Пуля ушла в сторону, взметнув фонтанчик земли в нескольких шагах от мишени. Жестянка даже не дрогнула. Костя не сказал ни слова. Только чуть склонил голову, глядя на дымящийся ствол револьвера, потом на Юру. "Ничего. Бывает. Первый раз редко у кого гладко идёт".
- Промазал, - сказал он ровно, без осуждения. Голос его звучал спокойно, буднично, будто речь шла о том, что на улице идёт дождь. - Ничего страшного. Со мной тоже так было. Первые сто раз я в корову не попадал, а корова, скажу я тебе, цель немаленькая.
Он шагнул ближе, протянул руку, забирая револьвер. Перезарядил быстро, привычными движениями, не глядя. Патроны легли в барабан с тихим металлическим щелчком.
- Смотри, - сказал он, вставая рядом. - Ты опять зажался перед выстрелом. Вот здесь, - он тронул плечо Юры, потом спустился ниже, к локтю, - и здесь. Оружие не любит, когда его боятся. Оно чувствует. Надо спокойно, уверенно, но без жестокости.
Костя показал ещё раз - встал, прицелился, выстрелил. Пуля ударила точно в центр жестянки, и та жалобно звякнула, раскачиваясь на гвозде.
- Видишь? Никакой магии. Просто руки не трясутся, - он повернулся к Юре, вложил револьвер ему в ладонь, поправил хват. - Давай ещё. Не думай о том, что промахнешься. Думай о том, что попадёшь. Представляй, как пуля летит и входит в цель. Закрой глаза на секунду и представь.
Так их занятия продолжались какое-то время. Они стреляли, пока патроны не кончились. Юра то попадал, то мазал. Костя стоял рядом, подсказывал, поправлял, иногда замолкал, просто наблюдая. И в эти моменты он ловил себя на мысли, что смотрит не только на руки и плечи - на то, как свет падает на лицо Юры, как на лбу выступают капельки пота, как кепка съезжает набок, а он поправляет её тыльной стороной ладони. Что же в нём его так беспокоило?..
Когда патроны кончились, Костя щёлкнул барабаном, проверяя, и убрал револьвер за пояс.
- На сегодня хватит. Толк будет. Я тебя научу, не переживай.
Они пошли обратно, к городу. Тропинка была узкой, и Костя шёл первым, прокладывая путь, но когда дорога расширилась, он вдруг оказался рядом - плечо к плечу.
Краем бедра он задел что-то - паховую область. Ткань куртки, тепло, и вдруг - пустота. Костя замер на долю секунды, не понимая, что именно почувствовал. "Показалось. Ещё чего не хватало. Не щупал же. И не собирался".
Он шёл дальше, стараясь не думать об этом, но ощущение осталось - странное, липкое, непонятное. "Может, природа юнца обделила. Всякое бывает". Он отогнал мысль, сосредоточившись на тропинке, на влажной земле под ногами, на запахе осени.
- Юра, - сказал он, когда они вышли к дороге, где уже слышался шум города.
Голос его звучал ровно, но в нём появилось что-то новое - увлечённость, почти страсть.
- Кто-то из наших уже рассказывал тебе, зачем мы это делаем?
Он не ждал ответа. Шёл, глядя вперёд, на серое небо, на редкие облака.
- Я тебе скажу. Мы за справедливость. За равенство. Ты видел, как живут богатеи? В хоромах, с золотыми унитазами, если такие есть. А рабочие - в бараках, дети голодают, старики мрут как мухи. Это неправильно. Земля должна принадлежать тем, кто на ней работает. Фабрики - тем, кто на них стоит у станка.
Он повернулся к Юре, и глаза его горели не злым огнём, а тем, который зажигается, когда человек говорит о том, во что верит всем сердцем.
- Мы грабим банки не для того, чтобы набить свои карманы. Мы забираем деньги со счетов богатеев - тех, кто нажился на чужом горе, и отдаём тем, кто нуждается. И на революцию. Чтобы сменить власть. Чтобы построить новый мир. Где не будет ни бедных, ни богатых. Где каждый будет работать по силам и получать по потребностям. Где женщины будут равны с мужчинами, а происхождение не будет ничего решать. Где все равны, понимаешь?
Костя помолчал, давая Юре время осмыслить.
- Это называется коммунизм. Слышал такое слово? - он усмехнулся. - Некоторые смеются, говорят, утопия. А я верю. Потому что иначе - зачем всё это? Зачем рисковать, стрелять, прятаться, если не верить, что можно жить по-другому?
Они подходили к городу. Вдали уже виднелись крыши, дым из труб, мелькали фигуры людей.
- В Москву мы приехали за одним делом, - сказал Костя, понижая голос, хотя вокруг никого не было. - Там есть банк. Деньги там - тысячи. Ты такие даже не представляешь. Мы их возьмём. Часть - нуждающимся, часть - на дело. На революцию.
Он посмотрел на Юру, в его глазах, и в этом взгляде было что-то новое - не просто командирская уверенность, а приглашение. Стать частью чего-то большого. Поверить.
- Что скажешь? - спросил он негромко. - Готов ввязаться в такую авантюру? Или уже жалеешь, что связался с нами?
Костя ждал ответа, и в этом ожидании было что-то большее, чем просто вопрос о деле. Что-то, что делало воздух между ними тяжёлым и горячим, несмотря на осенний холод.
Выстрел грохнул по пустырю. Марина выдохнула, выпрямляясь, словно пружина. Сердце в груди подпрыгивало, подлетело до самой гортани, заставляя судорожно сглатывать, хватать кислород.
Пуля врезалась в землю. В небо взметнулись брызги травы, грязи. Закаркали уродливо вороны, будто в насмешку над очередным провалом Зуевой. "Глупые птицы!" - зло подумала девушка.
Марина столкнулась взглядом с Костей. Машинально вздернула подбородок, а затем отвернулась, не выдержав давление. Жар кинулся на уши, к щекам, а в мыслях запрыгало: "Лучше бы меня учил Лука".
- Промазал, - заметил Константин.
- Знаю, - буркнула Зуева так, будто мужчина умудрился облить её грязью, а не констатировал факт.
- Ничего страшного. Со мной тоже так было. Первые сто раз я в корову не попадал, а корова, скажу я тебе, цель немаленькая.
Марина фыркнула. "Конечно-конечно! Не попал он!".
Константин шагнул к ней. Револьвер лёг к нему в ладонь так легко, будто всё это время ждал возвращения к хозяину.
Марина отшатнулась. Не резко, но достаточно быстро, чтобы их пальцы не коснулись друг друга, чтобы жар опять не прильнул к лицу.
Барабан затрещал, принимая в себя патроны, словно брюхо голодного зверя. Марина наблюдала за ловкостью пальцев мужчины, как он умудрялся не глядя перезаряжать оружие, держать его так мягко, словно кошку или...барышню. «Глупость, не умеет он так обращаться с женщинами!» - пресекла себя Зуева, но интерес никуда не пропал, только улёгся в районе желудка.
- Смотри, - мужчина встал рядом, почти плечом к плечу. - Ты опять зажался перед выстрелом. Вот здесь, - пальцы заскользили по руке Марины сверху вниз. - И здесь. Оружие не любит, когда его боятся. Оно чувствует. Надо спокойно, уверенно, но без жестокости.
Зуева качнула плечом, пытаясь избавиться от прикосновения, но движение получилось почти нелепым, пустым. Мозгу не нравился учащенный пульс, спазмы внизу живота, этот опасный жар. Но тело...Тело отзывалось с большой охотой.
Выстрел громыхнула и банка жалобно взвизгнула. Дёрнулась, закачалась на гвозде, издавая противный звук, от которого сводило зубы.
- Видишь? Никакой магии. Просто руки не трясутся, - Костя повернулся к Марине и немного грубоватым движением вложил ей револьвер в ладонь.
Кожа всё-таки задела чужую и Марина поморщилась от того, какие большие мозоли были у мужчины. Никакой брезгливости, только желание нанести мазь или тот крем, что привозил батюшка.
- Давай ещё. Не думай о том, что промахнешься. Думай о том, что попадёшь. Представляй, как пуля летит и входит в цель. Закрой глаза на секунду и представь.
Занятие продолжалось ещё какое-то время. С переменным успехом Марина то попадала в несчастную банку, то пуля улетела куда угодно, только не в сторону кривого сарая с жестянкой. Пустырь грохотал, каркали вороны и голос Кости, требующий ещё и ещё.
- На сегодня хватит, - сказал мужчина, когда патроны кончились и револьвер издал несколько холостых щелчков. - Толк будет. Я тебя научу, не переживай.
Они вышли с пустыря и двинулись обратно в город. Тропинка была узкой, рассчитанной только на одного.
Марина шла за Константином. Взгляд нет-нет, но касался его широкой фигуры. Спокойных плеч, перекатывающихся лопаток при каждом движении. «Наверное, его будущая женщина действительно будет чувствовать себя за мужем - не довеском к мужчине, а под его защитой».
- Юра, - позвал Костя. - Кто-то из наших уже рассказывал тебе, зачем мы это делаем?
Зуева покачала головой - вся компания к ней присматривалась, пока не доверяла. Единственный, кто мог раскрыть ей все карты - Лука, но и он сам знал маловато.
- Я тебе скажу. Мы за справедливость. За равенство. Ты видел, как живут богатеи? В хоромах, с золотыми унитазами, если такие есть. А рабочие - в бараках, дети голодают, старики мрут как мухи. Это неправильно. Земля должна принадлежать тем, кто на ней работает. Фабрики - тем, кто на них стоит у станка.
Марина опешила. Споткнулась и застыла, будто уже сорвалась в мысленную пропасть. Взгляд медленно поднялся на Константина. Земля для тех, кто на ней работает? Фабрики для тех, кто стоит у станка? А те, кто эти земли службой выбивал? Покупал? Мануфактуры эти открывал и рабочих нанимал? Им что? Какая-то не справедливая справедливость!
Костя повернулся к Марине и в этот момент она ощутила по каким же разным сторонам баррикады они находились. Революционер и дворянка. Что будет, если вскроется правда? Ветер набросился и Зуева в его вое уловила грохот выстрела револьвера. Отвернулась, пытаясь успокоить бешеное сердце.
- Мы грабим банки не для того, чтобы набить свои карманы. Мы забираем деньги со счетов богатеев - тех, кто нажился на чужом горе, и отдаём тем, кто нуждается. И на революцию. Чтобы сменить власть. Чтобы построить новый мир. Где не будет ни бедных, ни богатых. Где каждый будет работать по силам и получать по потребностям. Где женщины будут равны с мужчинами, а происхождение не будет ничего решать. Где все равны, понимаешь?
Звучало сладко. Особенно тот момент, где женщины равны. В идеальном мире Кости не надо было притворяться Юрой, Петром, Александром или ещё кем-то, чтобы к тебе относились как к живой, а не красивой игрушке. Но разве можно было ради этого грабить...своих?
- Это называется коммунизм. Слышал такое слово? Некоторые смеются, говорят, утопия. А я верю. Потому что иначе - зачем всё это? Зачем рисковать, стрелять, прятаться, если не верить, что можно жить по-другому?
«Свои - это те, кто тебя замуж пытался выдать против воли?» - оскалился внутренний голос и Марина задышала чащи, оказываясь на перепутье - быть убитой или предательницей?
- В Москву мы приехали за одним делом. Там есть банк. Деньги там - тысячи. Ты такие даже не представляешь. Мы их возьмём. Часть - нуждающимся, часть - на дело. На революцию. Что скажешь? Готов ввязаться в такую авантюру? Или уже жалеешь, что связался с нами?
- Готов, - отозвалась Марина сипло.
Она не была готова, но в тот момент Зуева выбрала быть предательницей, но жить. Возможно не свою жизнь, а Юрину, но хотя бы так, хотя бы на равных.
Сначала перед глазами взорвались фейерверки. Яркие вспышки сначала ослепили, застилая глаза, а потом постепенно становились реже и тусклее. По члену пробежалась пульсация, вызывая сокращение в такт вспышкам перед глазами. Всё тело напряглось и закаменело, а затем вдруг расслабилось. Артём чуть навалился на свою незнакомку, а затем перекатился на бок, устраиваясь в узкой щели между её телом и холодной стеной.
Сердце в груди подскакивало аритмично. Артём чувствовал, как оно то пускало в пляс, то замирало. Каждый удар после затяжной тишины болезненно ухал о грудную клетку. Во рту резко пересохло, и язык стал прилипать к нёбу. Артём провёл его кончикам по губам, но рот лишь заполонил неприятный солоноватый привкус.
Он не знал, можно ли было курить у незнакомки в постели. Чуткий нос не уловил табачных нот. Вероятно, пришлось бы тащиться на балкон или даже в подъезд, чтобы сделать пару крепких затяжек, которые могли бы привезти его в чувство. Артём фантазировал, смаковал воображаемые ощущения, как на кончике спички загорится огонёк, а затем лёгкие заполонит безвкусный дым.
Мысленно он уже вскакивал в свои вещи, чтобы перебежкой добежать до курительного места, а потом опять нырнуть в постель незнакомки. Может быть, ещё раз повторить случившееся, а, быть может, просто провалившись в сон до самого утра. Артём встал бы пораньше, настругал им бутербродов к чаю - с колбасой и сыром или маслом и вареньем или вообще всё вместе - смотря, что у незнакомки найдётся в холодильнике.
- Тебе пора.
- А? - всё, что смог выдавить из себя Артём, когда дыхание вдруг сбилось.
Незнакомка отстранилась, отсекая Артёма от возможности заставить её передумать прикосновениями. Она стала спешно запрыгивать в трусы, словно бы у них счёт шёл на секунды перед страшной катастрофой.
- Родители скоро с дачи вернутся.
Артём чуть не подавился собственной слюной. Слегка прокашлялся, отгоняя наваждение. Он уже представил крепкого армейского мужичка, с усищами, похожими на жёсткую обувную щётку, и суровым взглядом. Артём не боялся его, но вот объяснять, что его совсем юная дочь была порчена не им, и вообще всё было добровольно, ему не хотелось. Кто знал, что там в голове у её отца может быть.
"Кто ж знал, что связался с малолеткой! Ей хоть восемнадцать-то есть?", - скрежетал зубами Артём, ругаясь на себя за подобную легкомысленность. Он вскочил, натягивая резинку трусов так, что она плюхнулась о его тело.
Он торопился, влезая в ботинки, которые до того не успел даже расшнуровать. Не боялся, скорее, просто не хотел лишней возни и объяснений, к тому же, что и незнакомке могло прилететь - может, её батя один из тех, кто спускает шкуру ремнём с блудливых дочерей.
"И чё сказать?", - подумал Артём с бестолковым недоумением. Обычно его прощания с девушками проходили совершенно не так - они завтракали, обменивались короткими чмоками и обещаниями перезвонить, которые никогда не осуществлялись. Здесь же прощание было смешно, комом, впопыхах с каким-то странным послевкусием, от которого Артёму было не по себе.
- Ну чё... пока? - вопросительно поинтересовался он, перепрыгивая порог в попытках заправить одежду.
Кира с восторженным взвизгом выудила из сумки ещё один маленький стеклянный роллер, на этот раз с бергамотом - таким же, как в наборе, только "её любимым". Она открутила крышечку ловким щелчком и, ухватив пальцами запястье Регины, повела по коже ароматной дорожкой чуть выше того места, где бился пульс.
- О, этот тебе точно пойдёт, - сообщила она с уверенностью человека, который ошибиться не может по определению.
Пока аромат бергамота начинал смешиваться с запахом кожи Регины, Кира уже ловко разливала сидр - винтовой крышечкой по дереву, тихий звон стекла, пена, таящаяся у горла бутылки. Затем она нырнула в большую холщовую сумку и мигом вытащила ещё два гостинца: коробку с пастилой в деревянном футляре и плотный бумажный пакет с коломенскими калачами к чаю, сделанными по старому рецепту.
- Ну что, культурно угощаемся, как в старину! - объявила она, будто речью открывала городской праздник.
Руслан наблюдал за всей этой суматохой с выражением человека, который пытался понять, когда именно его спокойная квартира превратилась в ярмарочный балаган. Однако взгляд его снова и снова возвращался к Регине - к тому, как она сидела, к плоскому свету лампы на её плече, к блеску масла на запястье. Он придвинулся ближе, наклоняясь так, чтобы его плечо едва касалось её. Позволил себе короткое движение - кистью скользнул по её спине, будто невзначай, затем коснулся пальцами её локтя, мягко обхватывая его. Он подмигнул, притянул чуть ближе, настолько, чтобы ощутить её тепло.
И наконец обнял, сжав одним движением крепче, уверенно, но всё ещё осторожно.
- Ну что, похоже, Кира официально включила тебя в список своих подружек, - шепнул он, позволяя голосу немного осесть, стать ниже и теплее.
Шум тем временем только усилился. Кира пыталась одновременно найти штопор, достать ложки и объяснить Антону, где лежит "та самая коробочка с грушевыми цукатами". Слова её путались, перемежались смехом и звоном стекла.
- Да подай ты мне вот это! Нет, не это, другое! - вторила она собственному хаосу, создавая впечатление, будто квартира вдруг стала размером с рынок.
Но внезапно Кира хлопнула себя по лбу.
- Ой! Мы же ещё в машине половину забыли! Пойдём, Антоша, ты мне нужен, ты же у меня сила богатырская!
Она схватила его за рукав и потащила к двери, напоследок остановившись перед Региной. Подмигнула ей по-женски, будто передавала секрет, в котором мужчины участия не принимают.
- Ты тут, солнышко, кушай, не стесняйся, а то как не родная. Мы быстро!
Руслан отметил её жест - короткий, дружески тёплый, немного заговорщический. И взгляд его скользнул обратно к Регине, отмечая мельчайшие изменения в её позе, дыхании, выражении губ. Внутри проскользнула мысль, короткая, но плотная: "Похоже, она здесь действительно… останется. Надеюсь".
Квартира стихла неожиданно быстро, словно кто-то выключил шум. Дверь хлопнула, шаги удалились, и воздух вернулся в своё естественное, тихое, густое состояние. Двое остались в этой тишине, где даже свет казался теплее.
Руслан снова придвинулся, позволяя своему телу закрыть остаток расстояния. Его рука медленно легла на талию Регины, подтянула ближе, так, как это делают мужчины, для которых расстояние - уже не формальность, а лишняя помеха. Он слегка наклонился, задерживая дыхание у её уха.
- Ну что, - произнёс он низко, - мы снова остались вдвоём. Опасная ситуация, знаешь?
Ему хотелось растянуть это мгновение, позволить каждой секунде прожечь пространство между ними. Он медленно обхватил её запястье ладонью - движением, исполненным обманчивой осторожности, будто брал в руки хрупкий фарфор. Руслан наклонился не порывисто, а с той сдержанной, намеренной медлительностью мужчины, несущим в себе возрастающий заряд напряжённости и обещания.
Тёплый выдох скользнул над кожей Регины, а затем Руслан вдохнул глубже. Аромат ударил в сознание с внезапной, почти болезненной интенсивностью, прекрасной и терпкой в своей откровенности. Бергамот звенел яркой, пронзительной нотой. Желание вспыхнуло в нём немедленно и властно, как если бы сама сущность этого запаха проникла в кровь, обратившись в физическое томление. Он приблизился ещё сильнее, на мгновение прикрыв веки, позволив себе погрузиться в ощущение без остатка, утонуть в нём с почти благоговейной самоотдачей.
Кончик носа Руслана, едва коснувшись кожи Регины, совершил путь вдоль внутренней стороны запястья. Он замер там, дыша ровно, но с глубиной, выдававшей сосредоточенную интенсивность. Казалось, он вбирал в себя не просто запах, а самую субстанцию её тепла, её животворного трепета. Не касаясь губами, дабы сохранить остроту ожидания, он, однако, позволил себе провести кончиком носа вдоль запястья вновь. На сей раз медленнее, с чувственной, смакующей основательностью, будто различая и оценивая каждую отдельную ноту этого дразнящего букета.
Когда же Руслан поднял взгляд, расстояние, разделявшее их, оказалось до опасности малым, сведённым почти на нет. Он смотрел в глаза Регины долгим, неотрывным, пристальным взглядом - тем взглядом, каким смотрят мужчины, более не намеренные скрывать свои намерения, наслаждающиеся их откровенностью, играющие ими как тонким и острым оружием. Свет лампы зажигал в его зрачках золотистые искры, а собственное дыхание его стало глубже, ощутимо тяжелее, выдавая внутреннюю борьбу сдерживаемой силы.
- Запах… интересно раскрывается на тебе, - произнёс он негромко, почти на выдохе, и голос его осел, потемнел, обрёл низкую, бархатистую хрипотцу.
Он совершил ещё один, едва уловимый наклон вперёд. Достаточный для того, чтобы его губы, не коснувшись плоти, ощутили её тепло и прошлись вдоль края её ладони призрачным, тёплым касанием одного лишь дыхания. Не поцелуй. Но его тень, его эхо, его многообещающий намёк - тот, что всегда волнует и манит сильнее самого явленного действия.
Руслан снова удержал свой взгляд на её лице, погружаясь в её черты с такой глубокой, ненасытной сосредоточенностью.
Голос его сорвался ещё ниже, обрёл хриплый, сдавленный тембр, когда он, наконец, проговорил:
- Позволишь?.. Я бы хотел узнать этот аромат ближе. Гораздо ближе.
И произнёс он это таким тоном, с такой многозначительной интонацией, что становилось совершенно очевидно: вопрос сей касался отнюдь не одних лишь духов, но самой сути происходящего между ними.
Он позволил губам, наконец, коснуться её кожи там, где капля бергамота отдавалась особенно ярко - в той чувствительной впадине у основания ладони. Это не было поцелуем. Это был медленный, влажный контакт, будто он пробовал на вкус самую суть аромата, смешанного с солоноватым оттенком её кожи. Его язык едва коснулся этого места, и в воздухе повис тихий, влажный звук.
- Вот где он прячется, твой секрет, - прошептал он, и его горячее дыхание обожгло влажную кожу.
Его губы оторвались от её запястья с едва слышным влажным звуком и поползли вверх по внутренней стороне руки томным, бесконечно медленным движением, полным намеренной, сладострастной неги. Это был не путь, а поклонение, где каждый миг растягивался в вечность. Каждый сантиметр кожи Регины он исследовал с благоговением хищника, заворожённого своей добычей. Его губы скользили по нежной, почти прозрачной коже у локтевого сгиба, ощущая под собой тонкую сеть синеватых вен, и он замирал, прислушиваясь, как под его прикосновением учащался её пульс.
А затем он достиг плеча. Здесь он позволил себе задержаться, погрузившись в густой, интимный аромат кожи Регины, который уже не принадлежал духам - это был чистый, животный запах её кожи, тёплый и терпкий, смешанный с лёгкой солоноватой влагой. Его нос почти уткнулся в нежную кожу, а губы прильнули к этому чувствительному месту в почтительном, но жадном поцелуе.
Руслан достиг ключицы, и его губы обвели хрупкий изгиб Регины с особой тщательностью. Его зубы слегка коснулись выступающей кости - не укус, а лёгкое, дразнящее давление, заставившее её вскрикнуть. Затем его язык провёл по яремной ямке, чувствуя под собой бешеную пульсацию.
Движение к шее было исполнено хищной грации. Он не целовал, а словно помечал территорию, оставляя на её коже горячие, влажные следы, которые тут же высыхали, вызывая мурашки. Его губы нашли место под её ухом - ту самую точку, где аромат духов смешивался с её естественным запахом, создавая опьяняющую смесь.
- Здесь пахнет иначе, - прошептал он прямо в её ухо, и его дыхание заставило её содрогнуться. - Здесь пахнешь только ты.
Его язык обрисовал контур её ушной раковины, а затем он медленно, неумолимо двинулся к её губам. Но не поцеловал сразу. Он задержался в сантиметре от них, позволяя ей чувствовать тепло своего дыхания, смешивающееся с её собственным.
Когда губы Руслана нашли губы Регины, это было подобно вспышке - мгновенной, ослепительной, наполняющей всё существо жаром. Этот поцелуй не спрашивал разрешения, он был самой сутью их существования, логическим и страстным завершением всего, что было между ними до этого мгновения. Его губы прильнули к её с такой уверенной нежностью, что в ней не было места неуверенности, лишь глубокая, властная убеждённость.
Его рот двигался в унисон с её ртом не как захватчик, а как идеальный партнёр в этом безмолвном, пламенном диалоге. Его язык скользнул внутрь, встречая её язык, и их движение стало медленным, глубоким, исследующим танцем, полным взаимного открытия. Он не забирал, а делился, не требовал, а приглашал.
Его руки, одна на её щеке, другая на талии, не сковывали, а направляли, притягивая её ближе в такт этому долгому, томному поцелую. В нём чувствовалась вся сила его желания, но выраженная не через грубость, а через невероятную, сконцентрированную интенсивность. Он пил из её губ её дыхание, её тихие стоны, и каждый его ответный вздох был горячее предыдущего. Это был поцелуй, стиравший границы, поцелуй, в котором два желания сплелись в одно неразрывное целое, и когда он, наконец, оторвался, чтобы перевести дух, их лбы соприкоснулись, а в воздухе висело общее, наэлектризованное молчание, полное обещаний.
- Так что, - выдохнул он, с трудом оторвавшись от неё. - не хочешь... задержаться? Хотя бы ненадолго.
Кира взвизгнула, напоминая радостного ребёнка. Тут же нырнула в свою сумку и выудила ещё духов. Пальцы её вцепились в запястье Регины и роллер мазнул по бледной коже, оставляя выше линии пульса влажный след с запахом бергамота.
- О, этот тебе точно пойдёт, - заявила девушка с важным видом, будто не могла ошибаться.
Кира снова спряталась в своей сумке. Закряхтела, будто из неё старуха внутренняя полезла. Забормотала какие-то ругательства, а судорожно вздохнула - протяжно, с писком ноздри.
На столе оказались две обещанные коробочки. Одна была до верху наполнена ароматной пастилой. В другой лежали зажаристые крендельки, которые можно увидеть только в рекламе пива.
- Ну что, культурно угощаемся, как в старину! - воскликнула Кира.
Желудок Регины тут же отозвался ворчанием. Запах стоял такой сильный, что невольно захотелось съесть всё, что дали. "Нельзя! Ты же в гостях!" - заорал здравый смысл и Гребнева прислушалась, заставляя себя страдать.
Руслан вдруг придвинулся ближе. Пальцы его скользнули по спине, задели локоть. Прикосновения невинные, но привлекающие Регину прямо к мужчине, чтобы позволил обнять. Тело вздрогнуло и Гребнева застыла, чувствуя, как сердце подпрыгнуло в груди.
- Ну что, похоже, Кира официально включила тебя в список своих подружек, - шепнул он и румянец вцепился в ухо, куда мужчина выдохнул слова.
Кира, тем временем, продолжала устраивать хаос. Она командовала, Антон сопел и уже был близок к тому, чтобы надеть ей сумку на уши.
- Я не понимаю, блять, что такое цукаты! - гавкнул он.
- Да подай ты мне вот это! - не унималась Кира.
Очередной пакет ей под нос и девушка закатила глаза, срывая Антона с внутренней цепи.
- Нет, не это, другое!
Какая-то купленная ими в поездке хрень метнулась в раковину и парень махнул рукой. Буркнул что-то себе под нос и уже собирался отправиться вон из кухни, как Кира вспомнила.
- Ой! Мы же ещё в машине половину забыли! Пойдём, Антоша, ты мне нужен, ты же у меня сила богатырская!
Она схватила его за рукав и, не обращая никакого внимание на ругань, потащила в сторону двери. Даже умудрилась напутствие Регине дать, прежде чем квартира погрузилась в тишину.
Руслан снова придвинулся ближе. Ладонь опустилась на талию Регины и он подтянул хрупкое тело ближе, заставляя то застыть как перед чарами.
- Ну что, - выдохнул мужчина на ухо. - Мы снова остались вдвоём. Опасная ситуация, знаешь?
Сердце застучало как бешаное и Регина нервно выгнула пальцы. Кивнула медленно, смиренно, принимая любой исход.
Пальцы сомкнулись на тонком запястье, подтягивая руку ближе к лицу мужчины. Ноздри его забавно раскрывались, когда он изучал запах, прислушивался к нему, запоминал.
Кончик носа сменился губами. Влажные поцелуи тянулись от ладони выше. Задели плечо и долго оставались там, будто Руслан отыскал здесь что-то необыкновенное. Узор выпирающих ключиц. Шея. Затем шло ухо - обжигающий шёпот, влажный язык, очертивший контур ушной раковины, вызывая по телу дрожь.
- Здесь пахнет иначе, - прошептал Руслан хрипло. - Здесь пахнешь только ты.
Губы мужчины накрыли чужие и Регина вздрогнула от неожиданности. Тело напряглось, а затем вдруг расслабилось, прижалось ближе, будто в попытке спрятаться в Руслане от внешнего мира.
Он отстранился и лоб прижался ко лбу. В воздухе застыл запах бергомота и их тяжелое дыхание, оставшееся между ними после долгого поцелуя.
- Так что, - поинтересовался Руслан. - Не хочешь... задержаться? Хотя бы ненадолго.
- Я...мне уже пора, - пробормотала Регина. - Там мама и...вещи.
-
рори
8 апреля 2026 в 17:44:09
Пуля ушла в сторону, взметнув фонтанчик земли в нескольких шагах от мишени. Жестянка даже не дрогнула. Костя не сказал ни слова. Только чуть склонил голову, глядя на дымящийся ствол револьвера, потом на Юру. "Ничего. Бывает. Первый раз редко у кого гладко идёт".
Он шагнул ближе, протянул руку, забирая револьвер. Перезарядил быстро, привычными движениями, не глядя. Патроны легли в барабан с тихим металлическим щелчком.
Костя показал ещё раз - встал, прицелился, выстрелил. Пуля ударила точно в центр жестянки, и та жалобно звякнула, раскачиваясь на гвозде.
Так их занятия продолжались какое-то время. Они стреляли, пока патроны не кончились. Юра то попадал, то мазал. Костя стоял рядом, подсказывал, поправлял, иногда замолкал, просто наблюдая. И в эти моменты он ловил себя на мысли, что смотрит не только на руки и плечи - на то, как свет падает на лицо Юры, как на лбу выступают капельки пота, как кепка съезжает набок, а он поправляет её тыльной стороной ладони. Что же в нём его так беспокоило?..
Когда патроны кончились, Костя щёлкнул барабаном, проверяя, и убрал револьвер за пояс.
Они пошли обратно, к городу. Тропинка была узкой, и Костя шёл первым, прокладывая путь, но когда дорога расширилась, он вдруг оказался рядом - плечо к плечу.
Краем бедра он задел что-то - паховую область. Ткань куртки, тепло, и вдруг - пустота. Костя замер на долю секунды, не понимая, что именно почувствовал. "Показалось. Ещё чего не хватало. Не щупал же. И не собирался".
Он шёл дальше, стараясь не думать об этом, но ощущение осталось - странное, липкое, непонятное. "Может, природа юнца обделила. Всякое бывает". Он отогнал мысль, сосредоточившись на тропинке, на влажной земле под ногами, на запахе осени.
Голос его звучал ровно, но в нём появилось что-то новое - увлечённость, почти страсть.
Он не ждал ответа. Шёл, глядя вперёд, на серое небо, на редкие облака.
Он повернулся к Юре, и глаза его горели не злым огнём, а тем, который зажигается, когда человек говорит о том, во что верит всем сердцем.
Костя помолчал, давая Юре время осмыслить.
Они подходили к городу. Вдали уже виднелись крыши, дым из труб, мелькали фигуры людей.
Он посмотрел на Юру, в его глазах, и в этом взгляде было что-то новое - не просто командирская уверенность, а приглашение. Стать частью чего-то большого. Поверить.
Костя ждал ответа, и в этом ожидании было что-то большее, чем просто вопрос о деле. Что-то, что делало воздух между ними тяжёлым и горячим, несмотря на осенний холод.
-
Simpleton
11 апреля 2026 в 14:01:48
Показать предыдущие сообщения (20)- Промазал, - сказал он ровно, без осуждения. Голос его звучал спокойно, буднично, будто речь шла о том, что на улице идёт дождь. - Ничего страшного. Со мной тоже так было. Первые сто раз я в корову не попадал, а корова, скажу я тебе, цель немаленькая.
- Смотри, - сказал он, вставая рядом. - Ты опять зажался перед выстрелом. Вот здесь, - он тронул плечо Юры, потом спустился ниже, к локтю, - и здесь. Оружие не любит, когда его боятся. Оно чувствует. Надо спокойно, уверенно, но без жестокости.
- Видишь? Никакой магии. Просто руки не трясутся, - он повернулся к Юре, вложил револьвер ему в ладонь, поправил хват. - Давай ещё. Не думай о том, что промахнешься. Думай о том, что попадёшь. Представляй, как пуля летит и входит в цель. Закрой глаза на секунду и представь.
- На сегодня хватит. Толк будет. Я тебя научу, не переживай.
- Юра, - сказал он, когда они вышли к дороге, где уже слышался шум города.
- Кто-то из наших уже рассказывал тебе, зачем мы это делаем?
- Я тебе скажу. Мы за справедливость. За равенство. Ты видел, как живут богатеи? В хоромах, с золотыми унитазами, если такие есть. А рабочие - в бараках, дети голодают, старики мрут как мухи. Это неправильно. Земля должна принадлежать тем, кто на ней работает. Фабрики - тем, кто на них стоит у станка.
- Мы грабим банки не для того, чтобы набить свои карманы. Мы забираем деньги со счетов богатеев - тех, кто нажился на чужом горе, и отдаём тем, кто нуждается. И на революцию. Чтобы сменить власть. Чтобы построить новый мир. Где не будет ни бедных, ни богатых. Где каждый будет работать по силам и получать по потребностям. Где женщины будут равны с мужчинами, а происхождение не будет ничего решать. Где все равны, понимаешь?
- Это называется коммунизм. Слышал такое слово? - он усмехнулся. - Некоторые смеются, говорят, утопия. А я верю. Потому что иначе - зачем всё это? Зачем рисковать, стрелять, прятаться, если не верить, что можно жить по-другому?
- В Москву мы приехали за одним делом, - сказал Костя, понижая голос, хотя вокруг никого не было. - Там есть банк. Деньги там - тысячи. Ты такие даже не представляешь. Мы их возьмём. Часть - нуждающимся, часть - на дело. На революцию.
- Что скажешь? - спросил он негромко. - Готов ввязаться в такую авантюру? Или уже жалеешь, что связался с нами?
Выстрел грохнул по пустырю. Марина выдохнула, выпрямляясь, словно пружина. Сердце в груди подпрыгивало, подлетело до самой гортани, заставляя судорожно сглатывать, хватать кислород.
Пуля врезалась в землю. В небо взметнулись брызги травы, грязи. Закаркали уродливо вороны, будто в насмешку над очередным провалом Зуевой. "Глупые птицы!" - зло подумала девушка.
Марина столкнулась взглядом с Костей. Машинально вздернула подбородок, а затем отвернулась, не выдержав давление. Жар кинулся на уши, к щекам, а в мыслях запрыгало: "Лучше бы меня учил Лука".
- Промазал, - заметил Константин.
- Знаю, - буркнула Зуева так, будто мужчина умудрился облить её грязью, а не констатировал факт.
- Ничего страшного. Со мной тоже так было. Первые сто раз я в корову не попадал, а корова, скажу я тебе, цель немаленькая.
Марина фыркнула. "Конечно-конечно! Не попал он!".
Константин шагнул к ней. Револьвер лёг к нему в ладонь так легко, будто всё это время ждал возвращения к хозяину.
Марина отшатнулась. Не резко, но достаточно быстро, чтобы их пальцы не коснулись друг друга, чтобы жар опять не прильнул к лицу.
Барабан затрещал, принимая в себя патроны, словно брюхо голодного зверя. Марина наблюдала за ловкостью пальцев мужчины, как он умудрялся не глядя перезаряжать оружие, держать его так мягко, словно кошку или...барышню. «Глупость, не умеет он так обращаться с женщинами!» - пресекла себя Зуева, но интерес никуда не пропал, только улёгся в районе желудка.
- Смотри, - мужчина встал рядом, почти плечом к плечу. - Ты опять зажался перед выстрелом. Вот здесь, - пальцы заскользили по руке Марины сверху вниз. - И здесь. Оружие не любит, когда его боятся. Оно чувствует. Надо спокойно, уверенно, но без жестокости.
Зуева качнула плечом, пытаясь избавиться от прикосновения, но движение получилось почти нелепым, пустым. Мозгу не нравился учащенный пульс, спазмы внизу живота, этот опасный жар. Но тело...Тело отзывалось с большой охотой.
Выстрел громыхнула и банка жалобно взвизгнула. Дёрнулась, закачалась на гвозде, издавая противный звук, от которого сводило зубы.
- Видишь? Никакой магии. Просто руки не трясутся, - Костя повернулся к Марине и немного грубоватым движением вложил ей револьвер в ладонь.
Кожа всё-таки задела чужую и Марина поморщилась от того, какие большие мозоли были у мужчины. Никакой брезгливости, только желание нанести мазь или тот крем, что привозил батюшка.
- Давай ещё. Не думай о том, что промахнешься. Думай о том, что попадёшь. Представляй, как пуля летит и входит в цель. Закрой глаза на секунду и представь.
Занятие продолжалось ещё какое-то время. С переменным успехом Марина то попадала в несчастную банку, то пуля улетела куда угодно, только не в сторону кривого сарая с жестянкой. Пустырь грохотал, каркали вороны и голос Кости, требующий ещё и ещё.
- На сегодня хватит, - сказал мужчина, когда патроны кончились и револьвер издал несколько холостых щелчков. - Толк будет. Я тебя научу, не переживай.
Они вышли с пустыря и двинулись обратно в город. Тропинка была узкой, рассчитанной только на одного.
Марина шла за Константином. Взгляд нет-нет, но касался его широкой фигуры. Спокойных плеч, перекатывающихся лопаток при каждом движении. «Наверное, его будущая женщина действительно будет чувствовать себя за мужем - не довеском к мужчине, а под его защитой».
- Юра, - позвал Костя. - Кто-то из наших уже рассказывал тебе, зачем мы это делаем?
Зуева покачала головой - вся компания к ней присматривалась, пока не доверяла. Единственный, кто мог раскрыть ей все карты - Лука, но и он сам знал маловато.
- Я тебе скажу. Мы за справедливость. За равенство. Ты видел, как живут богатеи? В хоромах, с золотыми унитазами, если такие есть. А рабочие - в бараках, дети голодают, старики мрут как мухи. Это неправильно. Земля должна принадлежать тем, кто на ней работает. Фабрики - тем, кто на них стоит у станка.
Марина опешила. Споткнулась и застыла, будто уже сорвалась в мысленную пропасть. Взгляд медленно поднялся на Константина. Земля для тех, кто на ней работает? Фабрики для тех, кто стоит у станка? А те, кто эти земли службой выбивал? Покупал? Мануфактуры эти открывал и рабочих нанимал? Им что? Какая-то не справедливая справедливость!
Костя повернулся к Марине и в этот момент она ощутила по каким же разным сторонам баррикады они находились. Революционер и дворянка. Что будет, если вскроется правда? Ветер набросился и Зуева в его вое уловила грохот выстрела револьвера. Отвернулась, пытаясь успокоить бешеное сердце.
- Мы грабим банки не для того, чтобы набить свои карманы. Мы забираем деньги со счетов богатеев - тех, кто нажился на чужом горе, и отдаём тем, кто нуждается. И на революцию. Чтобы сменить власть. Чтобы построить новый мир. Где не будет ни бедных, ни богатых. Где каждый будет работать по силам и получать по потребностям. Где женщины будут равны с мужчинами, а происхождение не будет ничего решать. Где все равны, понимаешь?
Звучало сладко. Особенно тот момент, где женщины равны. В идеальном мире Кости не надо было притворяться Юрой, Петром, Александром или ещё кем-то, чтобы к тебе относились как к живой, а не красивой игрушке. Но разве можно было ради этого грабить...своих?
- Это называется коммунизм. Слышал такое слово? Некоторые смеются, говорят, утопия. А я верю. Потому что иначе - зачем всё это? Зачем рисковать, стрелять, прятаться, если не верить, что можно жить по-другому?
«Свои - это те, кто тебя замуж пытался выдать против воли?» - оскалился внутренний голос и Марина задышала чащи, оказываясь на перепутье - быть убитой или предательницей?
- В Москву мы приехали за одним делом. Там есть банк. Деньги там - тысячи. Ты такие даже не представляешь. Мы их возьмём. Часть - нуждающимся, часть - на дело. На революцию. Что скажешь? Готов ввязаться в такую авантюру? Или уже жалеешь, что связался с нами?
- Готов, - отозвалась Марина сипло.
Она не была готова, но в тот момент Зуева выбрала быть предательницей, но жить. Возможно не свою жизнь, а Юрину, но хотя бы так, хотя бы на равных.