Дашков подвинул чайник ближе к себе и уже в следующее мгновение бокал с коньяком сменился на чашку ароматного чая. Тело постепенно расслаблялось, не смотря на всё ещё клокочущее сердце. 

- Теперь Вам лучше попытаться поспать, - заметил Дмитрий Александрович. 

Феликс отчаянно замотал головой и рука его вцепилась в ладонь Дашкова, не желая расставаться с мужчиной, в котором продолжал видеть опору. 

- Если сон не придёт, просто полежите в тепле. После врача, коньяка и такого вечера тело всё равно потребует своё. 

Он сказал это тихо, почти ласково, но сердце у Феликса продолжало скакать в грудной клетке раненной птицей. 

- Вы будете со мной? - голос прозвучал хрипло. 

Дашков поднялся со своего места и протянул Юсупову руку. В этом скромном жесте чувствовались и поддержка, и ответ на вопрос Феликса. 

Когда они дошли до изумрудных покоев, дом уже окончательно погрузился в сон. Не было мельтешащих слуг, монотонных разговоров из-за стен. Половицы скрипели ознаменовывая присутствие только двоих в тускло освещенных коридорах. 

Дверь открылась и Дмитрий Александрович пропустил Феликса вперёд, останавливаясь у двери. Глаза сперва выхватили жуткие тени, напоминающие разгневанного отца, но чем больше они привыкали к полумраку, тем чётче становилось убранство покоев. 

- Вас не будут будить, - Дашков продолжал говорить негромко, словно перед ним был не человек, а затравленный зверёк. Пожалуй, Феликс себя так и ощущал в те минуты. - Утром дом в Вашем распоряжении. Завтрак подадут, когда попросите, лакей будет рядом, но без необходимости входить не станет. Я рано уеду на службу, однако распоряжения оставлю. Всё, что понадобится, просите без стеснения. Вы здесь не гость, которому надо быть удобным. 

- Когда Вы вернётесь? 

Голос у Юсупова прозвучал как у переживающей жены, которая боялась отпускать супруга на военные действия. 

- Спите, если получится, Феликс Феликсович. А если не получится - по крайней мере, лежите спокойно. Этой ночью с Вас довольно подвигов.  

Юсупов кивнул, а затем добавил, едва разлепляя губы: 

- Спасибо. 

Дашков помолчал ещё некоторое время и вдруг спросил: 

- Только скажите... хотите ли Вы пригласить сюда Татьяну Алексеевну? 

Феликс отшатнулся, словно перед ним что-то громко хлопнуло. В миг представил испуганное лицо Татьяны, её расспросы, ответы на которые могли привести к самым не предсказуемым последствиям. 

- Нет! - воскликнул Юсупов. - Я...хочу, только...не сейчас. Не тогда, когда я...

Слаб. Да, ему не хотелось предстать перед Руневской сопливым юнцом. Всё же она заслуживала рядом мужчину, а не слизняка, трусливо прятавшегося за её юбкой. 

- Чуть позже, - пообещал себе Феликс. - Она мне нужна. 

И последняя фраза прозвучала отчаянно тихо. Словно Юсупов говорил не про девушку, а про самый настоящий воздух, без которого было невозможно прожить.

Следующие две недели в Дружине приобрели издевательский порядок. Каждое утро Дашков приходил на службу с мрачной решимостью наконец заставить Татьяну Алексеевну сделать то, что должно было быть сделано ещё вчера, позавчера и, если честно, в первый же день, когда отказ стал фактом. Каждое утро он находил её в каком-нибудь новом месте - у шкафа с делами, у окна, возле карты, за столом с бумагами, которые она не читала, и начинал одним и тем же ровным, выверенным голосом:

- Татьяна Алексеевна, сегодня Вы скажете Феликсу Феликсовичу. Отправьте ему записку, нанесите визит - мне плевать.

И каждое утро Татьяна, женщина, которая могла спорить с Комитетом, хамить важным персонам на балу, лезть в проклятые дома, пить с покойниками и доводить свидетелей до нервного тика одним прищуром, вела себя так, будто он предложил ей казнь. Она замирала, бледнела, потом оживала, начинала ходить за ним хвостиком.

- Дмитрий Александрович, Вы скажете лучше, - произносила она вкрадчиво, но с той трещинкой в голосе, которая выдавала почти детскую панику. - Вы умеете эти свои… сухие, безжалостные, отвратительно разумные вещи.

- Очаровательная характеристика моих педагогических дарований, - отвечал он, не останавливаясь и перекладывая папки с одного локтя на другой. - Но нет.

- Вы ведь его любите, - бросала она следом, уже менее вкрадчиво и гораздо более отчаянно. - Значит, Вам и говорить.

- Именно потому, что я его люблю, я не стану делать за Вас то, что должны сделать Вы.

- Какая низость, - шипела она, хватаясь за край его стола, будто стол был последним островом перед кораблекрушением. - Прикрывать жестокость нравственными соображениями.

К середине первой недели это стало почти служебным ритуалом. Дашков говорил: "сегодня". Татьяна отвечала: "нет". Он напоминал, что Феликс имеет право узнать от неё. Она заявляла, что Феликс имеет право не умереть на месте. Он тяжело вздыхал. Она через пять минут снова появлялась в дверях с видом женщины, которая не хотела взрослеть.

Ещё немного - и Дружине пришлось бы завести отдельную графу в расписании: "Руневская уклоняется от морально необходимого разговора, граф Воронцов-Дашков мрачно терпит". В тот день она вошла к нему уже без всякого достоинства, остановилась посреди кабинета, сжала пальцы на ридикюле и посмотрела так, будто он был не начальником, а человеком, у которого ещё можно выпросить отсрочку перед концом света.

- Я не смогу, - сказала она тихо и очень зло, потому что признание собственного страха всегда злило её сильнее чужого оскорбления. - Я войду, увижу его лицо и не смогу.

Дашков некоторое время молчал, потом устало провёл рукой по переносице. Вид у него был такой, будто он проиграл не спор, а целую войну.

- Господи Боже, - произнёс он наконец глухо. - Вы победили. Изматыванием. Самым древним женским оружием после шпильки и слёз.

Татьяна вскинула голову сразу, ещё не веря, но уже готовая возмутиться на всякий случай.

- Это значит?..

- Это значит, что я скажу ему сам.

Она выдохнула так резко, будто до этого две недели не дышала. На лице её мелькнуло облегчение, тут же испорченное стыдом, потом благодарностью, потом привычной злостью на него.

Дашков вернулся в Кирьяново поздно, в дурном состоянии. В передней он снял перчатки медленнее обычного, отдал шляпу лакею и на секунду задержался у зеркала, не чтобы посмотреть на себя, а чтобы выиграть ещё несколько мгновений перед тем разговором, который уже две недели ходил за ним по пятам хуже Руневской. Отступать было некуда, что, разумеется, сильно упрощало жизнь, если считать упрощением выбор между ножом и топором.

- Попросите князя Юсупова в малую гостиную, - сказал он, не повышая голоса, но слуга всё равно вытянулся так, будто распоряжение касалось не чая, а мобилизации полка. - И подайте туда чай, коньяк и воду с валерианой. Всё сразу.

Когда Феликс вошёл, Дашков поднял голову сразу, но не заговорил с порога. Дал ему войти, сесть, увидеть столик, этот странный выбор из трёх способов не развалиться окончательно, и только потом указал рукой на кресло у камина.

- Садитесь, Феликс Феликсович, - произнёс он ровно. - У нас, боюсь, разговор из тех, после которых люди либо пьют чай, либо коньяк, либо валериану. Я распорядился подать всё, чтобы не ограничивать Вас.

Дашков смотрел не в лицо Феликсу, а чуть ниже, на край его воротника, на руки, на то, как тот держится после всего случившегося в доме на Мойке. И это только сильнее раздражало: сказать сейчас значило ударить туда, где и так сплошной синяк, но молчать дальше значило уже не беречь, а лгать.

- Комитет отказал Вам в допуске к обращению.

Он произнёс это одним ровным куском, не дробя, не смягчая, не пряча главный удар в канцелярском пуху. Дашков сидел неподвижно, только пальцы на подлокотнике кресла сжались крепче.

- Это не значит, что всё кончено, - добавил он, когда пауза стала уже слишком глубокой. - Слышите меня? Не значит. Это отказ на данном этапе, с теми формулировками, которые им сейчас удобно использовать.

Он чуть наклонился вперёд и всё-таки подвинул к Феликсу сначала воду, потом коньяк, не выбирая за него, но напоминая, что тело всё ещё существует и ему нужно хоть что-то. Лицо Дашкова оставалось собранным, почти строгим, но взгляд уже не был холодным:.

- Я буду искать обход. Через тех, кто в комитете ещё способен отличать осторожность от подлости. Через старые заслуги, через медицинские заключения, через поручительства, через всё, до чего смогу дотянуться. Я понимаю, что сейчас это звучит как конец. Но это не конец. Это их первый удачный удар. Первый, не последний. А мы, как ни прискорбно для барона и всех прочих любителей красиво оформленных мерзостей, ещё живы, достаточно злы и пока не лишены способности портить людям жизнь в ответ. Так что сейчас Вы можете кричать, молчать, злиться на меня, на неё, на комитет, на Господа Бога и на весь петербургский климат сразу. Но не делайте из этого решения приговор. Я Вам этого не позволю.

Лицо у Алисы стало белым. Не просто белым, а белоснежным, как мамкина новенькая скатерть, как простынка в поезде, которую кипятили. Костя на мгновение даже опешил, отстранился, изучая девчонку - а вдруг удар хватил? Но тут послышалось сопение и всё вернулось на круги своя. 

- А откуда я должна была знать?! - взвизгнула Алиска, переходя на оглушающий ультразвук. 

Козлов поморщился и как-то комично залез пальцем в ухо. Голова тут же загудела, как этот щиток, который находился по левую руку от него. 

- Откуда, Костя? Мне это в роддоме должны были выдать вместе с биркой? "Девочка, вес три двести, рубильник перед розеткой выключать умеет"? 

Алиса ткнула пальцем в сторону открытой пасти с проводами и рубильниками, будто это чудо устройство было виновато во всех прегрешениях человечества. 

Козлов хрюкнул. Насупился так, что казалось резинка на штанах сейчас лопнет и отскочит кому-нибудь из них в глаз. 

- Я тебя позвала, потому что не умею! - продолжила Алиска дальше. 

Голос у неё не то что не изменился, наоборот - становился громче с каждым новым словом, будто она пыталась выделить каждое из них таким ударением, отметить важность. 

- Потому что если бы я умела, я бы, представляешь, сама всё выключила, сама открутила, сама починила и тебя бы сюда не тащила! Откуда мне было знать вообще?! Думаешь, если бы я знала, я бы не выключила?! 

Костя слушал её, не перебивая, и вдруг...стал успокаиваться. Не потому что забыл и отпустил, что едва не поджарился на полу в её комнате. До него в тот момент дошло другое, более важное. 

- Всё сказала? - уточнил он и голос оказался строгим, почти мужским, а не юношеским. - Пиздец. Как тебя вообще дома одну оставили? 

Козлов выдохнул и ладонью смахнул с лица маску раздражения, которая так и хотела вернуться. 

- Ты вообще не понимаешь, да? - Костик заглянул в её возмущенное лицо и тут же заскулил с отчаянием. - Блять, Алиса! И как ты физику на четыре-пять сдавать умудряешься? 

Мальчишка откинул крышку щитка на всю так резко, что даже петля недовольно взвизгнула. Ладонь, та самая, что недавно держала отвёртку и крючилась от разряда, вцепилась в руку Алиски. Потянула на себя чуть грубовато, поспешно и хрупкое тело буквально впечаталось в Козлова. 

- Вот так! - скомандовал он и положил пальцы девчонки на рубильник. 

Дёрнул своей рукой её и дом снова затих. Свет погас, погружая подростков в интимный полумрак. 

- И так! 

Свет снова загорелся яркой вспышкой после темноты. Загудел холодильник, пискнул сам щиток, довольный подачей электричества. 

- Так! 

И снова полумрак. Только горячее дыхание мальчишки касалось Алисиной щеки, щекотало волосы на виске. 

- Ты не то, что меня могла убить, - тихо проговорил Костя. - Ты себя могла. У тебя розетку замкнуло, а это - пожар. Куда бы ты потом пошла? Где бы жила до мамкиного приезда? 

Внутри предательски заворочалась мысль про Шурупа, его дом. Мать бы наверняка приняла и пустила. 

- Это если бы выбралась. А если бы за собакой пошла, её спасала? Голову включай, а не сразу в обвинения кидайся, что это я такой-сякой и себя чуть не убил. О себе тоже думать надо. 

Он с усилием отпустил её руку. Прижал ладонь к груди, будто хотел запомнить прикосновение не только головой, но ещё и сердцем. 

- Включай давай.

Козлов поморщился и комично залез пальцем в ухо. Алиса мгновенно почувствовала, как по лицу ударил жар. Ей стало стыдно не за крик даже, а за то, что он вышел таким тонким, сорванным, почти истеричным. Она сжала губы, хотела добить ещё чем-нибудь резким, но его хрюкнувший смешок сбил её с разбега.

Он слушал её, не перебивая, и это оказалось хуже, чем если бы он сразу полез спорить. Алиса отвернулась на полшага, будто ей срочно понадобилось смотреть на щиток, а не на него, но плечи оставались поднятыми, тугими, как у кошки, которую гладят против шерсти.

- Всё сказала? - уточнил он, и голос оказался строгим, почти мужским. - Пиздец. Как тебя вообще дома одну оставили?

Вот тут Алиса вскинула голову, уже готовая укусить. Алиса замерла, держа подбородок высоко, но взгляд стал менее острым, чуть растерянным. Ей хотелось доказать, что её можно оставлять одну, что она справляется, что вот эта розетка - случайность, идиотский бытовой провал, а не приговор. Только свет, щиток, запах палёного и Костина дрожащая после удара рука говорили против неё. Предатели, все как один.

- Нормально оставили, - буркнула она всё-таки, но уже без прежнего напора. - Не в клетку же меня сажать.

Козлов выдохнул, и Алиса этот выдох поймала как паузу перед чем-то ещё. Она даже приготовилась снова защищаться, но он заглянул ей в лицо, прямо в возмущённое, раскрасневшееся, ещё не успевшее остыть после крика, и заскулил с таким отчаянием, что у неё внутри неприятно дрогнуло.

- Блять, Алиса! И как ты физику на четыре-пять сдавать умудряешься?

Она моргнула. Это было настолько нелепое обвинение после всего. В уголке рта у неё дёрнулась почти улыбка, злая и растерянная сразу.

- Физику я сдаю на бумаге, - сказала она глухо, уже тише. - Там розетка на меня не шипит.

Когда он резко откинул крышку щитка, Алиса вздрогнула и машинально подалась назад, но не успела. Его ладонь вцепилась в её руку. Он потянул её на себя грубовато, и она врезалась в него всем телом. У неё вырвался короткий вдох, почти возмущённый, но не до конца: щёка оказалась близко к его плечу, грудь к груди. Она хотела оттолкнуться, сказать чтобы убрал руки, но его пальцы уже положили её пальцы на рубильник, и страх перед щитком на секунду оказался сильнее стыда от близости.

- Вот так! - скомандовал он.

Алиса сглотнула, уставившись на свои пальцы под его рукой.

- И так!

Свет вспыхнул снова, ярко, почти больно. Алиса зажмурилась, ресницы дрогнули, и сердце, которое только что ухнуло в темноту, ударило обратно в грудь. Холодильник загудел, щиток пискнул, весь дом ожил разом, как будто кто-то вернул ему дыхание. Алиса смотрела на рубильник уже с тупым, злым удивлением: вот оно как. Вот эта маленькая хрень решает, будет ли дом жить или гореть.

- Так!

И снова полумрак. На этот раз Алиса уже не дёрнулась так резко, только плечи поднялись и замерли. Горячее дыхание Кости коснулось её щеки, защекотало волосы у виска. Алиса стояла, не поворачивая головы, чувствуя его руку, свой пульс в пальцах и тёмный коридор вокруг, где всё внезапно стало тесным, почти интимным. Она злилась, что замечает это сейчас.

- Ты не то, что меня могла убить. Ты себя могла. У тебя розетку замкнуло, а это - пожар. Куда бы ты потом пошла? Где бы жила до мамкиного приезда? Это если бы выбралась. А если бы за собакой пошла, её спасала? Голову включай, а не сразу в обвинения кидайся, что это я такой-сякой и себя чуть не убил. О себе тоже думать надо. 

Алиса перестала даже пытаться перебить. Она увидела на секунду не искры даже, а чёрный след на стене, дым под потолком, собаку, мечущуюся в коридоре, себя с голыми руками у огня, пустой дом после пожара, мать, которой кто-то всё объясняет чужими словами. Алиса не выдержала этой картинки и опустила глаза на рубильник, будто там было безопаснее.

Когда он отпустил её руку, Алиса почувствовала это как резкую потерю опоры.

- Включай давай.

Алиса посмотрела на рубильник, потом на него, потом снова на щиток. Теперь было понятно, что делать, и именно от этой простоты стало особенно стыдно. Она поднесла пальцы к рубильнику сама, без его руки, но всё равно медленно, осторожно, как к горячему утюгу.

- Ладно, - сказала она тихо, уже без прежнего огня. - Только если меня сейчас тоже шарахнет, я тебе потом буду являться и двигать кровать по ночам.

Алиса дёрнула рубильник. Свет снова вспыхнул, дом загудел, холодильник заурчал, и она не отдёрнула руку, хотя очень хотелось. Несколько секунд стояла так, с пальцами на переключателе, будто закрепляла в теле новый навык: вот так выключают, вот так включают, вот так не умирают по собственной дурости.

- Делай розетку давай, - скомандовала она. - потом на кухне пойдём чай пить. Пряники будешь?

Ромка оказался сверху, как это было во всех влажных фантазиях Сысы. Шершавые руки легли на девичьи плечи, сжали, чтобы не вырвалась. Колени обхватили бёдра, не позволяя разжать ноги. Оставалось только лежать, всматриваться в лицо мальчишки во мраке леса и прислушиваться к сбитому после бега дыханию. 

- Что я сделаю, Сыса? - переспросил он и голос у него захрипел, вынуждая всё внутри у Васьки содрогнуться в сладостной неге. 

Девчонка оскалилась шире, ловя себя на том, что палец снова собрался запутаться в волосах, наматывая прядь. 

- А ты, блять, сама подумай. Что делает мужик, когда догоняет такую бешеную суку, как ты? 

Васька «закаркала», но смех получился сдавленным, хриплым, ещё более мерзким чем обычно. 

- Где мужик-то? - поинтересовалась она с издёвкой. 

С бешеной сукой соглашалась, даже принимала. Из Ромкиных уст это звучало как комплимент: красивая, желанная, смешная. 

Мальчишка наклонился к ней ближе и тело неосознанно поддалось, двинулось навстречу. То ли устала бегать, то ли готовила очередной коварный план, который обломит их у самого пика. Дыхание у них смешалось и кожа на губах стало влажной от его жара, от слюны. 

- Может, я тебя сейчас поцелую, - прошептал Ромка. 

Тело покрылось мурашками и Васька почувствовала, как тугой узел внизу живота разорвался, наполняя нижнее белье влагой.  

- Может, - отозвалась девчонка таким тоном, будто это она размышляла над собственной участью, а не он. 

- Может, я тебя укушу. Может, я тебя раздену прямо здесь, в лесу, на листве, и сделаю так, что ты всю ночь будешь волком выть. А может, я просто отпущу тебя. 

Васька захохотала и голова невольно запрокинулась назад. Ей хватило секунды, чтобы успокоиться и сверкнуть глазами в темноте. 

- Ты и такой скучный вариант обдумываешь? Серьёзно? - она оскалилась. - Девственник что ли, хвастунишка? 

Ладонь Ромки вдруг скользнула с девчачьего плеча. Переместилась на шею, а затем вцепилась в волосы - место, которое срывало тормоза у Сысы, заставляло звереть. 

- Слышь, блять, - процедила она, предупреждая. 

- Ты, Сыса, сама виновата, - рыкнул Ромка и в нём почувствовался тот самый хищник, сводящий с ума. - Ты начала эту игру. Ты дразнила меня, убегала, дёргала стоп-кран, бегала по лесу, как зайчиха от голодного волка. А теперь, когда я тебя поймал, спрашиваешь - что я сделаю? А я, блять, не знаю. Я никогда не знаю, что произойдёт в следующую секунду. И мне это нравится. 

- Если ты сейчас волосы не отпустишь, то узнаешь, что произойдёт. 

Хватка ослабла, позволяя выдохнуть, расслабиться, но не полностью. Сердце всё ещё металось в грудной клетке и руки наливались свинцом, мечтая расквасить мальчишке нос. 

- Ну, что выберешь, Сыса? 

- Что я выберу? - переспросила Васька. 

Она рванула под ним тугой пружиной и уже в следующее мгновение перекатилась вместе с Ромкой в другую сторону. Теперь она восседала на нём, а он оказался прижатым лопатками к земле. 

- Выберу быть сверху, - прошептала Вася. 

Она поддалась к нему навстречу и бёдра её нарочно качнулись, имитируя характерный жест в позе «наездницы». Лицо озарилось оскалом, когда сквозь одежду почувствовалось шевеление, напряжение. Ладонь коснулась подбородка Ромки и требовательно сжала. Взгляд глаза в глаза стал острее и это заводило гораздо сильнее поцелуев, поглаживаний интимных мест. 

- Нашёл «резинку»? 

Васька склонилась так низко, что её приоткрывшиеся губы почти касались чужих. Дыхание спуталось, выдавая желание девчонки. 

- Я без «резинки» не могу. Вдруг ты в меня «стрельнешь»? - прошептала она. 

Её зубы сошлись на нижней губе Ромки. Схватили сильно, по-звериному. Это было не просто заигрывание, а желание откусить, оторвать. Васька потянула на себя, сдавила так, что искры из глаз посыпались. На языке завальсировал металлический привкус и глаза невольно закатились. 

Сыса отпустила с выдохом. Откинулась назад, устраиваясь на паху мальчишки. Облизнулась довольно, грязно, похабно, чтобы потом снова прильнуть к Ромке. Язык размашисто скользнул по коже, убирая красные капли с его лица. 

- Вкусно, - прохрипела она. 

Васька наклонила голову. 

- Вот так я кусалась под лестницей, когда сосалась. Нравится? 

Она соскользнула с него так же быстро, как оказалась сверху. Отряхнулась несколькими уверенными движениями, туже затянула резинку на голове. 

- Вставай, нехуем валяться. Ты мне пиво обещал. 

И Сыса двинулась через кусты прямиком к железной дороге, чтобы по ней махнуть обратно в Мологу, в гараж, где стоял мотоцикл. 

- Где мужик-то? - спросила она с издёвкой.

Рома почувствовал, как внутри всё закипает, заворачивается в тугой, колючий комок где-то под рёбрами.

- Может.

Она захохотала тем самым своим мерзким, хриплым, сдавленным смехом, от которого у него в штанах становилось тесно, и голова её невольно запрокинулась назад, открывая шею, ключицы, всё то, что он хотел целовать часами, не отрываясь.

- Ты и такой скучный вариант обдумываешь? Серьёзно? - она оскалилась, и в этом оскале было столько хищного, звериного, что у него кровь прилила к паху. - Девственник что ли, хвастунишка?

- Сыс, - выдохнул он, и голос его просел куда-то в самые низы, стал хриплым. - Я, блять, может, и хвастунишка, но не девственник. Я других трахал, не спрашивая.

А потом она рванула. Тугой пружиной, выгнулась под ним, перекатилась - и вот уже она сверху, восседает на нём, прижимает его лопатки к сырой, пахнущей грибами земле.

- Выберу быть сверху, - прошептала она, и от этого шёпота у него пересохло в горле.

Её бёдра качнулись нарочно, специально, имитируя то самое движение, от которого у него потемнело в глазах. Сквозь ткань джинсов он почувствовал её жар, её напряжение, её пульс, который бился в унисон с его собственным.

- Нашёл «резинку»? - спросила она, и в этом вопросе было столько вызова и столько же обещания, что Рома забыл, как дышать.

Она наклонилась так низко, что её губы почти касались его губ - он чувствовал их тепло, их влажность, их вкус, которого всё ещё не знал, но который уже предвкушал каждой клеткой своего тела.

- Я без «резинки» не могу, - прошептала она. - Вдруг ты в меня «стрельнешь»?

Рома открыл рот, чтобы ответить, чтобы выдать что-то острое, матерное, своё, но её зубы впились в его нижнюю губу. Сильно, по-звериному, так, что искры из глаз посыпались. Металлический привкус затанцевал на языке, и Рома зарычал глухо и низко. Он чувствовал, как кровь смешалась со слюной, как боль превратилась в удовольствие, как мир сузился до точки - до её глаз, до её дыхания, до того, как она откинулась назад, устраиваясь на его паху, и облизалась довольно, грязно, похабно.

- Вкусно, - прохрипела она, и от этого хрипа у него внутри всё перевернулось.

Вася снова прильнула к нему, и её язык скользнул по его разбитой губе, собирая кровь, убирая красные капли. Рома смотрел на неё, на её лицо, на её глаза, в которых горел тот самый огонь, и чувствовал, как член в штанах затвердел так, что стало больно.

- Вот так я кусалась под лестницей, когда сосалась, - сказала она. - Нравится?

- Сыс, - выдохнул он, и голос его дрожал, хотя он пытался этого не показывать. - Ты знаешь, что я сейчас сделаю, если ты не слезешь? Я тебя трахну прямо здесь. В лесу. На шишках. Без резинки. И мне будет насрать. Ты меня дразнишь, кусаешь, облизываешь и спрашиваешь - нравится? Нравится, Сыса!

Но она уже соскользнула с него. Отряхнулась несколькими уверенными, кошачьими движениями, туже затянула резинку на голове, поправила платье, которое задралось, открывая то, что он уже видел на чердаке.

- Вставай, нехуем валяться, - бросила она, даже не глядя на него. - Ты мне пиво обещал.

Рома лежал на спине, глядя в небо, затянутое дымкой, и чувствовал, как земля под ним кружится. Как сердце колотится где-то в горле, как член пульсирует в штанах, как всё тело кричит от неудовлетворённого желания.

Он встал, отряхнул листву, прилипшую к спине, и пошёл за Васей, чувствуя, как дрожат колени.

Они шли по путям молча, только ветер свистел в ушах да гравий хрустел под подошвами. Рома смотрел на Васю - на её спину, на её волосы, на то, как она идёт, чуть покачивая бедрами. Внутри у него всё ещё кипело, бурлило, никак не хотело успокаиваться. Губа саднила, на языке всё ещё был привкус крови.

Гараж был старый. Ключи Рома носил с собой на брелоке - засаленном, потёртом, с дыркой от сигареты. Он открыл замок, дёрнул на себя тяжёлую, проржавевшую дверь, и они ввалились внутрь - в темноту, в запах масла, бензина и сырости, которая здесь жила годами, не выветривалась, пряталась по углам.

Рома щёлкнул зажигалкой, нашёл старый фонарь на полке и включил - тусклый, жёлтый свет выхватил из темноты старый диван, покрытый брезентом, стол из досок, заваленный автозапчастями, и холодильник - старый, поцарапанный, но работающий. Он открыл его, достал две бутылки пива и протянул одну Васе.

- На, Сыс, - сказал он, и голос его прозвучал тихо, почти нежно, хотя он хотел быть брутальным и важным. - Пей. Не обляпайся.

Он сел на диван, брезент зашуршал под ним, и похлопал рядом, приглашая её.

- Че встала, как изваяние? - спросил он, усмехнувшись, и сделал большой глоток. - Садись. Или ты боишься, что я к тебе пристану?

Он откинулся на спинку дивана, чувствуя, как усталость разливается по телу, как болят мышцы после бега, как саднит разбитая губа. Но внутри было тепло не от пива, от чего-то другого.

- Я провожу, - сказал Ярик, голосом обозначая - тебе не спастись. - Я выпил, за руль не сяду. А пешком...Пешком недалеко. Пошли. , заведомо 

Их взгляды встретились в очередной раз и в них ясно читалось осознание - вечер не закончится у подъезда. Он зайдёт дальше, гораздо дальше, чем в прошлый раз. 

Ксюша кивнула, заведомо проваливаясь в пропасть. Будет ли она жалеть об этом? Возможно, завтра, когда алкоголь растворится, сделает сознание ясным. Но сейчас...сейчас её тянуло к Ярику, тянуло ещё с прошлой встречи дорогой воспоминаний, которые не получалось забыть. 

Они шли в молчании, но каждый взгляд брошенный друг на друга, задержавшийся больше положенного говорил громче любых слов. Тело Лазаревой дрожало от страха, предвкушения и эта разница сводила с ума, кружила голову круче любой «Отвёртки». Мозг ещё пытался сопротивляться, но вторая банка усыпляла бдительность, заставляла проваливаться глубже в эту пропасть. 

Ладонь мужчины опустилась на талию. Задержалась чуть дольше обычного и потянулась дальше. Не пересекала грань, но лежала в опасной близости от тех мест, которые бы сорвали тормоза окончательно. 

- Слушай, а ты помнишь, как мы гуляли по этой набережной и целовались? Тоже пили эту дрянь. Нас тогда ещё чуть моя мать не спалила. 

Ксюша мотнула головой. Сейчас она не то что не помнила, вообще не соображала. Двигалась на банальном «автомате», чувствуя тепло чужой руки на своем теле. 

Знакомый двор встретил пустым парковочным местом, где обычно «бросала» машину, и тихим скрипом качелей. Фонари горели через один, будто специально создавая последние штрихи для того. что уже было предрешено. 

- Ты живёшь далеко отсюда? От меня, имею в виду. Мы же тогда так и не дошли до твоего дома. 

Он говорил это и пальцы сильнее сжимали талию Ксюши. Горячее дыхание скользило по виску, трепало волосы, а голос...Шёпот был таким интимным, что у Лазаревой пересохло во рту от этого тона. 

- Через два подъезда, - пробормотала девушка. 

Они были соседями, но мозг выдал нелепую ложь в очередной попытке выстроить дистанцию, удержать контроль, не оказаться...преданной. 

Ярик смотрел на неё сверху вниз и ноги предательски подкашивались. Вокруг не осталось ничего: исчезли машины, дома, двери подъезда. Осталось только его лицо и взгляд, действующий гипнотически. 

- Если близко, можем друг к другу в гости ходить. Кофе там по утрам вместе пить. Я купил новую кофе-машинку, она пенку взбивает. Любишь кофе? 

Ксюша знала, что он не придёт. Ни утром на кофе, ни на обед, ни на ужин. Всё, чем ей оставалось довольствоваться - случайные встречи, которые могли закончиться слишком непредсказуемо. 

- Люблю, - выдохнула Лазарева. - И не только по утрам. 

Ксюша упала. Окончательно. Во фразе была не только честность, но и просьба прийти к ней когда захочет. Сердце уже начинало ныть старыми ранами, но Лазарева не могла себя остановить. Пыталась, честно, но, увы. 

Ксюша кивнула. Яр чуть наклонил голову, ловя её взгляд. Ы уголках губ мелькнула тёплая, почти хулиганская усмешка, как у человека, который понимает, куда идёт этот вечер, и ему это… нравится.

Ксюша мотнула головой. Это движение сбило с него первую волну слишком прямой радости, как щелчок по лбу: не разгоняйся, умник. Яр замедлил шаг на полтемпа, подстроился под её ритм, оставил ей пространство дышать без ощущения, что её куда-то ведут. При этом он не сделал вид, что потерял интерес. Наоборот, интерес в нём стал плотнее. Он посмотрел на неё сбоку, спокойно, без нажима, и в этом взгляде читалось простое: я понял, я рядом, я никуда не рвусь, но я не выключаюсь.

- Через два подъезда, - пробормотала онаю

Яр сначала даже не ответил, только остановился. Он оглянулся на дом, на эти одинаковые подъезды с тусклыми окнами, на тёплый майский двор, где воздух пах молодой листвой. Это была простая логистика, и она вдруг показалась ему самой соблазнительной вещью в мире.

Он выдохнул, медленно, будто собирал себя в приличный вид, и повернулся к ней с выражением лёгкого, притворного возмущения.

- Через два подъезда, - повторил он с тихим смешком, как будто пробовал фразу на вкус. - То есть я сейчас… полрайона наматывал кругами, изображал топографический кретинизм, и всё ради того, чтобы выяснить, что ты живёшь буквально рядом?

Он шагнул ближе, не вторгаясь, но сокращая дистанцию достаточно, чтобы она почувствовала его тепло. Он не улыбался широко, но улыбка сидела в глазах, как искра.

- С другой стороны, - добавил он уже тише, почти лениво, - это даже хорошо. Значит, могу изображать твоего героя до самого утра. Я на длинных станциях лучше работаю.

Он произнёс это легко, как шутку, но сделал паузу так, чтобы двусмысленность успела повиснуть в воздухе.

- Люблю, - выдохнула Лазарева. - И не только по утрам.

Эта фраза попала в Яра. Ему понадобилась доля секунды, чтобы не выдать реакцию слишком прямо: язык пересох, и он едва заметно провёл им по губам. В груди стало теснее, но не тревожно, а горячо. Он не улыбнулся сразу, потому что если бы улыбнулся, это была бы слишком явная капитуляция. Вместо этого он медленно поднял на неё взгляд, задержал его, не прячась, и только потом уголок рта дёрнулся - лениво, опасно.

- Не только по утрам, - повторил он негромко, и голос у него стал ниже на полтона, без театра, просто ближе. - У тебя это вообще смелое заявление для человека, который пять минут назад собирался сбежать домой "по делам".

Он дал ей шанс самой решить, насколько далеко она готова зайти в этом флирте. Яр чуть наклонил голову, как будто прислушивался не к её словам, а к тому, как они звучат, и добавил уже с тихой, почти бытовой уверенностью, которая всегда действует лучше пафоса:

- Тогда давай договоримся так. Я не буду тебя торопить. И ты не будешь делать вид, что сказала это случайно.

Пауза вышла короткой, но плотной. Он стоял рядом, не задевая, но настолько близко, что между их плечами оставалось ровно то расстояние, в котором живёт подтекст. Яр поднял руку, будто хотел поправить прядь у неё у лица, но остановился на полпути и вместо этого коснулся двумя пальцами её рукава у локтя, лёгким, почти невесомым касанием. Это касание длилось секунду, не больше, и он убрал руку медленно, не резко, оставляя ей возможность почувствовать след и отреагировать как угодно.

- Так, - сказал он уже обычнее, легче, спасая ситуацию от слишком явного накала, но не гася его полностью. - Раз уж ты живёшь через два подъезда… у меня дилемма. Либо я сейчас изображаю джентльмена до конца и "провожаю" тебя ровно до двери, а потом мы расходимся как приличные люди. Либо я честно признаюсь, что мне не хочется заканчивать вечер на подъездной табличке.

Он произнёс это спокойно, не давя, и при этом смотрел прямо, без суетливости, как мужчина, который привык отвечать за свои предложения. Чтобы не сделать это в лоб, он добавил с едва заметной усмешкой, давая ей мягкий выход:

- Можем, конечно, разойтись. Но ты же понимаешь, я потом буду всю ночь злиться на себя за то, что так глупо сдался. А я человек нервный, мне нельзя.

Он чуть развернулся в сторону дома, обозначая направление, но не двинулся первым, оставив решение ей. И пока он ждал, он занял руки, чтобы не выдать, как занервничал: достал телефон, проверил время, убрал обратно, но сделал это нарочно медленно. Потом снова посмотрел на неё и, как бы между делом, добавил то, что было одновременно заботой и очередным крючком для соигрока.

Яр сделал шаг ближе к тропинке, не обгоняя её, просто становясь рядом плечом к плечу, и на секунду его рука оказалась так близко к её руке, что они почти соприкоснулись.

- Пойдём, - сказал он негромко, будто речь шла о самых обычных двух подъездах на свете. - Только учти. Если ты ещё раз скажешь мне "люблю" таким голосом, мне придётся вести себя хуже, чем я планировал.

Константин не двинулся сразу. Он только заметил, как Зуева отшатнулась от его слов так, будто удар пришёлся не по воздуху между ними, а прямо в плечо. На лице у него не появилось ни удовлетворения, ни раздражения. Он слишком хорошо знал этот взгляд - не просто испуг, а тот дурной внутренний обвал, когда человек за ночь успел сам себе вынести приговор, расписаться под ним и теперь ждал, что весь мир начнёт зачитывать обвинение вслух.

Утренний свет, серый и водянистый, делал её лицо резче, выхватывал дрожь у губ, пальцы, которые слишком быстро потянулись к рукояти, и Костя едва заметно перехватил револьвер ближе к стволу, удерживая вес.

- Тише, - сказал он негромко, и голос его стал ниже, чем минуту назад, без насмешки, без той привычной колючей корки, которой он прикрывал почти всё человеческое, чтобы самому не заразиться этой заразой. - Всё будет хорошо, я присмотрю за тобой.

Он смотрел не на её лицо уже, а на руки, потому что руки в такие минуты честнее глаз: пальцы обхватили рукоять, дрогнули, сжались слишком крепко, как будто револьвер мог либо спасти, либо окончательно приговорить. Константин позволил ей взять оружие, но своей ладонью ещё секунду держал ствол направленным вниз. Доски под ногами чуть скрипнули, в печи с тихим сухим шорохом осыпалась зола.

- Револьвер не убежит. И не простит, если начнёшь душить его, как последнюю надежду.

Он отступил на полшага, оставляя ей место. Константин вместо этого только сунул большой палец за ремень и чуть наклонил голову, присматриваясь к тому, как именно Юра держится на ногах.

- Посмотри на меня, - сказал он после паузы, и фраза вышла не приказом, а короткой верёвкой, брошенной через тёмную воду. - На меня.

Константин стоял прямо, собранно, чуть устало, с мокрыми после умывания волосами у висков и небритой тенью на щеках. В этой будничной неопрятности было больше правды, чем в любой торжественной речи о храбрости. Он не собирался делать из неё героя. Герои, по его наблюдениям, чаще всего были просто покойниками с хорошей рекламой.

- Ты сейчас не клятву даёшь и не на эшафот идёшь, - сказал он ровно, глядя ей в лицо. - Ты берёшь револьвер. Всё. Маленькое, мерзкое, тяжёлое дело на утро. С ним можно справиться, если не раздувать до размеров Страшного суда.

Он наклонился чуть ближе. За окном в мокрой траве что-то хрустнуло, наверное, птица или ветка, и Константин на мгновение скользнул взглядом к стеклу, машинально проверяя звук, прежде чем снова вернуться к ней.

Костя поднял с лавки свой плащ, встряхнул его, и в воздухе на секунду поднялся запах сырой шерсти, дыма и вчерашнего поля. Затем открыл дверь, впуская в комнату утренний холод, от которого лампа на столе дрогнула маленьким жёлтым языком. Константин задержался на пороге, не выходя первым сразу, и посмотрел на неё через плечо.

- Пойдём, Юра, - сказал он наконец. - Пока утро не передумало быть терпимым. И держи ствол вниз. Если прострелишь мне сапог, я переживу, но буду мстить лекцией. Долгой. Мучительной. Хуже смерти, поверь.

Тёмный переулок у банка оказался теснее, чем выглядел издалека: стены домов сходились слишком близко, кирпичи держали дневную сырость, под ногами чавкала грязь, смешанная с конским навозом и угольной пылью, а где-то за углом, на более широкой улице, ещё слышался редкий стук колёс, будто город пытался делать вид, что всё в нём идёт своим порядком. Константин стоял у самой стены, в тени водосточной трубы, и смотрел не на двери банка, а на людей перед собой: кто как дышит, кто куда прячет руки, кто слишком часто облизывает губы, кто уже мысленно умер и теперь только ждёт, когда тело догонит. Вот с этим материалом, значит, предстояло работать. Великая отечественная промышленность человеческого ужаса, выпуск без выходных.

- Слушаем внимательно, - сказал он негромко, но так, что разговоры оборвались сразу, а ближайший мальчишка с мешком через плечо невольно втянул голову в ворот. - Кричать начнёте внутри, если очень захочется поучаствовать в собственной смерти. Здесь молчим. Оружие держим вниз, пока не скажу иначе. В банк входим быстро, не толкаемся, не любуемся лепниной, не спорим с кассиром о смысле жизни. Деньги берём из кассы и сейфовой комнаты, если успеем. Если не успеем - берём ноги и выносим их наружу в целости. Деньги, как ни странно, можно украсть снова. Голову - нет.

Он говорил сухо, почти буднично, но каждое слово ставил на место, как патрон в барабан, и от этого вокруг становилось не спокойнее, а собраннее. Рядом кто-то слишком шумно втянул воздух носом; Константин даже не повернул головы, только поднял два пальца, заставляя замолчать сам звук. Он уже успел разложить переулок по частям: основной вход за углом, запасной выход во двор, калитка с ржавой петлёй, через которую, если повезёт, можно уйти к прачечной. Справа - слепая стена, слева - низкое окно, бесполезное, но способное дать шум, если кто-нибудь в панике решит выбить его плечом. Паника вообще любила архитектуру, особенно когда можно было умереть глупо и с разбитым стеклом в лице.

- Семён, ты идёшь первым и не геройствуешь. Геройство оставим покойникам, им уже всё равно. Яким - за ним, мешок держишь открытым, не трясёшься так, будто несёшь младенца государя. Лука - к дверям, следишь за улицей, но не высовываешь башку на свет. Увидишь городового - два коротких свиста. Не песню, не соловьиный концерт, а два. Перепутаешь - сам объяснишь потом, почему нас всех повязали из-за твоего слуха.

Он на мгновение замолчал, прислушиваясь к улице. Из банка не доносилось ничего подозрительного: только приглушённые голоса за толстыми стенами, скрип двери где-то внутри да ровное постукивание часов, которое Константин скорее угадывал, чем слышал. Он скользнул взглядом по чужим лицам и остановился на Юре. Тот стоял чуть в стороне, с револьвером, который всё ещё выглядел в его руке слишком тяжёлым. Утро, вчерашнее поле, дрожь, порох - всё это осело где-то вокруг него тонкой невидимой пылью. Константин не задержал взгляд дольше нужного. Если смотреть пристально, можно сломать. Если не смотреть вовсе, можно потерять.

- Юра, - произнёс он тише, но от этого имя прозвучало отчётливее, почти отдельно от остальных команд. - Подойди.

Костя чуть сместился так, чтобы между ними осталось меньше чужих плеч и чужих ушей. В переулке пахло мокрым кирпичом, гнилыми досками и маслом от плохо смазанного замка. Этот запах лип к горлу, мешал дышать глубоко, но Константину он даже нравился. В таких местах всё лишнее быстро отслаивалось: воспитание, красивые слова, рассказы о долге, дешёвая бравада. Оставались руки, ноги, глаза и способность не делать идиотских движений в решающие три секунды.

- Сейчас выбор простой, - сказал он, глядя Юре не в лоб, а чуть ниже, на переносицу, чтобы не давить лишним. - И неприятный, разумеется. Другие нам сегодня не завезли. Первый путь: запасной выход. Стоишь во дворе у задней двери. Никого внутрь не пускаешь, никого наружу без моего слова не выпускаешь. Если побегут свои - пропускаешь. Если чужие - предупреждаешь. Если кто-то полезет на тебя, не орёшь, не закрываешь глаза и не машешь руками как мельничное колесо. Отступаешь на два шага, целишься в ноги. Не в сердце. Не в голову. В ноги. Мы тут налётчики, не мясники.

Он сделал паузу, давая словам лечь, и краем глаза заметил, как один из парней рядом переступил с ноги на ногу.

- Второй путь: идёшь с нами в атаку, - сказал он ровно. - Входишь последним из первой тройки, держишься за мной, не обгоняешь, не бросаешься к кассе. Внутри будет шум, люди, крик, может быть, выстрел. Может быть, два. Ты слушаешь только меня. Скажу лечь - ляжешь. Скажу стоять - будешь стоять, даже если Господь Бог лично начнёт звать тебя под стойку. Я не стану выбирать за тебя

Костя отступил на полшага. За углом банка хлопнула дверь, кто-то на улице кашлянул, лошадь фыркнула, ударив копытом по камню. Константин не обернулся, хотя каждый звук уже разложил по расстоянию и опасности. Сейчас важнее было не пропустить движение перед собой - кивок, взгляд, сжатие пальцев, любой знак, который скажет больше, чем бодрая фраза.

- Ну? Куда хочешь пойти, Юра? Страховать запасной выход или среди налётчиков, в атаку?

Марина сжала рукоять револьвера и в тот момент ей показалось, что сдавила собственную шею. Сердце прыгало в груди болезненно, а воздуха действительно не хватало - ещё немного и она бы забулькала, напоминая рыбу выброшенную на берег. Голова шумела и Зуева всё не могла решить: действительно оставалась среди революционеров или была готова сбежать ещё и от них. 

- Тише, - голос Константина разрезал мысли как нож подтаявшее масло. 

Марина вздрогнула и едва не разжала пальцы. Ладонь мужчины легла поверх ствола, перехватывая оружие. 

- Револьвер не убежит. И не простит, если начнёшь душить его, как последнюю надежду. 

После этих слов ещё больше захотелось откреститься от всей этой затеи, вернуться домой, смиренно склонив голову и выйти замуж за этого мерзкого... «Ну уж нет! Они ещё не поняли, что натворили!» - в голове это прозвучало истерично, совсем неуместно в сложившейся ситуации. 

- Посмотри на меня, - вдруг сказал Константин. 

Марина почувствовала, как по спине запрыгали мурашки. Такие крупные, заставляющие волосы вставать дыбом. Догадался? Раскусил по жалостливому лицу? Зуева сглотнула. 

Она подняла подбородок слишком резко, почти вздёрнув его. Страх смешивался с упрямством, заставляя Марину, хоть на короткий миг, стать решительнее. 

- Ты сейчас не клятву даёшь и не на эшафот идёшь. Ты берёшь револьвер. Всё. Маленькое, мерзкое, тяжёлое дело на утро. С ним можно справиться, если не раздувать до размеров Страшного суда. 

Мужчина поддался чуть ближе и Зуева вцепилась в пистолет действительно как в свою последнюю надежду. Для неё всё это было и Страшным судом, и походом на эшафот. 

Переулок возле банка оказался тёмным, загадочным. Звуки здесь были едва уловимы, но от того слишком чёткие заставляли Марину вздрагивать и жаться ближе к Луке. Пот катился по спине отчаянно и Зуева чувствовало, как волнение подгоняло её к туалету, скручивало желудок в болезненно спазме. 

- Слушаем внимательно, - голос Константина звучал тихо, но властно как у самого настоящего командира. - Кричать начнёте внутри, если очень захочется поучаствовать в собственной смерти. Здесь молчим. Оружие держим вниз, пока не скажу иначе. В банк входим быстро, не толкаемся, не любуемся лепниной, не спорим с кассиром о смысле жизни. Деньги берём из кассы и сейфовой комнаты, если успеем. Если не успеем - берём ноги и выносим их наружу в целости. Деньги, как ни странно, можно украсть снова. Голову - нет. 

Марина нервно хихикнула и тут же закрыла рот ладонью. Засопела, силясь подавить все звуки и зубы вцепились в кожу, пока на языке не появился металлический привкус. Столько рисков ради...ради денег? Неужели они и правда готовы умереть ради них? 

- Семён, ты идёшь первым и не геройствуешь. Геройство оставим покойникам, им уже всё равно, - взгляд Константина переходил от одного лица к другому и Марина чувствовала, как голова от страха шла кругом. - Яким - за ним, мешок держишь открытым, не трясёшься так, будто несёшь младенца государя. Лука - к дверям, следишь за улицей, но не высовываешь башку на свет. Увидишь городового - два коротких свиста. Не песню, не соловьиный концерт, а два. Перепутаешь - сам объяснишь потом, почему нас всех повязали из-за твоего слуха.

Список сужался, а Зуева продолжала отчаянно молиться про себя. Фигура её старалась стать незаметной, вжаться в стену, удалиться в тень, но всё было тщетно. 

Константин обратил на неё внимание и глаза у него сверкнули как у голодного хищника, заприметившего добычу. Их взгляды встретились и Марина поняла - это конец. Ей придётся быть с ними, придётся стрелять, грабить, убивать. 

- Юра, - твёрдый голос заставил похолодеть. - Подойди. 

Марина сделала шаг вперед на негнущихся ногах, которые в тот момент ощущались спичками: такие же тонкие, несгибаемые. Колени тряслись и это было заметно даже через широкие мужские штаны. 

- Сейчас выбор простой, - сказал Константин, когда расстояние между ними стало практически незначительным. - И неприятный, разумеется. Другие нам сегодня не завезли. 

Марина непроизвольно дёрнулась. «Сумасшедший мужчина! Ещё и шутит в такие моменты!» - взвизгнула она внутренне. Пальцы нашли след собственных зубов на ладони и надавили. Надавили, чтобы всё снова вспыхнуло болью, чтобы всё притупилось и осталась только это чувство. 

- Первый путь: запасной выход. Стоишь во дворе у задней двери. Никого внутрь не пускаешь, никого наружу без моего слова не выпускаешь. Если побегут свои - пропускаешь. Если чужие - предупреждаешь. Если кто-то полезет на тебя, не орёшь, не закрываешь глаза и не машешь руками как мельничное колесо. Отступаешь на два шага, целишься в ноги. Не в сердце. Не в голову. В ноги. Мы тут налётчики, не мясники. 

Он замолчал, давая осмыслить сказанное. 

- Второй путь: идёшь с нами в атаку. Входишь последним из первой тройки, держишься за мной, не обгоняешь, не бросаешься к кассе. Внутри будет шум, люди, крик, может быть, выстрел. Может быть, два. Ты слушаешь только меня. Скажу лечь - ляжешь. Скажу стоять - будешь стоять, даже если Господь Бог лично начнёт звать тебя под стойку. Я не стану выбирать за тебя. 

Где-то сбоку хлопнула дверь и Константин отстранился, оставляя Марину одну со своим выбором. Тогда показалось, что её голышом выкинули в поле во время зимы - такая же уязвимая, беспомощная. 

- Ну? Куда хочешь пойти, Юра? Страховать запасной выход или среди налётчиков, в атаку? 

- Я... - голос сорвался до хрипа. - Буду у запасного выхода, - пробормотала она. 

К горлу подступил противный тошнотворный комок и Марина с трудом удерживалась, чтобы не наделать лужу прямо возле ног Константина.