В тот день дом Юсуповых стоял особенно пустым, словно его нарочно выстудили изнутри, чтобы не мешать чужим решениям. Родители уехали, прислуга ступала мягче обычного, и даже часы в гостиной тикали не столько громко, сколько нагло, как человек, которому можно всё, потому что он здесь старше всех. За окнами Петербург держался на сером свете, на влажном снежном крошеве и на том особом январском ветре, который умеет залезать под воротник без всякого приглашения, будто тоже считал себя членом семьи.

Николай сначала не придал значения: какие-то сборы, какие-то вещи, какие-то передвижения, но в этом доме даже тишина имела уши. А Николай, к несчастью, был не из тех, кто верил в "просто так". После Рождества "просто так" в их жизни стало выглядеть как дурная шутка, которой не хотелось смеяться.

Он вышел из своих покоев не спеша, в халате, который на нём смотрелся не домашним, а демонстративно ленивым, как у человека, имеющего право не торопиться даже к собственной драме. Волосы были убраны небрежно, но это была та небрежность, на которую у бедных людей не хватало ни времени, ни зеркал. В коридоре пахло воском, свежей полировкой и чем-то металлическим, не то от камина, не то от нервов. Николай на секунду задержался у перил, будто бы просто прислушивался к дому, а не к брату, и улыбнулся привычной улыбкой, которую в обществе принимали за лёгкость, а в семье знали как способ держать в зубах собственную тревогу, чтобы она не вырвалась.

Феликс собирался. Это было видно по мелочам, из которых у Николая всегда складывалась правда: не по словам и не по планам, а по неправильным движениям. Николай подошёл ближе, ровно настолько, чтобы его присутствие стало фактом, от которого уже не отвертишься, и облокотился плечом о косяк, будто бы просто наблюдал за комедией, а не сторожил выход.

- Ты куда это так собрался? - спросил он голосом ровным, почти ленивым, с той ноткой светского поддразнивания, которая обычно спасала их от любых неловкостей.

Слова были небрежные, но Николай слишком хорошо знал собственные интонации: лёгкость в них стояла отдельно.

Он посмотрел не на лицо брата, а на руки, потому что руки выдавали больше: спешку, напряжение, то странное сочетание точности и дрожи, которое появлялось у человека, когда он одновременно хотел уйти и чтобы его остановили. Николай не сделал шага вперёд, не перекрыл дорогу прямо, не позволил себе грубости. Он выбрал другой способ, старший, проверенный: стать препятствием не телом, а разговором. Виться вокруг, как будто просто скучал и хотел компании, как будто дом без родителей вдруг превратился в место, где всё можно, и он, Николай, был первым, кто решил этим воспользоваться.

- Неужели снова к Татьяне Алексеевне, наш маленький донжуан?

Воздух между ними всё равно будто сгустился, вспомнив ремень, крик, резкую тень отца в дверном проёме, и тот короткий миг, когда Николай понял, что в доме может быть больно так, как раньше никогда не было. В Николае с тех пор жила новая привычка: считать шаги брата, как считывают дорожные знаки перед поворотом, который обещает беду.

Николай оттолкнулся от косяка, прошёлся по передней, будто бы просто искал табакерку, хотя табакерка была при нём. Пальцы на секунду задержались на серебре, погладили крышку без нужды, так, как гладят вещь, чтобы не выдать, что хочется схватить человека. Он бросил взгляд на часы, нарочно, демонстративно, как делают в обществе. Потом вернул взгляд обратно, прищурился, и улыбка стала острее.

- Слушай, я же не мать и не пристав, - сказал он уже мягче, дружески. - Мне не нужно расписание твоих визитов и переписка с привратником. Ты же знаешь, что можешь рассказать мне абсолютно всё.

Он подошёл ближе и остановился у столика с перчатками. В этой дистанции было всё: уважение к брату и попытка удержать его от очередного безрассудства. Николай наклонился, взял с подноса перчатку, которая лежала неаккуратно, и осторожно расправил её, как будто приводил в порядок не кожу, а ситуацию. В его движениях было что-то почти ласковое, но он прикрыл это привычной манерностью.

- Я вообще-то рассчитывал, что сегодня мы будем вести себя, как приличные люди, - заметил он, бросая фразу легко, почти как о погоде. - Родителей нет. Дом наш. Можно устроить маленький заговор против скуки. Сыграть в карты. Поужинать нормально, а не на бегу, как ты любишь. Ты мог бы, в конце концов, даже… - он поднял глаза, и в этой паузе было много несказанного. - Не знаю... провести со мной время? Как мы делали раньше. Ты теперь постоянно где-то не со мной.

Николай сделал вид, что оглядывается по сторонам, и это было почти смешно, потому что он оглядывался не на предметы, а на следы: что вынесли, что спрятали, что отвезли. Он, Николай, к своему раздражению, тоже стал человеком, который ищет улики в собственном доме. Чудесное взросление, спасибо, Господи.

- Ты же не врёшь мне, правда? Ты бы рассказа о чём-то серьёзном, если бы поехал не к Татьяне?

Он опять попытался вернуть лёгкость, потому что лёгкость была их общим спасательным кругом, и если перестать шутить, можно было утонуть в серьёзности. Николай чуть поднял брови, словно сейчас скажет что-то дерзкое и неприличное, и сказал почти небрежно:

- Я, разумеется, скажу, что желаю тебе удачи и чтобы ты не возвращался слишком счастливым, иначе мне придётся завидовать. Но если ты едешь куда-то ещё… - он не договорил, и это повисло как тонкая нить. - Тогда скажи хотя бы мне, куда. Не потому что я хочу контролировать. Потому что после Рождества у меня отвратительная привычка представлять худшее.

Он отвернулся на секунду, будто бы проверял, закрыта ли форточка, хотя форточка была закрыта. Это было сделано только ради того, чтобы проглотить то, что подступало к горлу, и не дать этому стать театром. Потом он снова повернулся, и голос стал чуть ниже, почти интимным, без фамильярности, но с тем странным братским правом, которое не требовало доказательств.

- Ты вернёшься домой сегодня? Если нет, то я буду знать, где ты. Чтобы не бегать по городу, как идиот, и не поднимать людей, которых лучше не поднимать. - Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. - Я умею быть приятным собеседником. Но ещё я умею делать глупости из любви. Не провоцируй, мне и так хватает поводов.

Снаружи по стеклу ударила снежная крупа, и звук получился такой, будто кто-то мелко стучал ногтями по хрусталю. В передней горела лампа, отбрасывая на стену мягкий свет, но Николай видел не свет. Он видел, как брат снова исчезает у него из-под пальцев, как между ними растёт эта новая, непрошеная стена, и как он, Николай, вынужден теперь не только шутить и жить красиво, но ещё и сторожить, и угадывать, и держать дом в руках. Он стоял ровно, с аристократической расслабленностью, которая была почти издевательством над его собственным сердцем, и всё же в этой позе было одно честное движение: он не уходил с прохода. Не давил. Не хватал. Просто оставался рядом, так близко, чтобы брату было трудно сделать вид, что в доме никого нет.

- Я просто не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

Он улыбнулся снова, вытащив из себя эту улыбку как последний приличный жест, и протянул перчатку, которую расправил, словно предлагал не вещь, а компромисс: возможность ответить, возможность пошутить, возможность не разбивать их пополам ещё раз.

- И мне тебя не хватает.

Дни после Рождества летели удивительно быстро. Никто не вспоминал о побеге, родители прибывали в отъездной суете и дом на Мойке исполнял свою привычную мелодию из шагов слуг, недовольного говора отца и бряканье чашек о блюдца, когда Зинаида принималась пить чай. Всё было обычным. Всё и вся. По крайней мере, видимость делали именно такую.

Феликс ощущал себя загнанным в угол зверем. Весь дерганный он всё чаще бросал взгляд на календарь и чем ближе становилась дата, обведенная красным, тем надрывней становился его нежный голосок. Каждый шелест, каждый стук, любой вопрос: заставляли дёргаться Юсупова и судорожно искать причину своему странному поведению.

"Может, всё отменить? Соврать, что я занемог!" - думал он, когда просыпался в холодном поту среди ночи. Юноша даже пару подскакивал с постели к письменному столу и в темноте шуршали страницы, вспыхивала свеча.

Перо застыло над листом и пару капель чернил оставило на пожелтевшей поверхности отвратительные кляксы. Голова шумела и в этом хаосе отчетливо слышались слова: "Это твой шанс! Шанс стать упырем, получить власть, достаток!".

Листок снежным комом полетел в ведро. На стол улегся новый и появились первые нервные строчки: "Дмитрий Александрович...". В ушах зазвенело и внутренний голос направил, унимая мелкую дрожь пальцев: "Там будет Татьяна. Вы будете близки".

Недописанное письмо превратилось в пепел, а мысль закрепилась в голове. Она позволяла дышать полной грудью, не шарахаться слуг и просто жить, пока числа медленно приближались к заветной дате.

- Ты куда это так собрался?

Появление Николая настигло вросплох. Феликс вздрогнул и тут же вытянулся по стойке смирео. Снова напоминал натянутую струну, готовую лопнуть от напряжения в любую секунду.

- Господи, - прохрипел Юсупов. - Нельзя, нельзя так подкрадываться!

Феликс продолжил складывать вещи обратно в дорожную сумку, надеясь, что Николай сейчас же уйдёт, но брат оставался на месте, выжигая дыру в затылке своим требовательным взглядом.

- Неужели снова к Татьяне Алексеевне, наш маленький донжуан?

Феликс сглотнул и тут же рассмеялся, но голос выдавал в нём дрожание.

- Разве я не говорил? Совсем вылетело из головы.

Николай прошёлся по комнате и оказался прямо перед Феликсом. Тот ощутил себя загнанным в угол и едва не сделал шаг к отступлению.

- Слушай, я же не мать и не пристав, - продолжил брат.

Юсупов усмехнулся. Сейчас Николай звучал и как тот, и другой.

- Мне не нужно расписание твоих визитов и переписка с привратником. Ты же знаешь, что можешь рассказать мне абсолютно всё.

Феликс напрягся, словно Николай задел в нём не тот аккорд. Посмотрел на брата внимательно, даже слишком и в мыслях проскочило: "Поверь, к такому ты ещё не готов."

- Я и так честен с тобой, - улыбнулся Феликс. - Разве могут быть сомнения?

Николай оказался ещё ближе и напряжение затрещало между ними, хотя раньше такого не было. "Это просто волнение!" - утешил себя Юсупов, не желая признаваться, что стал эгоистом уже давно.

- Я вообще-то рассчитывал, что сегодня мы будем вести себя, как приличные люди, - сказал Коля. - Родителей нет. Дом наш. Можно устроить маленький заговор против скуки. Сыграть в карты. Поужинать нормально, а не на бегу, как ты любишь. Ты мог бы, в конце концов, даже… Не знаю... провести со мной время? Как мы делали раньше. Ты теперь постоянно где-то не со мной.

Брови Феликса вопросительно дрогнули, а внутри заворочался мерзкий червяк, которого Юсупов старался душить, но не всегда получалось. "Что-то ты не думал обо мне, когда сбегал к своей Поличке!" - мысль прозвучала отвратительно, почти плевком.

- Брось, - протянул Феликс. - Что за вздор?

Он продолжил складывать вещи дальше, надеясь, что Николаю надоест и он уйдёт. Не потому, что ему были не рады здесь, а потому, что вопросы заставляли нервничать, обливаться потом, от которого одежда прилипала к телу и воздух становился кислым от запаха.

- Ты же не врёшь мне, правда? Ты бы рассказа о чём-то серьёзном, если бы поехал не к Татьяне? - спросил Николай и в голосе послышалась серьёзность, за которой пряталась обыкновенная забота и переживание. - Я, разумеется, скажу, что желаю тебе удачи и чтобы ты не возвращался слишком счастливым, иначе мне придётся завидовать. Но если ты едешь куда-то ещё… Тогда скажи хотя бы мне, куда. Не потому что я хочу контролировать. Потому что после Рождества у меня отвратительная привычка представлять худшее.

Вещь легла в сумку слишком грубо. Феликс вновь посмотрела на Николая и где-то в глубине мелькнуло раздражение. "Я маленький по-твоему?"

- Я еду к Татьяне. Больше никуда.

Ложь далась легко, но легла внутри неприятным колючим осадком.

- Ты вернёшься домой сегодня? Если нет, то я буду знать, где ты. Чтобы не бегать по городу, как идиот, и не поднимать людей, которых лучше не поднимать. Я умею быть приятным собеседником. Но ещё я умею делать глупости из любви. Не провоцируй, мне и так хватает поводов.

Феликс усмехнулся слишком мягко, слишком непринужденно.

- Не ждите. Со мной всё будет хорошо. Иначе не может, просто не может.

На последних словах голос стал тише, когда Юсупов посмотрел за окно, где кружился снег и стучал по стеклу ледянными брызгами.

- Я просто не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. И мне тебя не хватает.

Последнее от Николая звучало сродни признанию в любви и сердце подпрыгнуло, ударилось в грудной клетке и Феликс почувствовал это как удар ножом.

- Давно ты стал таким сентиментальным? - хохотнул юноша. - Я вернусь и мы проведём с тобой день. Нет, два-три! Да хоть всю неделю, пока не приедут родители!

Он обещал, но до конца не был уверен, что сдержит слова.

Ксюша улыбнулась, уже привычно сморщив нос, и Яр поймал этот жест резко. Внутри у него отозвалось сразу, телом, без слов: под рёбрами стало легче, как будто там разжали тугой ремень, а вместе с облегчением поднялась тихая, почти мальчишеская радость. Уголок рта дёрнулся сам собой, и он на секунду позволил этому дёрганью стать улыбкой, не широкой, не нарочитой, а короткой, своей, той самой, которая появляется, когда рядом человек, с которым когда-то было проще дышать. Он не сказал ничего, только чуть приподнял бровь, будто отмечая: вот, это ты, и вот, это всё ещё работает, и одновременно с этим в груди кольнуло неловко, потому что взрослому человеку не положено так реагировать на чужую улыбку, но тело, как обычно, было плевать.

Они шли неторопливо, позволяя майскому вечеру и воздуху ложиться между ними, и Яр чувствовал, как этот воздух делает своё дело, распускает напряжение по капле, как тёплая вода распускает в пальцах замёрзшую ладонь. Май пах пыльцой и молодой листвой, чьей-то поздней кухней из открытого окна, нагретым асфальтом и той самой неуловимой близостью лета, от которой в школьные годы внутри всегда возникало ощущение: ещё чуть-чуть и каникулы, и можно быть живым без объяснений.

Он шёл рядом так, чтобы не задавать темп, не вести и не подталкивать, но и не отставать, оставляя ей возможность то приблизиться на шаг, то сохранить свою привычную дистанцию. Плечи у него сами собой держались ровно, шаг стал мягче, свободнее.

Ксюша кивнула и без колебаний свернула направо, и Яр позволил ей увлечь себя за собой с той лёгкостью, с какой позволяют вести в танце. Он на мгновение задержал взгляд на её профиле - на решительной линии подбородка, на влажном блеске губ, сжатых в полу-улыбке. Эта внезапная, спокойная властность уколола его где-то под рёбрами тёплым, почти щемящим узнаванием: вот она, та самая Ксюша, которая может колебаться, но если уж выбирает направление - делает это без оглядки, с тихой, неоспоримой силой. Он сделал шаг чуть шире, подстраиваясь под её ритм, чтобы их плечи почти соприкоснулись, и в этом движении было куда больше голого желания быть на её волне, чем он готов был бы озвучить даже самому себе.

- На улице Хомякова. Дом рядом с той детской площадкой, помнишь?

У Яра внутри словно что-то громыхнуло, и этот звук оказался громче всего. Он почти не остановился, но шаг у него сбился на долю секунды, настолько незаметно для чужого глаза, что заметить могло только его тело. Площадка всплыла мгновенно: холод металла на ладони, скрип качелей, запах пыли и зелени, и тот первый поцелуй, который потом десять лет жил не как романтика, а как факт, выгравированный где-то под кожей. У него пересохло во рту, и он невольно провёл языком по губам, словно проверяя, что он всё ещё здесь, в мае, в настоящем, а не там, где всё было проще. Он повернул голову к ней, но не поймал взгляд сразу, потому что на секунду испугался собственной реакции, и вместо этого посмотрел вперёд, на дорогу, делая вид, что просто ориентируется.

- Помню, - сказал он наконец негромко, и слово вышло слишком тихим, почти осторожным, будто он боялся разбудить то, что уже поднялось.

Потом он добавил суховатую, спасательную улыбку, которая была ему нужна, чтобы не утонуть в этой площадке с головой:

- Я помню даже, где там доски скрипели.

Он не сказал "помню нас", не сказал "помню тебя тогда". Он просто оставил "помню" как мост, по которому она могла пройти, если захочет, и почувствовал, как в груди стучит чуть сильнее, чем надо для спокойной прогулки.

Ксюша тоже почти остановилась, и её взгляд неотрывно наблюдал за ним, впитывая реакцию на то, что прошлое недолговечно, и Яр ощутил это наблюдение почти кожей. Ему стало одновременно тепло и неловко: как будто его читают вслух, а он привык, что его никто не читает. Он не отступил, не спрятался, но и не подался навстречу. Просто выдержал паузу, глядя не на неё прямо, а чуть в сторону, на линию деревьев, и в этом было его внутреннее усилие удержаться взрослым, не дать воспоминанию вылезти на лицо полностью. Только пальцы на секунду сжались в кармане и тут же разжались, выдавая то, что он предпочёл бы оставить внутри.

Лазарева тихо рассмеялась, и этот смех, короткий и негромкий, снова вернул воздух, снова дал им возможность не застрять в месте, которое внезапно стало слишком важным. Яр ответил на этот смех выдохом и тонкой улыбкой, почти благодарной: спасибо, что не делаешь это тяжёлым, будто прочитал он в этом смехе.

- Не только экскаватор, но и желание построить здесь новый спортивный комплекс. Говорят, что с бассейном будет.

Яр повернул голову к пустырю и чуть прищурился, как будто мог увидеть в этом воздухе будущие стены. Внутри у него поднялась странная, взрослая злость на то, как легко мир сносит места, которые для тебя были целыми эпохами, и эта злость сразу нашла выход в иронии, потому что иначе она стала бы слишком заметной.

- С бассейном, - повторил он сухо, как будто это было самое абсурдное слово в их разговоре. - Конечно. Чтобы окончательно добить легенду.

Он посмотрел на неё и добавил, чуть мягче, уже не про комплекс, а про них:

- Мы туда ходили за страхом и дурью, а теперь там будут ходить со справкой за абонементом. Вот это, конечно, взрослая жизнь.

Ксюша фыркнула. У Яра в груди опять кольнуло. Не больно, но неприятно, как от маленького острого камня в ботинке, который сначала можно игнорировать, а потом он начинает напоминать о себе каждым шагом. Он не показал этого лицом, только улыбка стала тоньше, а взгляд внимательнее. Ему хотелось сказать что-то, что её успокоит, но он понимал, что любые слова об этом сейчас будут звучать как оправдание или как просьба, и поэтому он выбрал молчание, наполненное присутствием: спокойным шагом, ровным темпом, лёгкой готовностью подстроиться.

- Это ты считал себя бессмертным, я туда пошла только из-за тебя.

Яр на секунду даже чуть рассмеялся, не громко, но честно, потому что попала. Он ощутил, как у него в плечах что-то отпустило: вот оно, их старое, привычное, где она может рубануть правду, а он не разваливается. Яр встал внутри себя как вкопанный, хотя ноги продолжали идти. Его словно на секунду ударило в солнечное сплетение тёплой волной: и неловкость, и благодарность, и то самое тяжёлое человеческое чувство, когда понимаешь, что ты был для кого-то причиной. Он не стал делать из этого сцену, не стал говорить "прости" или "зачем", но взгляд у него потемнел мягко, стал серьёзнее, и он повернулся к ней чуть ближе корпусом, как будто хотел быть честнее хотя бы телом.

- Я знаю, - сказал он тихо, и эта фраза вышла почти слишком честной.

Потом он тут же спас её привычным юмором, чтобы не оставить признание висеть:

- Поэтому я и говорю: мы были бессмертные. Ты из-за меня, я из-за собственной тупости. Сильная команда.

После пустыря пошёл тот самый крытый спортивный комплекс с двумя большими аренами, и Яр на него посмотрел не без удивления, как смотрят на человека, который вырос и стал другим, хотя ты помнишь его в школьной форме. Ксюша одобрительно кивнула, будто хвалила ученика за правильно рассказанное правило. Ему это понравилось. Понравилось настолько, что он слегка наклонил голову, признавая её "молодец", и в глазах мелькнуло шутливое: продолжайте, преподаватель.

- Мы сюда с коллегами ходили год назад. Новогодний корпоратив. Было весело.

Яр почувствовал, как внутри у него на секунду поднимается странная ревность к этому слову "коллеги", не яростная, не собственническая, а тихая, человеческая: она живёт, у неё есть жизнь без него, и это нормально, но всё равно немного режет. Он не дал этому выходить наружу, только улыбнулся и чуть приподнял бровь, выбирая лёгкость вместо тяжести.

- Новогодний корпоратив, - повторил он с тем самым тоном, где половина смысла в недосказанности. - И как, вы тоже сбегали, как приличные люди, или честно досидели до "давайте сфоткаемся всей командой"?

Он сделал паузу, оставляя ей возможность ответить, и добавил мягче, чтобы не звучать язвительно:

- "Было весело" у взрослых обычно значит, что никто не умер и не подрался. Уже неплохо.

Лазарева усмехнулась, и Яр отреагировал на её усмешку так, будто получил правильный отклик: вот, ты живая, вот, ты смеёшься, значит, не зря я тут стараюсь быть нормальным человеком, а не каменной статуей. Он усмехнулся в ответ, коротко, и взгляд снова стал тёплым, почти ясным.

Они вышли к ещё одному пустырю. Бывший парк аттракционов. Ржавый забор, стоящий уже года три, выглядел как грустная подпись под старой фотографией, и Яр почувствовал, как у него внутри медленно оседает что-то тяжёлое. Он видел, как это место стало для неё точкой, куда она приходила, когда было плохо, и эта мысль пришла сама собой, без слов, по тому, как она остановилась, по тому, как кивнула с печалью. Он тоже кивнул, почти синхронно, и в этом кивке было редкое сочувствие без жалости: понимаю, не спрашиваю, не лезу.

- Было.

Он вдохнул глубже, как будто хотел втянуть в себя этот май, чтобы не дать ему стать тяжелее, чем он должен быть. Подбородок у него чуть напрягся, и он на секунду отвёл взгляд к забору, к ржавчине, к траве, которая упрямо лезла сквозь землю, как будто говорила: всё равно будет жить. Он хотел сказать что-то простое, вроде "жаль", но остановился, потому что это звучало бы плоско. Вместо этого он сказал иначе, через привычную иронию, мягкую, не режущую.

- Забор стоит и прямо говорит: "Всё, праздник закончился".

Ксюша горько усмехнулась, и эта усмешка ударила его сильнее, чем он ожидал. Он ощутил, как у него в груди поднимается то самое желание сделать шаг ближе, накрыть её это горькое чем-то тёплым, хотя бы фразой, хотя бы шуткой, хотя бы присутствием. Он не коснулся, не потянулся, но чуть повернулся к ней корпусом, делая своё "я рядом" видимым.

- Я помню. Разве я могу забыть свой единственный выпускной? У меня и платье осталось, - она выдавила из себя улыбку. - Я тогда его об забор всё таки порвала.

Яр сначала улыбнулся, потому что это было так узнаваемо, так по-человечески, что боль не успела стать главной. В памяти вспыхнуло это платье, этот бег, эта суета, этот смех на вдохе, когда кажется, что вы делаете что-то страшно взрослое, хотя на самом деле просто сбегаете от скуки и обязательных фотографий. Потом улыбка у него потяжелела, стала мягче, и он посмотрел на неё так, будто хотел сказать: мне важно, что ты помнишь не только красивое, но и смешное, и нелепое, и своё, настоящее.

- Ты, конечно, героиня, - сказал он негромко, и в голосе была лёгкая насмешка, но без колкости. - Единственный выпускной, единственное платье, единственный забор, который вошёл в историю.

Он выдержал паузу, чтобы дать ей пространство на ответ, и добавил тише, почти доверительно, потому что не смог удержаться:

- Я тогда думал, ты меня убьёшь.

Он улыбнулся уголком рта, и в этой улыбке было то самое человеческое тепло, которого ты просила: радость от того, что они могут стоять у ржавого забора и говорить об этом без трагедии, ностальгия, которая не душит, и тихая тяга к ней, спрятанная под шуткой, но заметная по тому, как он не торопится увести её отсюда.

Парк молчал по-своему, этим взрослым молчанием пустырей, где раньше гремела музыка и щёлкали автоматы с игрушками, и от этого Яру хотелось говорить громче, будто словами можно было вернуть в воздух хоть часть того шума.

Он стоял у ржавого забора, слушал, как Ксюша произнесла про платье, и в голове у него всё уже ехало не по прямой, а по старой, упрямой колее: выпускной, свет, запах лака для волос, чужие духи, влажный майский вечер, от которого в груди было тесно и радостно, потому что они выпустились из школы, и одновременно страшно, потому что непонятно, что дальше. Он поймал себя на том, что смотрит не на железо и траву, а куда-то сквозь них, будто в пустыре ещё можно было разглядеть силуэты аттракционов, колесо, которое на фоне неба казалось огромным, и их тогдашних, слишком живых и слишком уверенных, что им всё сойдёт с рук.

Он говорил не сразу. Сначала задержал дыхание, как будто проверял, не станет ли от воспоминания слишком много, не вырвется ли что-то лишнее, чего он не хотел бы отдавать вслух. Потом всё-таки выдохнул, и вместе с выдохом пошла речь, удивительно ровная, будто он не вскрывал себя. В голосе у него звучала мягкая ирония, но под ней проступало то тёплое, человеческое, что он обычно держал глубже.

- Слушай, - произнёс он негромко, и взгляд его снова скользнул к тому месту, где в памяти стояло колесо. - Я же помню этот выпускной так, будто он был… ну, не вчера, но позавчера точно.

Он усмехнулся, коротко, и плечи у него чуть расслабились, как у человека, который наконец разрешил себе говорить о том, что давно лежит внутри и не требует объяснений. Он просто вытянул из памяти первые живые детали: тесный актовый зал или кафе, где всё было слишком громко, взрослые лица учителей, которые пытались выглядеть растроганными, и одноклассники, которые делали вид, что им всё равно, но постоянно поправляли одежду и искали взглядом, кто на кого смотрит. Он помнил, как воздух внутри помещения был густой от лака для волос и горячих ламп, как музыка давила на уши, как все смеялись чуть громче нормы, потому что так было легче не думать, что завтра уже не будет школы.

- Там же всё было такое… - продолжил он, подбирая слово не красивое, а точное, и на секунду прикусил губу, будто удерживая себя от лишнего. - Липкое. В прямом смысле. Руки липли от этих дурацких бокалов, столы липли от сока, пол лип, потому что кто-то что-то пролил.

Он бросил на Ксюшу быстрый взгляд, проверяя, не душит ли её эта память, и в этом взгляде было приглашение: если хочешь, перебей, если хочешь, смейся, если хочешь, добавь своё. Но он не остановился, потому что внутри уже раскручивался тот момент, к которому он всё равно пришёл бы. И чем ближе он к нему подходил, тем тише становился голос, не драматически, а естественно, как будто он подходил к воде и не хотел спугнуть отражение.

- А потом мы сбежали, - сказал он проще, как факт, который не нуждается в оправданиях. - Причём это же было совершенно идиотское решение. Нормальные люди сбегают от драки, от скуки, от учителей. А мы сбежали… потому что там стало тесно.

Он чуть качнул головой, будто сам себе удивлялся до сих пор.

- Как будто нас кто-то держал, да? Как будто надо было срочно вырваться, иначе… иначе что-то важное пропустим.

Яр помнил, как они шли к колесу, как ночь была не тёмной, а майской, мягкой, с запахом сирени и тёплого асфальта, с редкими голосами, и как сердце у него билось так, будто он не просто гуляет, а делает что-то, что потом будет вспоминать всю жизнь. Он помнил, как она выглядела в этом выпускном наряде, как ткань цеплялась за воздух, как она шла рядом, и в этом было больше смысла, чем во всех школьных тостах. И чем ближе он подходил к главному воспоминанию, тем сильнее тело начинало реагировать, хотя он стоял на месте: ладони теплели, будто в них снова был тот металлический поручень кабинки, в горле пересыхало, а под рёбрами распускалось тихое напряжение, похожее на то, что бывает перед прыжком.

Он не делал из этого признания, но не мог не сказать. Слишком уж честно оно поднялось.

- Я помню кабину, - произнёс он тихо, и на секунду взгляд у него ушёл вверх, будто колесо всё ещё стояло над ними. - Этот… холодный металл, который лип к ладоням. И как всё скрипело так, что казалось: сейчас развалится, и мы улетим к чёрту вместе с выпускным и всем этим взрослым будущим.

Он усмехнулся почти беззвучно, но улыбка не была шуткой. Скорее попыткой удержать себя, потому что дальше шла та часть, где юмор переставал спасать. Яр сделал вдох глубже и на мгновение опустил глаза, будто проверял землю под ногами. Потом снова посмотрел на Ксюшу и не отвёл взгляд сразу, как будто решил: если уж говорить, то честно, без игры в равнодушие.

Он сглотнул, почти незаметно, и ладонь в кармане снова сжалась, потому что тело выдавало больше, чем он хотел.

- Я помню вкус твоих губ. Тёплые. Сладкие от всего этого дурацкого вечера, от напитков, от воздуха. И у меня тогда… - он на секунду замолчал, потому что это было слишком прямолинейно.

Вместо этого он показал: выдохнул медленно, как будто снова переживал тот момент, и плечи его едва заметно опустились.

- У меня тогда будто исчез весь шум. Как будто кто-то выключил музыку и оставил только тебя и этот скрип кабины.

Он не двинулся к ней, не протянул руку, не стал делать из памяти мост в настоящее напрямую, потому что знал, как легко этим мостом ударить по живому. Он просто стоял рядом и позволял воспоминанию быть тем, чем оно было: не просьбой о продолжении, а правдой о прошлом. Но в этой правде, конечно, пряталась его тяга, и она читалась без слов: по тому, как он говорил тише, по тому, как взгляд задерживался дольше нормы, по тому, как он не торопился закончить и съехать на шутку.

- И знаешь, что самое тупое? - добавил он наконец, возвращая в голос чуть больше воздуха, чтобы не задушить момент. - Я тогда думал, что это просто… выпускной. Разовая история. Типа "ну, красиво получилось". А оно, оказывается, застревает. В теле. В памяти. Везде.

Он выдохнул, отвёл взгляд на пустырь, на ржавый забор, будто давал ей пространство не реагировать немедленно, не быть обязанной. И всё равно, даже отвернувшись, он оставался рядом всем своим присутствием, внимательным и тёплым, как майский вечер, который давно должен был закончиться, но упрямо продолжался, потому что им обоим, кажется, было важно ещё немного идти и помнить.

- Ты, конечно, героиня, - отозвался Ярик с насмешкой в голосе.

Ксюшу кольнуло. Да так, что она подняла на мужчину широко распахнутые глаза. Неужели не тронуло? Неужели не оценил, что порвала платье, чтобы побыть с ним на выпускном наедине?

Лазарева усмехнулась, но это вышло грустно. Конечно нет. Тогда у Тихонова в голове была одна только Москва и больше ничего.

- Единственный выпускной, единственное платье, единственный забор, который вошёл в историю.

На языке крутилось чистое, неприкрытое: "Единственный ты" в копилку его перечислений, но Ксюша промолчала. Разве сейчас это важно? Да нет, так же как и порванное платье.

- Я тогда думал, ты меня убьёшь, - признался Ярик и улыбнулся только уголком рта.

Ксюша в ответ пожала плечами, а затем улыбнулась. Искренне, больше не сердясь на подкол.

- За что? - в голосе сквозило удивление, а плечи дернулись, пожимаясь. - Я же сама предложила сюда залезть. Так что порванное платье исключительно на моей совести.

Она замолчала, а затем подхватила шутку, которая вдруг вспыхнула в голове.

- Но если тебе очень совестно, - Лазарева скорчила страдальческую физиономию. - То можешь помочь материально.

Ксюша рассмеялась, явно намекая, что ни в каких деньгах она не нуждалась: ни от Ярика, ни от кого-либо.

Они стояли у ржавого забора и Ксюше всё казалось, что тихий майский ветерок доносил до её слуха знакомый скрип кабинок колеса обозрения, где сидела с любимым мальчиком в последний раз.

- Слушай, я же помню этот выпускной так, будто он был… ну, не вчера, но позавчера точно.

Лазарева в ответ усмехнулась. "Разве такое возможно забыть?" - подумала она и посмотрела на Ярика очень внимательно. И ведь дело было не только в них, а в общем. В том, что в тот вечер и ночь они попрощались с юностью и вступили во взрослую жизнь.

- Там же всё было такое… Липкое. В прямом смысле. Руки липли от этих дурацких бокалов, столы липли от сока, пол лип, потому что кто-то что-то пролил.

Ярик говорил неторопливо и каждое его слово отзывалось в груди. Сразу вспомнились запахи, вкусы, тепло его ладони, которой держал её.

- А потом мы сбежали. Причём это же было совершенно идиотское решение. Нормальные люди сбегают от драки, от скуки, от учителей. А мы сбежали… потому что там стало тесно. Как будто нас кто-то держал, да? Как будто надо было срочно вырваться, иначе… иначе что-то важное пропустим.

Ксюша глянула на него с вопросом. Идиотское? Ей казалось, что тогда это было весело, а на деле...

- Я не жалею, - призналась Лазарева и отвернулась, прекращая смотреть. - Если бы я снова вернулась в тот вечер, то непременно сбежала и пришла сюда, чтобы порвать платье, чтобы...

Она не договорила. Разве могла признаться, что поцеловала бы его снова? Нет-нет. Всё в прошлом - у него своя жизнь, а у неё - своя.

- Я помню кабину. Этот… холодный металл, который лип к ладоням. И как всё скрипело так, что казалось: сейчас развалится, и мы улетим к чёрту вместе с выпускным и всем этим взрослым будущим.

Ярик в очередной раз усмехнулся и этот звук долетел до Ксюши вместе с ветром.

- Я помню вкус твоих губ. Тёплые. Сладкие от всего этого дурацкого вечера, от напитков, от воздуха. И у меня тогда… У меня тогда будто исчез весь шум. Как будто кто-то выключил музыку и оставил только тебя и этот скрип кабины.

Щеки у Лазаревой вспыхнули и по телу прошла стая мурашек. Крупных, будто стало невыносимо холодно. В голове зашумело и снова послышался их счастливый смех из прошлого.

- И знаешь, что самое тупое? Я тогда думал, что это просто… выпускной. Разовая история. Типа "ну, красиво получилось". А оно, оказывается, застревает. В теле. В памяти. Везде.

Лазарева тряхнула головой, отгоняя новождение.

- Правду говорят, что встречи выпускников до ужаса тоскливые, - заметила она тихим голосом. - Пойдём. Холодно уже.

Ксюша первой шагнула на тропинку, петляющую вдоль старого забора, за которым была пыль.

Мурат сделал к директору шаг - не резкий, не угрожающий внешне, но именно такой, после которого пространство в комнате вдруг сжимается, будто стены медленно пододвигаются ближе. Со стороны это напоминало хищника, который не бросается сразу, а терпеливо загоняет добычу, отсекая пути к отступлению, заставляя метаться взглядом и путаться в словах. Артём уловил этот момент кожей: ещё секунда - и разговор перестанет быть формальным, превратится в давление, от которого не отмахнёшься ни должностью, ни кабинетом.

- Первый раз слышите? О чем? О том, что она была вашей сотрудницей? Или о том, что она не вышла на работу сегодня? Не находите странным? У вас работники не работают, а вы даже не в курсе почему.

Он сделал ещё полшага, сокращая дистанцию, и директору пришлось непроизвольно откинуться назад, будто за спиной у него вдруг не осталось стула.

- Рассказывайте. Я ведь обещал, что вернусь.

Он опустил ладони на стол по обе стороны от директора, и дерево жалобно скрипнуло под нажимом. Теперь они оказались слишком близко друг к другу, на расстоянии, где уже не спрячешься за интонацией или формулировками. Взгляд Бурматаева был острым, режущим, таким, каким смотрят не на лицо, а глубже, будто пытаются заглянуть под кожу и вытащить оттуда всё лишнее. Артём видел, как директор начал дышать чаще, как жилка на виске забилась быстрее, и понимал: этот человек уже не контролирует разговор, он только реагирует.

Директор сорвался. Это было видно сразу: голос взлетел на октаву выше, жесты стали резкими, беспорядочными, как у человека, который пытается одновременно оправдаться, напасть и уйти от удара.

- Да у неё выходной сегодня! - почти выкрикнул он, поднимая руки, словно отталкивая невидимую угрозу. - Говорила, к друзьям отдыхать поедет! Откуда мне было знать?!

Он задышал ртом, на лбу снова выступил пот, и слова посыпались быстрее, чем он успевал их осмысливать.

- Мало ли… - продолжал он, уже сбиваясь. - Может, она… она владела какой-то важной информацией! По тому убийству! Вот маньяк её и… - он осёкся, сглотнул, - …и прирезал. Я-то тут при чём?

Последняя фраза прозвучала почти жалобно, с тем надрывом, который вырывается у людей, внезапно оказавшихся слишком близко к чужой смерти. Мурат не отстранился и не отступил, лишь смотрел на него всё тем же холодным, внимательным взглядом, словно отмечал каждую оговорку, каждое лишнее слово. И в этой паузе, повисшей между ними, Артём отчётливо понял: директор сказал больше, чем собирался.

Директор сорвался быстро, будто Мурат своим давлением перерезал внутри мужчины нить, удерживающую от безрассудных фраз и действий. Голос взлетел, стал визгливым, оглущающим следователей. Дыхание участилось и Бурматаев мог почувствовать, что директор ел сегодня на завтрак.

- Да у неё выходной сегодня! - выпалил мужчина. - Говорила, к друзьям отдыхать поедет! Откуда мне было знать?!

Голос дрожал и напоминал оправдания человека, который хотел прикрыть свою задницу. "Не видел!", "Не знал!", "Не обращал внимание!" - так звучали их фразы, будто копирку.

- Мало ли… Может, она… она владела какой-то важной информацией! По тому убийству! Вот маньяк её и… - мужчина осекся, сглотнул, словно представил труп. - …и прирезал. Я-то тут при чём?

Мурат прищурился.

- Вы? Может быть и ни при чем, но по первой вашей сотруднице вы информацию утаили. А теперь у нас второй труп и пути снова привели на ваш завод.

Ладонь хлопнула по столу, явно выражая угрозу, что исходила от Бурматаева, но которую он старательно держал на поводке.

- Нам нужно знать всё. Имена друзей, что могла знать Оксана по тому делу. И если вы нам не скажите, то найдите человека, который знает, это понятно? Сомневаюсь, что она ни с кем не общалась на вашем заводе.

Козлов кивнул. Алиса заметила, как он тут же закинул кусок шоколада в рот и начал жевать с таким наслаждением, будто это был не дешёвый плиточный шоколад из магазина, а какой-то трофей. Он разгрыз, зачавкал, смакуя каждый грамм. Она сдержалась. Вместо этого её губы дрогнули, будто улыбка пыталась пробиться, и Алиса спрятала её, глотнув лимонада. Пузырьки ударили в нос, щекотно, и это помогло не уколоть его словом.

- Слушай, я вот спросить хотел.

Алиса, увлечённая экраном, где Хильда в очередной раз бросала вызов всему приличному миру, не сразу повернула голову. Она досмотрела сцену до конца, будто это была не мелодрама, а жизненно важный документ, и только потом перевела взгляд на Костю. В этом взгляде было чуть раздражения, чуть любопытства и очень много терпения.

- Спрашивай, - сказала она спокойно, и в голосе прозвучала едва заметная насмешка. - Только не чавкай.

Пальцы у него остервенело зашкрябали затылок, пока он подбирал слова. Алиса заметила этот жест и почувствовала странную нежность, которую тут же затоптала. Он чесался так, будто мозг у него реально скрипел от усилия: сформулировать вопрос без нападок, без готового ответа. Ей это понравилось. Ей понравилось слишком сильно, поэтому она снова уставилась на экран, чтобы не смотреть на него и не выдавать себя.

- У меня мать тоже подобную херотень смотрит...вот. А че вы в этом находите ваще? Ну типо...это ж не с вами происходит, ну.

Слова "херотень" Алиса пропустила мимо, как пропускают мимо комара: раздражает, но привычно. А вот "не с вами происходит" зацепило. Она медленно повернулась к нему, теперь уже полностью, и на секунду в её лице мелькнуло то самое серьёзное выражение, которое он уже успел заметить раньше: не суровое, а внимательное, как будто она сейчас решала, стоит ли ему объяснять.

Она не ответила сразу. Алиса взяла кусочек шоколада, но не съела, просто покрутила между пальцами, чувствуя, как он мягко подтаивает. Внутри у неё всплыло всё: пустой дом до марта, стук в дверь, чужие взгляды, деревенская липкая правда. И ещё всплыло другое, почти смешное: сериал как спасательный круг, где можно смотреть на чужую жизнь и на минуту перестать быть героиней чужих сплетен.

- В том и дело, - сказала Алиса наконец, голосом ровным, без пафоса. - Что не с нами.

Она подняла бровь, будто это очевидно, и только потом добавила, чуть тише, уже честнее, но всё равно с лёгкой колкостью, чтобы не выглядеть сентиментальной:

- Тут у тебя каждый день происходит что-то, что ты не заказывал. А там… там можно посмотреть, как кто-то делает выбор. Пусть и глупый. Пусть и красивый.

Алиса на секунду задержала взгляд на экране, где Хильда снова упрямо улыбалась в лицо тем, кто считал её позором. Эта улыбка резанула Алису по нервам почти приятно: как будто она сама на секунду могла так улыбнуться и не оглядываться.

- И ещё, - продолжила она и наконец съела шоколад, медленно, будто растягивала вкус, - когда ты смотришь, ты как будто… отдыхаешь от себя. От своей роли. От того, кем тебя все назначили.

Она сказала это так, будто это общая философия про кино, но сама знала, что говорит про себя. Алиса тут же почувствовала, что открылась чуть больше, чем хотела, и поспешила прикрыться иронией. Повернула голову к нему, прищурилась.

- А ты чего думал? Мы тут сидим и учимся, как правильно в бордель сбегать? - фыркнула она. - Это просто… приятно. И смешно иногда. И, - она кивнула в сторону экрана, - у неё яйца есть.

Она сделала глоток лимонада и на секунду замолчала, потому что в этой паузе ей стало ясно: ей приятно, что он спрашивает. Не высмеивает, не презирает, а спрашивает. Алиса не хотела признавать это даже мысленно, но тело выдавало: плечи чуть расслабились, челюсть перестала быть каменной.

- Если совсем коротко, - добавила она уже спокойнее, не глядя на него прямо, чтобы не стало слишком личным, - это как окно.

Алиса вернулась взглядом к телевизору, но теперь краем глаза всё равно следила за ним, как будто ждала следующего вопроса или следующей глупости. И в этом ожидании было странное, тихое удовольствие: вечер, который должен был быть пустым и страшным, вдруг оказался занятым кем-то живым.

- А ты вот... своей жизнью доволен?

Алиса не ответила сразу. Потянулась за куском шоколада и только потом повернула голову. Смотрела несколько мгновений и впервые не хмурилась, а только думала, дергала за нити внутри себя.

- В том и дело, - сказала она на выдохе. - Что не с нами.

Девчонка замолчала на миг, а затем продолжила, приподняв бровь и уголок рта в кривой почти насмешливой улыбкой. Во взгляде так и читалось: "Ты что, совсем дурачок?".

- Тут у тебя каждый день происходит что-то, что ты не заказывал. А там… там можно посмотреть, как кто-то делает выбор. Пусть и глупый. Пусть и красивый.

Костя хотел воскликнуть: "Глупость! Ты смотришь чужую жизнь на экране, пока твоя проходит мимо, твой выбор делает кто-то другой!", но не смог. В голове стрельнуло: "А есть ли у вас он - этот выбор? Вот что ты, Козлов, последний раз выбирал?". Глаза хлопнуло бестолково и в мыслях прошуршало единственное слово "ничего".

Выбора не было. Создавалась иллюзия на него, когда продавец на рынке выкладывал на полку две джинсовки и спрашивал: "Какая нравится?". Звучало почти как: "Будешь носить ту, что у Петьки? Или ту, которая Колька из дома напротив неделю назад выкинул?". Еда у всех одинаковая, учебники одинаковые, даже девчонки...девчонок делили между друзьями, будто яблоко жрали одно на десятерых.

На экране же - выбор. Захотела, сбежала в бордель. Не захотела, ну и не вышла замуж за Хулио или как там его? Каждый день приключения, ссоры, любовь, не то что реальный день сурка.

- И ещё, - продолжила Алиса. - Когда ты смотришь, ты как будто… отдыхаешь от себя. От своей роли. От того, кем тебя все назначили.

Девчонка вдруг прищурилась и взгляд её в очередной раз ударил поддых.

- А ты чего думал? Мы тут сидим и учимся, как правильно в бордель сбегать? Это просто… приятно. И смешно иногда. И, у неё яйца есть.

Алиса замолчала, чтобы сделать глоток лимонада, а затем продолжила.

- Если совсем коротко, это как окно.

Костя кивнул, принимая такое сравнение. Ему бы и самому хотелось найти такое "окно" - смотришь, а там мир другой: не Молога, отец, не бьющий тебя за любой косяк.

- А ты вот... своей жизнью доволен? - вдруг спросила девчонка, будто прочитала мысли Козлова.

Костя от неожиданности вздрогнул. Изнутри так и рвалось честное, неприкрытое "нет", но Козлов не позволил ему вырваться.

- Конечно, - заявил он и голос чуть дрогнул, когда в горле образовался предательский ком. - На что мне жаловаться? - Козлов усмехнулся. - У меня есть друзья, нормально учусь. Ещё год потерпеть и свалю из этой дыры. В Ярик там или ещё куда...

"Ещё куда" звучало одновременно загадочно и очень маняще. Мальчишке всё казалось, что во всём виновата Молога с её серостью, а не люди, которые населяли этот Богом забытый угол.

- А че?

Рома фыркнул, видя довольный оскал Васи. Его взгляд, скользнув по обнажённой шее, стал прищуренным и ехидным.

- Что, шишка привстала на фантазии уже? Извраще-енец!

Её слова он пропустил мимо ушей, лишь усмехнувшись уголком рта - усмешкой усталого циника, который всё уже слышал.

- Шишка? - переспросил он, делая вид, что задумался. - У меня там хер, а шишка, сладкая. И он у меня, милочка, не от фантазий, а от реальности встаёт. А реальность такова, что ты тут вертишься как уж на сковородке, а я лежу и красотой природы любуюсь. Включая твою, - он нарочито медленно провёл взглядом по её фигуре.

Когда она резко замолкла, Рома приподнял бровь. Он перестал чертить на песке, замер в ожидании подвоха

- Чё, батарейка села? - бросил он, не скрывая сарказма. - Или мыслительную операцию запускаешь? Не торопись, я подожду. У меня, в отличие от некоторых, времени дохрена.

Штаны, шлёпнувшие его по лицу, он смахнул одним резким движением, даже не изменившись в лице. Только глаза его сузились до щелочек, и в них вспыхнул холодный, оценивающий огонёк.

- О, - протянул он с преувеличенным спокойствием. - Вернула. А я уж думал, забрала на сувенир.

Он не стал привставать, оставаясь лежать, но его поза стала вызывающе расслабленной, будто демонстрируя полное пренебрежение к её попытке доминировать.

- Удобно устроилась, наблюдательница? Может, билет ещё продать тебе? С попкорном?

Когда она плюхнулась на спину, Рома громко вздохнул, изображая глубокое разочарование.

- Ну вот, спектакль окончен, - провозгласил он театрально. - Артистка устала. Публика в шоке, деньги не вернут. Ложись, отдыхай. Только храпеть не начинай, а то приму за сигнал тревоги и в реку швырну.

На её мычание и толчок он даже не пошевелился, только глаза перевел на неё с выражением глубокой усталости от неё же.

- Ты чего, места мало? Или песком обогреться захотела? Я тебе не грелка, и не печка. Ищи другой источник тепла, например, свою горящую совесть, если, конечно, она у тебя не сгорела ещё в утробе.

- И че? Мне гаража уже хватило.

Её фразу он пропустил, будто не услышал, продолжая смотреть в небо. Потом медленно повернул к ней голову.

- А, точно, - сказал он с нарочитым прозрением. - Ты же у нас уже вся в впечатлениях. Гараж, папаша пьяный, побегушки… Короче, полный комплект для сочинения на тему "Экскурсия по Новой Мологе".

Её резкий подъём и горящие глаза он встретил с тем же отстранённым цинизмом.

- О, ожила, - констатировал он без особого интереса. - Че, батарейку нашли? Дела, говоришь? Ну да, дела. Взрослые, блять, дела. Железки, моторы, всё такое. Не твоих плюшевых мишек уровень.

- Хуерость!

Рома фыркнул, не скрывая пренебрежения.

- Оригинально. Прям поэтесса, ёпта. Иди, сборник стихов издавай.

Он наблюдал за её неуклюжими попытками отряхнуться, взгляд скользнул по очерченным формам её тела, и на его лице расплылась ядовитая усмешка.

Когда одежда шлёпнулась на него, он даже не пошевелился, лежал как убитый.

- Приказ? - спросил он, не открывая глаз. - Ну, обычно я приказы нарушаю, но раз такая дама-чемодана командует - так и быть, подчинюсь. На первый раз.

Он медленно приоткрыл один глаз.

- Гараж? А, тот самый… Может, покажу, а может, и нет. Зависит от твоего поведения.

Рома привёл её к гаражу не как к достопримечательности, а как к священному месту. Подойдя к ржавой роллете, он не стал искать ключ - он выхватил его из кармана джинсов одним движением, будто проводя ритуал. Замочная скважина скрипнула, механизм хрустнул, и роллета с грохотом поехала вверх, открывая чёрный провал, пахнущий маслом, озоном и холодным металлом.

- Ну, встречайте, - бросил он через плечо с напускной важностью, но в глазах скакали искры азарта. - Наш скромный бордель для железа. Не бойся, тут кроме нас да тараканов - никого.

Он шагнул первым внутрь, его силуэт растворился в темноте. Раздался щелчок, и под потолком замигал, а потом загорелся тусклый, пыльный свет люминесцентной лампы. Гараж оказался не просто дырой - это была мастерская. Захламлённая, но с системой. Стеллажи с банками, коробками, разобранными агрегатами. И посреди всего этого - оно.

Мотоцикл. Не новенький, не сверкающий, но в этом был его шарм. Старый, советский, тяжёлый, с баком, в котором, казалось, застыла сама эпоха дефицита и тоски. Но он был чистым, ухоженным, и хром кое-где ловил тусклый свет, отбрасывая блики. Рома подошёл к нему и похлопал по седлу ладонью, звук был глухой, солидный.

- Вот этот урод, - сказал он, и в его голосе не было пренебрежения, а была какая-то странная, грубая нежность. - Кусок говна с колёсами. Но, блять, оживший.

Он обошёл мотоцикл, пальцы скользнули по рулю, по рычагам сцепления и тормоза. Он не просто показывал - он демонстрировал, как хозяин демонстрирует своего зверя. Его движения были уверенными, быстрыми, он знал здесь каждый болт.

- Шуруп с Костиком, те ещё рукожопы, но тут, надо отдать, не накосячили, - продолжил он, уже обращаясь к Васе, но больше глядя на мотоцикл. - Двигатель, тот вообще, считай, с того света вернули. Теперь заводится не с пинка под жопу, а с полпинка.

Он замолчал, дав ей рассмотреть. Сам стоял рядом, засунув руки в карманы, но всё его тело было повёрнуто к ней, он ловил её реакцию краем глаза. В груди что-то колыхалось - смесь гордости, ожидания и того самого адреналина, который предвещал риск.

Потом он снова заговорил, уже тише, голос стал хриплым, почти заговорщицким.

- Он, конечно, не шепчет, как эти японские сопли, - сказал Рома, и уголок его рта дёрнулся. - Он орёт. Как батя в запое. Но зато едет. Не тянет, а именно едет.

Он сделал шаг ближе к ней, сократив расстояние. Его взгляд, обычно колючий и насмешливый, стал пристальным, почти томным.

- И знаешь, в чём прикол? - спросил он риторически, наклоняя голову. - Когда на нём несёшься, ветер в уши не дует - он их, блять, срывает. И весь этот пиздец - дома, посёлок, эта вся хуетень - остаётся сзади. Как будто и не было.

Он выдержал паузу, давая ей представить. Потом, не отводя взгляда, выложил предложение. Не как просьбу, а как дерзкий вызов, приправленный обещанием небывалых ощущений.

- Так что если хочешь не просто посмотреть на ржавое корыто, а почувствовать, что такое настоящая скорость… - он медленно достал из кармана второй ключ, маленький, потертый, и подвесил его на пальце перед собой, - …то говори. Я тебя прокачу. Только держаться надо будет крепко. Не за седло. За меня. Потому что если сорвёшься - обратно не соберём. Ни тебя, ни мои нервы.

И он стоял, держа ключ, полуосвещённый тусклым светом гаража, весь - сплошное ожидание и вызов. В его позе читалась готовность как сорваться с места сию секунду, так и остаться здесь, в этом своём мире, если она откажется. Но он надеялся, что не откажется. Надеялся так, что даже привычный цинизм куда-то подевался, осталась только эта жгучая, хулиганская страсть к движению и к ней, стоящей на пороге его личной свободы.

Ромка даже не дернулся. Только лениво приотрыл один глаз и посмотрел на Ваську снизу вверх, будто ему насрано было. "Ты че, сука?!" - пронеслось у девчонки в голове.

- Гараж? - переспросил таким тоном, будто на секунду растерялся и действительно не понял. - А, тот самый… Может, покажу, а может, и нет. Зависит от твоего поведения.

Вася в ответ заскрипела зубами, едва сдерживаясь чтобы не пнуть Ромку прямо под рёбра. Сопротивлялась, понимала - допиздится вообще хуй что получит.

- Да нормальное у меня поведение, - буркнула она и голос получился гнусавым как у обиженного ребёнка.

Гараж оказался совсем не там, где Ромка так рьяно проводил экскурсию. Это были массивы на другом конце Мологи, и судя по тишине, давно не использующиеся хозяевами. Ветер здесь гулял свободно, как у себя дома, и доносил до слуха далёкий лай бродячих собак.

Хозяйственная постройка ничем не отличалась от своих собратьев. Такая же облупившаяся краска на металлических дверях; выеденные ржавчиной небольшие дыры и трещины; массивный замок, накрытый дном пластиковый бутылки, чтобы не ржавел во время ливней.

Ромка выхватил ключ из кармана джинсов с ловкостью фокусника. Вонзил его в скважину и сердце Васьки запрыгало, ударяясь о грудной клетку так часто, что на мгновение перехватило дух. Язык скользнул по пересохшим губам, а в ушах уже шуршал ветер на скорости.

Двери распахнулись и в нос ударился запах пыли и машинного масла. Глубже витал сигаретный аромат - то ли курили совсем недавно, то ли уже очень давно.

Ромка шагнул в темноту первым. Храбро, с бравадой. Пропал на несколько мгновений, а затем щелкнул выключателем, делая пространство безопасным.

Вася не заметила ни банок, ни полок с инструментами, ни бутылок, в которых когда-то плескался алкоголь. Взгляд её скользнул прямо к металлическому зверю и застыл.

- Вот этот урод, - сказал мальчишка с простотой. - Кусок говна с колёсами. Но, блять, оживший.

У Сысы внутри неприятно кольнуло и она поморщилась. Гавкнула:

- Сам ты урод!

И скользнула к мотоциклу ближе, будто собиралась защитить от издевательств.

Да, это было совсем не то, что она себе представляла. Однако, от каждой детали, от каждого щелчка мотора веяло свободой, веяло приключениями.

- Он, конечно, не шепчет, как эти японские сопли, - продолжил Ромка. - Он орёт. Как батя в запое. Но зато едет. Не тянет, а именно едет.

Вася в ответ усмехнулась чуть криво, будто лицо свело судорогой, и пальцы скользнули по жесткому сидению.

- И знаешь, в чём прикол? Когда на нём несёшься, ветер в уши не дует - он их, блять, срывает. И весь этот пиздец - дома, посёлок, эта вся хуетень - остаётся сзади. Как будто и не было.

В гараже стало тихо, но в голове уже вертелись образы, запахи, звуки. И от этих картиной внизу живота у Васьки скручивалось, зудело, будто жопой в муравейник села.

- Так что если хочешь не просто посмотреть на ржавое корыто, а почувствовать, что такое настоящая скорость…

Ромка даже не успел договорить, когда Вася уже вскочила на сидение, освобождая мальчишке пространство у руля.

- Ты пиздеть долго будешь? - осведомилась Сыса и коротко хохотнула. - Поехали уже.