плечу и стала тереться тем самым ухом, будто это могло избавить от чувства прикосновения.

- Слюна ещё тут! Фу! Господи! Фу!

Порыв ветра пришёл не сразу, не ударом, а как медленно разворачивающееся присутствие, сперва лишь коснувшееся травы, заставившее её едва заметно склониться, затем прошедшее по ней волной, и только после этого поднявшееся выше, к лицу, к дыханию, к словам. Он нёс с собой запах сырой земли, тонкую горечь пыли и что-то чужое, не из этого места, и именно в этот момент, на изломе этого движения, до Кости донеслось короткое, почти обрубленное слово.

- Excusez-moi.

Оно не прозвучало - вырвалось, как непроизвольный жест, как привычка, которая переживает страх. Звук был тихим, но точным, слишком чистым, чтобы быть случайным, и Костя уловил его не столько слухом, сколько внутренним напряжением, словно внутри него самого что-то на секунду провернулось, сдвинулось, заняло своё место.

Он не повернул головы, не дал реакции выйти наружу, но брови его всё же чуть сошлись, и это едва заметное движение отозвалось в скулах, в челюсти, которая сжалась плотнее, чем требовалось. Он опустил взгляд, будто всё внимание его было сосредоточено на револьвере, на металле, на знакомой тяжести в ладонях, но усмешка всё равно появилась - короткая, почти незаметная, спрятанная, как вещь, которую не стоит показывать раньше времени. В этом слове было слишком много - воспитание, язык, прошлое, привычка, которая не стирается даже страхом, и этого оказалось достаточно, чтобы внутри сложилась картина. Не крестьянин. Не мещанин. Не тот, что вырос среди крика и грязи.

Он видел, как Юра дышит - коротко, рвано, будто воздух не успевает входить и выходить, как плечи её подрагивают мелкими, почти судорожными толчками, как пальцы не находят покоя, цепляясь за рукоять, за воздух, за саму возможность удержаться. Если сейчас начать спрашивать, давить, вытаскивать правду, она просто рассыплется, а рассыпавшийся человек с оружием - это уже не ученик, это угроза, причём не только себе.

Костя промолчал, позволяя этому напряжению остаться неразрешённым, не тронутым словами, и лишь скользнул взглядом в сторону - быстрым, цепким, оценивающим, как проверяют обстановку перед шагом - после чего снова вернулся к револьверу, будто ничего не произошло. Металл лежал в руках привычно, холодно, и это ощущение было почти успокаивающим: оружие не врёт, не прячется за словами, не играет в роли. Оно просто есть, и этого достаточно, чтобы понимать, как с ним обращаться, в отличие от людей, которые всегда добавляют лишнее.

- Виноват.

Голос Марины прозвучал чуть глуше, чем обычно, будто она тоже почувствовала, как воздух между ними стал плотнее. Костя кивнул, принимая это без лишнего участия, без попытки смягчить или усилить, так, как принимают неизбежное, и его ответ прозвучал ровно, без колебаний, без оттенка раздражения или снисходительности. Он не поднимал головы, не делал акцента, позволяя словам лечь спокойно, без лишней тяжести, как будто речь шла о чём-то обыденном, привычном, не стоящем отдельного внимания.

- Бывает.

Когда он протянул револьвер, движение это было выверенным, точным, в нём уже было знание того, что произойдёт дальше, и это знание не требовало подтверждения. Его пальцы отпустили металл в тот момент, когда Юра потянулась к нему, и он почувствовал, как внутри всё собирается в ожидании. Она схватила оружие резко, неловко, как берут что-то неприятное, и в этом жесте было столько откровенного страха, что Костя едва заметно выдохнул, не улыбнувшись, но позволив себе это тихое внутреннее признание: страх есть, значит, шанс есть. Он не доверял тем, кто не боялся, потому что те, как правило, не доживали до следующего раза.

Резкий вскрик прорезал воздух неожиданно, и Костя сразу поднял взгляд, не дёргаясь, но собираясь внутри, как пружина, которую сжимают. Он увидел, как палец Юры скользнул не туда, как механизм щёлкнул, и это движение было неправильным, лишним, опасным, но он удержал себя, не позволив телу отреагировать резко. Любое движение сейчас могло спровоцировать ещё большую ошибку, и он остался неподвижным, словно закреплённым на месте усилием воли.

- Осторожнее. Не трогай курок, пока не нацелился.

Выстрел прозвучал коротко, глухо, и трава перед ними взметнулась, как если бы её ударили снизу, резко, без предупреждения. Запах пороха сразу наполнил воздух, сухой, металлический, и Костя на секунду задержал дыхание, позволяя этому запаху лечь, после чего медленно выдохнул, не двигаясь, не меняя положения. Он перевёл взгляд с чёрной, ещё свежей дырки в земле на Юру, задержался на её лице, на её глазах, в которых сейчас было слишком много всего сразу, и его слова прозвучали спокойно, без попытки утешить, без лишней мягкости, а просто как фиксация происходящего. Он говорил так, как говорят о вещах, которые случаются, потому что должны случиться, и в этом было больше устойчивости, чем в любых утешениях.

Он хотел сказать о том, что бывает хуже, что пуля может уйти не в землю, а в ногу, и в этот момент наблюдал за ней особенно внимательно, отслеживая, как слова ложатся, как они отражаются в теле, в дыхании, в движении плеч. И именно на этом месте она сорвалась - резко, неожиданно, словно его слова сами стали толчком, и отскочила назад, размахивая револьвером.

- Ты...ш...штоу. Сделяль?! Не п-паходи ко мне! М-м-му-му-мужеложец!

В этот момент внутри Кости всё сжалось, но не в панике, а в предельной концентрации: он видел траекторию ствола, видел, как рука её описывает рваные дуги, как пальцы сжимаются слишком резко, не контролируя силу, и понимал, что сейчас может произойти всё, что угодно. Он не сделал ни шага назад, не поднял рук, не попытался отдёрнуться - он остался там, где стоял, позволяя своему спокойствию стать единственной устойчивой точкой в этом хаосе.

- Мужеложец, говоришь?

Обвинение, брошенное в него, прозвучало нелепо, почти абсурдно в этой ситуации, но именно в этой нелепости было что-то, что позволило напряжению немного сдвинуться. Костя выдохнул медленно, глубоко, позволяя этому выдоху пройти через всё тело, и вдруг рассмеялся негромко, хрипло, но искренне. Смех этот не был насмешкой, он был реакцией на то, насколько человеческим оказалось происходящее, несмотря на весь риск.

- А ты откуда знаешь, чем мужеложцы занимаются? - добавил он мягче, позволяя словам лечь спокойно.

Он чуть склонил голову, рассматривая её, прищурился, но в этом прищуре не было угрозы, только внимательность, и его голос стал мягче, даже ленивее, как будто он сознательно снижал напряжение, переводил ситуацию в другую плоскость. Его ладонь поднялась, раскрылась вверх - жест открытый, без попытки перехватить, без давления, и в этом жесте было больше доверия, чем в словах.

- Нет, Юра. Никакой я не мужеложец. Мужеложцы другими делами занимаются. Целуются там. Ложе делят. Времени у них нет, чтобы всякую шпану учить стрелять.

Костя говорил спокойно, почти буднично, объясняя, отрицая, и в его голосе появилась лёгкая насмешка, живая, не обидная. Он приблизился ещё на шаг, чувствуя, как пространство между ними перестаёт быть острым, как напряжение начинает расползаться, теряя форму.

- Спокойно. Отпусти.

Когда он накрыл её пальцы своей ладонью, движение было медленным, выверенным, и в этом прикосновении не было силы, только вес и присутствие. Револьвер перешёл к нему плавно, без рывка, и он убрал его за пояс так же спокойно, не торопясь, давая ей время осознать, что опасность больше не у неё в руках.

- Слюна там? - он покачал головой, улыбаясь уже мягче. - Нет там никакой слюны. Показалось тебе. Трясёт просто.

Он покачал головой, и его улыбка стала мягче, менее колкой, как если бы он уже не смеялся, а объяснял. Он наклонился чуть ближе, посмотрел ей в глаза внимательнее, проверяя, как она реагирует, и только после этого выпрямился, поправил кепку, давая себе секунду на смену состояния. Когда он снова посмотрел на неё, в этом взгляде уже не было ни оценки, ни насмешки - только работа, задача, которую нужно довести до конца.

- Слушай сюда, - сказал он, и голос стал твёрже. - Вставай.

Он кивнул в сторону прежнего места, задавая направление, и сделал паузу, позволяя ей самой сделать шаг.

- Продолжаем, - добавил он спокойно. - На первом же деле тебя пристрелят, если не научишься.

Его голос стал твёрже, но не жёстче, и слова легли ровно, без лишнего давления, но с той уверенностью, которая не требует подтверждения. Он кивнул в сторону прежнего места, задавая направление, и сделал паузу, позволяя ей самой сделать выбор - вернуться или нет.

Подойдя ближе, он встал за её спиной, как будто всё происходящее было обычной частью процесса, и его руки легли на её плечи - тяжёлые, тёплые, устойчивые. В этом прикосновении было не давление, а фиксация, словно он давал телу точку опоры, от которой можно оттолкнуться.

- Смотри, - сказал он тихо, почти у самого уха. - Ты зажался.

Он проводил рукой по её спине, корректируя положение, чуть разворачивал корпус, сдвигал ногу, и в этих движениях была точность, отработанная до автоматизма. Когда он взял её руку, его пальцы сжались чуть сильнее, замедляя её движение, не давая ей снова дёрнуть.

- Так нельзя. Ты не камень. Ты пружина.

Он вложил револьвер обратно сам, не доверяя ей этот момент, и на секунду задержал её руку в своей, проверяя, как она держит, как реагирует на вес, на баланс. Когда он отпустил, он не отступил сразу далеко, а сделал лишь шаг назад, оставляя между ними пространство, но не убирая своего присутствия. Его взгляд оставался на ней - внимательный, собранный, и слова, которые он произнёс дальше, легли медленно, с паузами, позволяя им закрепиться.

- Вторая ошибка, - сказал он ровно. - Ты дёрнул. Плавно надо.

Костя посмотрел на мишень, затем снова на неё, давая ей направление, и в этой паузе между словами и действием было пространство, в котором она должна была принять решение.

- Пробуй. Я рядом.

Это прозвучало не как приказ. Костя остался рядом, не вмешиваясь, но и не уходя.

_число

Едва успели переступить порог кабинета, как следом туда ворвался Артём. Непривычно улыбчивый, с запахом мороза, прилипшем к шинели. Взгляд его метнулся по кабинету, выискивая девочку, с которой пришлось растаться на жалкие полтора часа.

- Спасибо вам большое, - искренне сказал Виноградов.

Он пожал Мурату руку, сухо кивнул Наталье. Лицо его переменилось, стало дружелюбным, лишь когда Юлька затопталась возле, поднимая руки.

- Выручили. Я в долгу.

Дверь кабинета за ними закрылась, унося в неизвестность детский смех, нелепые разговоры о киселе и творожных запеканках.

Звенящую, уже привычную тишину помещения, разрезало шуршание бумаг. Наташа за своим столом вздохнула, заставляя поднять на себя взгляд.

Она сидела и свет настольной лампы попадал ей на лице. Тени под глазами становились глубже, буквально крича об усталости, что снова приходилось не жить, а притворяться.

- Ну, надо работать, - сказала девушка и фраза больше предназначалась ей, как попытка заставить себя делать то, от чего уже давно тошнило.

Пожалуй, в тот момент следовало предложить ей чай, но Мурат не стал. Задумался впервые не об убийствах, а о чем-то более важном, бытовом.

Рабочий день закончился ни когда стрелки часов пробили восемь вечера, ни когда звуки голосов в отделе стали чуть тише, и даже ни тогда, когда в кабинет заглянул сменщик. Все бумаги, папки, фотографии тел стали неважными, стоило Мурату поднять взгляд.

Наташа стояла у вешалки - уродливой треноги, которая вечно падала, стоило закинуть на неё вместе с куртками ещё и шапку. Щеки у неё раскраснелись, дыхание сбилось, будто она сидела не за столом, а пробежала до порта и теперь вернулась. Волосы растрепались, магнитились, липли к лицу. Губы раскрылись, заалели, как если бы их кто-то кусал. Вид совершенно обычный, но Мурату он напомнил столовую, что случилось под столом.

Бурматаев застыл, словно его пригвоздили к стулу. Ладонь, что лежала рядом с телефоном, непроизвольно сжалась в кулак. Дыхание сперло, челюсть сжалась и желваки заходили ходуном, выдавая попытку удержаться и не закинуть Наталью на стол.

- Ну что, - спросила девушка. - Куда теперь?

Мурат наклонил голову, почти прижимаясь ухом у плечу. Глаза его прищурились, а взгляд методично скользил по Наталье, подмечая как подпрыгивала ткань свитера в ложбинке между грудей.

- Домой?..

Голос почти сошёл на интимный шёпот. От игривой лисицы, с силой сжимающей бедро Мурата в столовой, не осталось и следа. Перед Бурматаевом стояла самая настоящая скромница - этот контраст сбивал столку, возбуждал, заставлял глотку издавать хрипящие звуки.

- Прокатимся? - спросил Мурат.

Он моргнул, возвращая себе привычную серьёзность. Медленно потянулся и только потом поднялся из-за стола.

- Хочу освежиться, привести в порядок мысли.

Мурат снял с вешалки своё пальто. Влез в него быстрым, выверенным движением и сделал шаг к двери. Пальцы сжали ручки, потянули на себя, впуская в кабинет голоса ночного дежурства.

- Прошу.

Он позволил Наташе выйти и только потом покинул помещение сам. Ладонь нырнула за дверной косяк, нащупала выключатель и все бумаги погрузились во мрак. Звякнули ключи и кабинет закрылся, терпеливо ожидая следующего дня.

Улица встретила колючим ветром и снежинками, что кинулись в лицо. Они прилипали к воротнику, путались в волосах, наровили забиться в рот. Руки сразу же покраснели, едва слушаясь в попытках достать помятую пачку.

- Съездим к порту? Есть там какая-нибудь возвышенность, чтобы без людей, фонарей? Хочу смотреть на море и слушать скрип несчастных ржавых кораблей.

Он усмехнулся, осозновая как романтично это звучало, совсем не вписывась в характер злого, угрюмого Северодара.

Мурат сделал несколько быстрых затяжек, прежде чем сигарета улетела в мусорку. Ударилась о металлический край и искры испуганно разлетелись в разные стороны, тут же исчезая в морозе, снегу.

Порт гудел. Ночами, когда Бурматаеву не спалось, он накидывал на себя пальто и выходил на балкон - даже отсюда, из квартиры Наташи, слышал этот звук и уже помнил наизусть.

Краны передевигали металлические блоки, крутились так медленно, что башня издавала опасный металлический треск. Конструкция на ветру пошатывалась и была готова упасть, но рабочие не давали, продолжали устало вращать штурвал.

- Смотри, - Мурат усмехнулся. - Совсем как люди. Таскают эти тюки и строят, строят.

Повисло молчание не от незнания, а попытке подобрать слова.

- Одному тяжело построить большую башню - красивую, интересную жизнь. Гораздо приятнее вместе - медленно, но зато хорошо.

Бурматаев указал на подъемники, которые стягивали блоки в одно место. Кирпич за кирпичом, действовали слажено и, удивительно, тише всех.

- Я хочу увезти тебя в Москву, - неожиданно сказал Мурат, отходя от своих сложных метафор.

Он повернулся так, чтобы смотреть на Наташу, не упустить ни одну морщинку на лице.

- Ты увянешь здесь, а я этого не хочу. Не хочу, чтобы ты перебирала чертовы бумаги и двигалась как робот, как несмазанный подъёмный кран. Мне нравишься ты дома, ты в музее, ты на прогулке, ты с...детьми. Уставшая, злая, веселая - неважно. Главное, что с отчанным блеском в глазах и желанием двигаться, жить.

- Прокатимся, - повторила Наташа, и в её голосе прозвучало что-то от той самой девушки из ванной, той, что не боялась смотреть ему в глаза и говорить "да", даже когда не была до конца уверена.

Она подумала, что он задумал что-то пикантное. Может быть, тот самый тёмный угол в порту, о котором она слышала от коллег - место, где встречаются влюблённые и те, кому негде больше спрятаться. Может быть, он хотел продолжить то, что начал под столом в столовой, когда его пальцы выводили круги на её клиторе, а она делала вид, что слушает Юлю и разговаривает о селёдке.

Порт гудел. Этот звук она слышала и раньше, но никогда не вслушивалась в него так, как сейчас. Краны двигались медленно, гружёные, усталые, и их металлический скрип напоминал стоны - то ли кораблей, то ли самой земли, уставшей от этой вечной стройки. Наташа смотрела на эту картину и не понимала, зачем он привёз её сюда. Это было не романтично. Это было сурово, холодно, почти пугающе.

А потом он начал говорить.

Она слушала его метафоры про башни, про кирпичи, про подъёмники, которые работают слаженно и тихо, и внутри неё росло странное, щемящее чувство. Он не о порте говорил. Он о них. Он пытался сказать что-то важное, но никак не мог подобрать слов, и это было так не похоже на него - всегда уверенного, всегда знающего, что и когда сказать.

- Я хочу увезти тебя в Москву.

Наташа замерла. Она смотрела на него, на его лицо, на котором не было привычной насмешливой полуулыбки, не было того ленивого прищура, который она так хорошо знала. Он был серьёзен. Более серьёзен, чем она когда-либо видела. И это пугало больше, чем любое признание.

- Ты увянешь здесь, а я этого не хочу. Не хочу, чтобы ты перебирала чертовы бумаги и двигалась как робот, как несмазанный подъёмный кран. Мне нравишься ты дома, ты в музее, ты на прогулке, ты с...детьми. Уставшая, злая, веселая - неважно. Главное, что с отчанным блеском в глазах и желанием двигаться, жить.

Она молчала. Долго. Так долго, что тишина между ними стала почти осязаемой, тяжёлой, как эти тюки, которые таскали краны. Она смотрела на него, а он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она раньше не видела.

- Я не хочу в Москву, - сказала она наконец, и её голос прозвучал тихо, но твёрдо. - Никогда не хотела и не планировала.

Она замолчала, собираясь с мыслями. Ветер трепал её волосы, снежинки таяли на щеках, смешиваясь с тем теплом, которое разливалось под кожей от его слов. Она чувствовала, как он смотрит на неё, как ждёт продолжения, и внутри всё сжималось от этого ожидания.

- Да, в последнее время мне не нравится моя работа, - продолжила она, и в её голосе появились те самые металлические нотки, которые появлялись, когда она брала себя в руки. - Да, я устала. Да, иногда мне кажется, что я схожу с ума от этих бумаг, от этих дел, от этих маньяков, от того, что мы видим каждый день. Но тем более я не хочу заниматься этим в Москве. Там всё то же самое, только больше. Больше людей, больше преступлений, больше бюрократии. И я буду такой же уставшей, только в другой обстановке.

Она замолчала, чувствуя, как её голос начинает дрожать. Не от холода. От того, что она боялась сказать что-то, что потом нельзя будет забрать обратно.

- Но я подумаю, - сказала она тише, почти шёпотом. - Я подумаю, потому что...

Наташа замолчала, не зная, как закончить эту фразу. Потому что привязалась к нему? Потому что не представляет, как будет просыпаться по утрам, зная, что его нет рядом? Потому что он стал частью её жизни, частью её самой, и вырезать эту часть будет больно?

- Потому что я к тебе привязалась, - закончила она честно, глядя ему прямо в глаза.

Она перевела дыхание и вдруг осознала, что они стоят посреди порта, в темноте, под снегом, и говорят о вещах, о которых никогда не говорили раньше. Это было странно. Это было страшно. Это было правильно.

- Но знаешь что? - она вдруг усмехнулась, и в этой усмешке было что-то от прежней Наташи - той, что не боялась задавать неудобные вопросы. - Ты так и не сказал мне самого главного.

Она сделала шаг к нему, сокращая расстояние, и теперь они стояли так близко, что она чувствовала тепло его тела даже сквозь пальто.

- На каких правах ты хочешь забрать меня с собой? - спросила она, и в её голосе не было злости или упрёка. Только любопытство. Только попытка понять. - Мы с тобой это никогда не обсуждали. Кто я тебе? Коллега? Любовница? Подруга? Кто?

Наташа смотрела на него, и в её глазах плясали те самые чёртики - выжидающие, насмешливые, чуть испуганные. Она знала, что задаёт опасные вопросы. Знание того, что ответ может быть не тем, который она хочет услышать, было почти физической болью. Но она не могла не спросить.

- Я не против подумать о переезде, - сказала она тихо, почти неслышно. - Но я должна знать, на что соглашаюсь. Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой как твоя женщина? Как твоя жена? Как твоя... Или ты хочешь просто забрать меня с собой, а там разберёмся?

Яр смотрел, как Ксюша наблюдала за ним, и не мог сдержать улыбки. Этот взгляд - не отводит, не прячет, позволяет себе просто смотреть был интереснее любых слов. Он чувствовал его кожей, затылком, каждой клеткой своего тела, пока возился под капотом, делая вид, что сосредоточен на её машине.

- А я думала, что тебя Ярик зовут, а ты, оказывается, Чёрный плащ. Только не определилась - Бэтмэн или всё же утка.

На последнем слове она оттянула невидимую часть лица пальцами, превращая их в клюв. Яр обернулся на этот жест, увидел это дурацкое, детское движение и рассмеялся. Коротко, искренне, запрокинув голову. Шутка была не смешной, но он смеялся.

- Чёрный плащ, значит, - повторил он, всё ещё улыбаясь. - Ну, утка так утка. Главное, чтобы клюв был твёрдый. И перья не намокали.

Он подмигнул, возвращаясь к двигателю, но краем глаза продолжал следить за ней. За тем, как она стоит, как дышит, как её пальцы теребят край куртки.

- Ясно, - выдохнула она. - Спасибо.

Она попыталась выдавить улыбку, но та вышла натянутой, искусственной. Яр заметил это. Заметил, как напряглись её плечи, как она отвела взгляд. И что-то внутри сжалось - желание убрать это напряжение, сделать так, чтобы она снова улыбнулась по-настоящему. Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но она прищурилась.

- Понятно, - снова выдохнула она.

Он кивнул, принимая этот ответ, хотя на самом деле не понял ровным счётом ничего. Но спрашивать не стал. Не время. Не место.

Ксюша достала телефон, разблокировала, и яркий свет выхватил её лицо из темноты. Палец запрыгал по экрану нервно, быстро, будто она искала спасение в экране, лишь бы не смотреть на него. Яр смотрел на это и чувствовал, как внутри растёт что-то тёплое и нетерпеливое.

Она вздрогнула, когда он снова оказался слишком близко. Он не специально - просто его ноги сами принесли его туда, где она стояла. Он заглянул в её лицо - уставшее, растерянное, прекрасное. И не отводил взгляда.

Ксюша посмотрела на него снизу вверх, и в этом взгляде промелькнуло нечто жгучее - то, от чего у него самого перехватило дыхание.

- Поехали, - кивнула она. - Не будем заставлять тебя мерзнуть.

Он усмехнулся. Хотел сказать, что ему не холодно, что он готов стоять здесь с ней хоть до утра, но сдержался. Кивнул.

- Поехали.

Она двинулась к багажнику, открыла его и нырнула внутрь почти до половины тела. Яр замер. Смотрел. Не отводил взгляда. Её ноги, бёдра, то, как ткань обтягивает всё, что он не должен был рассматривать так откровенно. Но он рассматривал. Не скрываясь. Позволяя себе эту маленькую слабость - смотреть на неё, когда она не видит. Или делает вид, что не видит.

Его взгляд скользнул по изгибу её спины, по тому, как куртка задралась, открывая полоску голой кожи на пояснице. Он задержался там дольше, чем следовало. Позволил себе представить, как его ладонь ложится туда, как он проводит пальцами по этому изгибу, как она выдыхает от его прикосновения. Внутри всё сжалось в тугой, горячий узел.

- Сойдёт? - поинтересовалась она, выныривая из багажника с тросом в руках.

Он моргнул, возвращаясь в реальность, и постарался, чтобы его голос прозвучал ровно.

- Сойдёт, - сказал он, забирая трос и специально касаясь её пальцев. - Сейчас прицепим. И поедем.

Он прицепил трос, проверил надёжность, подтянул, присел на корточки, чтобы убедиться, что всё держится. Ему нравилось, что она стоит рядом, наблюдает, смотрит на его руки, на то, как они двигаются. Он чувствовал её взгляд и наслаждался им.

- Готово, - сказал он, поднимаясь и отряхивая ладони. - Я поеду медленно, ты за мной. Если что-то пойдёт не так - сигналь. Дальний свет. Или клаксон. Или ори в окно. Я услышу.

До города ползли с черепашьей скоростью. Яр смотрел в зеркало заднего вида, видел её машину, её фары, её силуэт за рулём. И думал о том, как глупо это всё. Как правильно. Как нелепо - сидеть в своей машине одному, когда она в своей, и между ними - десять метров асфальта и этот чёртов трос. Он хотел, чтобы они сидели вместе. В одной машине. Чтобы она была рядом - на пассажирском сиденье, чтобы он чувствовал её тепло, чтобы они болтали ни о чём, чтобы он мог положить руку на подлокотник, случайно коснуться её локтя, улыбнуться, поймать её взгляд.

Он представлял, как они едут, как говорит о работе, о городе, о том, как изменился Екатеринбург за эти годы. Представлял, как она смеётся над его шутками, как смотрит в окно, как поправляет волосы. Представлял, как тянется к магнитоле, чтобы переключить радио, и их пальцы встречаются на кнопке. И как он не убирает руку.

В зеркале заднего вида её фары всё так же светили ровно, машина послушно катилась за ним. И он чувствовал себя удивительно спокойно. Хотя внутри всё кипело. Хотя ему хотелось выйти из машины, подойти к ней, открыть дверь и сказать: "Давай, пересаживайся. Пусть твоё ведро с гвоздями само катится".

А потом случилось то, чего он не ожидал.

Глухой звук - и машина перестала тянуть. Трос лопнул - он понял это по тому, как пропало сопротивление, как его автомобиль дёрнулся вперёд, освободившись от груза. А следом - скрежет металла. Он успел увидеть в зеркало, как её машина на мгновение зависла, потеряв управление. Звук был мерзкий - тот самый, который слышишь в кошмарах, когда просыпаешься в холодном поту.

- Блять, - выдохнул он, останавливаясь.

Он вышел из машины, обошёл её, посмотрел на повреждения. Бампер висел на честном слове - пластик треснул, краска облезла, одна фара чуть съехала в сторону. Она выскочила из своей машины - растерянная, виноватая, прекрасная. От былой обиды не осталось и следа. В глазах была только растерянность и страх.

- Я всё оплачу, - затараторила она, зачесывая волосы назад. - Начиная от восстановления, заканчивая покраской. Я... - она запнулась, выдохнула. - Я не специально. Я не знаю, как так получилось. Я...

Ксюша краснела, паниковала, и от этого зрелища у него внутри всё переворачивалось. Ему хотелось обнять её. Сказать, что всё в порядке. Что машины - это железо, что бампер можно приклеить, покрасить, купить новый. Что всё это не важно.

- Эй, - сказал он мягко, подходя ближе. - Эй, посмотри на меня. Всё нормально, - сказал он, и его голос прозвучал ровно, спокойно, уверенно. - Слышишь? Нормально. Не парься.

Он протянул руку и легонько коснулся её плеча успокаивающе, бережно.

- Трос лопнул - не твоя вина. Я сам его плохо закрепил, наверное. Или он старый был. Или нагрузки не выдержал. Не важно, - он усмехнулся, качая головой. - Важно, что мы оба целы. И машины на ходу. Ну, почти.

Он отошёл к своей, осмотрел бампер ещё раз, пощупал крепления.

- Страховка, скорее всего, покроет. У меня КАСКО. Так что даже не думай про оплату. Это дело страховых.

Он повернулся к ней и улыбнулся - той самой кривоватой улыбкой, которая, кажется, начинала действовать на неё безотказно.

- А если не покроет - я сам покрашу. У меня есть знакомый, который за бутылку что хочешь сделает. Ну, почти что хочешь.

Он шагнул к ней и осторожно, давая время отстраниться, взял её за плечи. Не прижал к себе - просто держал, глядя сверху вниз.

- Ксюш, - сказал он тихо. - Всё хорошо. Серьёзно. Не переживай. Давай лучше доедем до сервиса, оставим твою машину, а потом я займусь своей. И мы... - он запнулся, подбирая слова. - Ну, не знаю. Выпьем кофе? Или чай. Или что-нибудь покрепче. Чтобы отметить нашу вторую встречу. Которая случилась из-за того, что я не умею крепить тросы.

Он кивнул, отпустил её и пошёл к своей машине, чтобы отцепить остатки троса. В сервисе его встретили без энтузиазма - ближе к закрытию, людей не хватало, работать никто не хотел. Но после короткого разговора и обещания доплаты за срочность мастер кивнул, взял ключи, загнал машину Ксюши на подъёмник.

- Завтра к обеду будет готова, - сказал он, вытирая руки ветошью. - Может, раньше. Позвоним.

Яр кивнул, забрал у него визитку и повернулся к Ксюше.

- Ну что, - сказал он, засовывая руки в карманы. - Пойдём? Подвести тебя до дома тогда? Обещаю, без приключений. Можем по дороге заехать и взять кофе.

Ярик молчал. Смотрел на искареженный бампер, как съехала фара, на глубокие царапины на металле чкоторые оставил асфальт. Ни крика, ни мата, бестолковое сопение, которое было самым дерьмовым вариантом из всех.

Ксюша говорила-говорила. Всё больше скатывалрсь в обычное "я...я...я". Губы издавали булькающие звуки, будто Лазарева превратилась в выброшенную на берег рыбу. Такая же беспомощная, глупая и от этих мыслей хотелось расплакаться, забиться на заднее сидение машины и рыдать, рыдать, пока не станет плохо.

- Эй, - позвал Ярик.

Голос у него был удивительно мягким, совсем не похожим на человека, которому оторвало бампер.

- Эй, посмотри на меня.

Ксюша послушалась. Втянула воздух свистом и подняла лицо - красное, с влажными глазами, которые сейчас напоминали блюдца.

- Всё нормально. Слышишь? Нормально. Не парься.

Ксюша замотала головой так отчаянно, будто не только себя убеждала в этом, но ещё и Ярика. Взгляд опустился, а затем заметался по дороге, по порванному тросу.

Мужчина подошёл ещё ближе и большая рука по-свойски опустилась Лазаревой на плечо. Ксюшу замкнуло, буквально, будто Ярик знал про её кнопки, что выключали звук, истерику, выключали всё. Девушка посмотрела на него снова, но теперь больше напоминала человека, а не испуганную лань.

- Трос лопнул - не твоя вина, - пояснил мужчина.

Снова посмотрела на веревку, что развивалась на ветру обрубком с маленькими нитками, будто кошачьими усами.

- Я сам его плохо закрепил, наверное. Или он старый был. Или нагрузки не выдержал. Не важно, - Ярик выдал свой привычный смешок и Ксюша тогда подумала: "Какой полезный звук". - Важно, что мы оба целы. И машины на ходу. Ну, почти.

Они снова взглянули на покореженную машину: Ярик со знанием дела, а Ксюша трусливым ребёнком из-за его широкой спины. "Ну, не так уж страшно!" - девушка даже попыталась улыбнуться, но получилось похоже на симптом инсульта. "Боже, это просто... Лазарева, только ты так могла!". Она зачесала волосы назад, смахивая их со лба. Паника отступала и грудь раскрывалась, впитывая кислород.

- Страховка, скорее всего, покроет. У меня КАСКО. Так что даже не думай про оплату. Это дело страховых.

Ксюша вздохнула. Посмотрела на Ярика слишком внимательно, с какой-то житейской мудростью даже.

- А если нет? - голос надломился - она знала, что такое могло быть.

- А если не покроет - я сам покрашу. У меня есть знакомый, который за бутылку что хочешь сделает. Ну, почти что хочешь.

Мужчина снова подошёл ближе и ладони опустились на плечи. Большие, дающие тепло и чувство опоры, которого так иногда не хватало.

- Ксюш, - выдохнул Ярик тихо. - Всё хорошо. Серьёзно. Не переживай. Давай лучше доедем до сервиса, оставим твою машину, а потом я займусь своей. И мы... - он запнулся под вопроситульную дугу её брови. - Ну, не знаю. Выпьем кофе? Или чай. Или что-нибудь покрепче. Чтобы отметить нашу вторую встречу. Которая случилась из-за того, что я не умею крепить тросы.

- Кофе, - прохрипела Ксюша, хотя мечтала как минимум о вине.

В сервисе их встретили без особой радости. Вздохнули, поцокали, пытались спихнуть работы на завтра, желательно на обед, но Ярик умел быть убедительным. "Волшебник, блин!" - усмехнулась Ксюша, понимая, что "магия", оказывается, действовала не только на неё.

- Ну что, - поинтересовался мужчина, когда машину загнали в сервис и двери перед носом закрыли, загораясь табличкой "закрыто". - Пойдём? Подвести тебя до дома тогда? Обещаю, без приключений. Можем по дороге заехать и взять кофе.

Лазарева кивнула, закутываясь в кожанку как в халат - крест накрест.

- Не хочешь потом бросить машину и прогуляться по набережной? Я сейчас мечтаю об "Отвертке". Из банки, химозной, отвратительной как в нашей юности, - она улыбнулась, сморщив нос. - Составишь компанию? А то пить одной попахивает алкоголизком. Да и...надо обмыть мою первую аварию.