Триста - отсоси у тракториста!

Подрочись об ладонь!!!11

Ночь в императорском саду была тёплой, влажной, напоённой ароматами цветущей сакуры и сырой земли, которая ещё не успела просохнуть после вечернего дождя. Луна висела низко над прудом, разливая по воде дрожащую серебряную дорожку, и в этом призрачном свете всё вокруг казалось ненастоящим, нарисованным тонкой кистью на старом шёлке — и тени от вековых сосен, и мостик, перекинутый через узкий ручей, и камни, поросшие мхом, на которых блестели капли.

Ира шла босиком по мокрой траве, и каждый её шаг оставлял тёмный след на серебристой от росы зелени. Пальцы ног утопали в прохладной влажной растительности, и от этого контраста — холод земли и жар разгорячённого тела — по коже бежали мурашки, которые она не пыталась скрыть. Подол длинной юбки, которую она стащила из его гардеробной, намок и тяжело хлопал по лодыжкам, лип к коже, обрисовывая икры. Поверх юбки была накинута его рубашка — тонкий итальянский батист, пахнущий им, тот самый запах, от которого у неё всегда чуть кружилась голова, смесь дорогого табака, древесного одеколона и чего-то неуловимого, личного, принадлежащего только ему.

Волосы её, распущенные и ещё влажные после недавнего душа, тяжёлыми прядями падали на плечи, на спину, касались поясницы при каждом движении. Несколько рыжих локонов прилипли к вискам, к шее, и она периодически отбрасывала их назад, открывая бледную кожу, на которой ещё розовели следы от его пальцев — багровые полумесяцы на бёдрах, тонкие царапины на плечах, синяк на запястье, похожий на браслет.

Хито стоял в трёх шагах от неё, у самого края пруда, опираясь плечом о ствол старой сосны, и просто смотрел. Он был одет во всё чёрное — тёмные брюки, тонкий свитер с воротом под горло, и в этом полумраке он почти сливался с тенями, только бледное лицо да руки выделялись в темноте. Очки он снял и зачем-то сунул в карман, и без них его глаза казались огромными, чёрными, с золотыми крапинками, которые загорались, когда свет луны падал под правильным углом.

Он не двигался, не пытался приблизиться, не нарушал ту странную, зыбкую тишину, которая повисла между ними с той секунды, как они вышли из дома. Только смотрел — тем самым взглядом, от которого у неё всегда подгибались колени. В этом взгляде было всё: голод, восхищение, собственничество и какая-то тихая, почти болезненная нежность, которую он никогда не позволял себе показывать при свете.

Ира чувствовала этот взгляд кожей. Каждой клеткой.

Она остановилась у самой воды, там, где трава сменялась гладкими, отполированными веками камнями, и опустилась на корточки, запустила пальцы в пруд. Вода оказалась неожиданно тёплой — нагретой за день солнцем, она ещё хранила летнее тепло, и это прикосновение было таким же мягким, как его ладонь на пояснице несколько часов назад. Она зачерпнула горсть, поднесла к лицу, позволила воде стечь по пальцам обратно в пруд, и капли, сверкнув в лунном свете, упали в воду, разбивая отражение луны на тысячи осколков.

Она знала, что он смотрит. Чувствовала это по напряжению между лопаток, по тому, как волоски на руках встают дыбом, по тому, как сердце начинает биться быстрее, хотя он не сделал ни шагу. Этот взгляд был почти физическим — тяжёлым, плотным, осязаемым, как прикосновение.

Она медленно поднялась, отряхнула мокрые пальцы о подол юбки и повернулась к нему. Встретилась с ним глазами. И мир на секунду перестал существовать. Потому что в этом взгляде не было ничего, кроме неё.

Он смотрел так, будто она была единственным источником света в этом саду, единственной реальностью среди всех этих призрачных теней. Смотрел, как она стоит босиком на мокрых камнях, в его рубашке, с намокшим подолом, с волосами, в которых запутались лепестки сакуры, сдутые ветром с деревьев. Смотрел, как ветер играет её юбкой, обрисовывая бёдра, как рубашка липнет к груди, как она облизывает губы — просто потому что пересохло, но для него это было как пощёчина.

Она видела, как на его скулах заходили желваки. Как пальцы, сжимающие локоть, побелели от напряжения. Как дыхание стало глубже, но не быстрее — он контролировал себя, как всегда, но она видела эту борьбу, видела каждую мелочь, каждую трещину в его невозмутимости.

— Любуешься? — спросила она тихо, и голос её прозвучал в ночной тишине слишком громко, спугнул какую-то птицу в кустах.

Он не ответил сразу. Только чуть наклонил голову, и тень от сосновой ветки легла на его лицо, рассекла его пополам — один глаз в свете, другой в темноте.

— Всегда, — ответил он наконец, и голос его был низким, чуть хриплым, тем самым, от которого у неё по позвоночнику пробегала дрожь.

Она усмехнулась, сделала шаг к нему — босой ступнёй по холодному камню, потом по траве, оставляя за собой тёмный след.

— И что ты там видишь? — спросила она, подходя ближе, останавливаясь в шаге.

Хито не шелохнулся. Только смотрел сверху вниз — она подошла так близко, что теперь ей приходилось задирать голову, чтобы видеть его лицо.

— Проблему, — ответил он.

Она приподняла бровь.

— Проблему?

— Тебя, — сказал он, и в этом слове было столько всего, что она на секунду забыла, как дышать. — Ты моя проблема.

— Я — проблема? — переспросила она, и в голосе её скользнула улыбка. — Будущий император, у которого полстраны проблем, называет проблемой меня?

— Ты самая большая, — ответил он, и рука его — медленно, как будто он давал ей время отстраниться, — поднялась к её лицу.

Пальцы коснулись щеки — кончиками, почти невесомо, и этот контраст между его обычной жёсткостью и этой нежностью ударил под дых. Она почувствовала, как по коже побежали мурашки, как дыхание сбилось, как внутри всё сжалось в тугой узел.

— Самая большая проблема, — повторил он, проводя большим пальцем по её скуле, по виску, убирая прядь волос с лица. — Которая не решается. Не уходит. Не исчезает.

— А ты хочешь, чтобы я исчезла? — спросила она, и в голосе её не было обиды — только вопрос.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом усмехнулся — уголком рта, той самой кривой усмешкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось.

— Нет, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты была. Всегда. Даже когда тебя нет.

Она замерла.

Это было слишком. Слишком честно, слишком открыто, слишком не в его стиле.

Ира смотрела на него — на его лицо, на которое падал лунный свет, делая его почти нереальным, на губы, чуть приоткрытые, на глаза, в которых горело золото. И чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, тягучее, то, чему она не позволяла появляться, потому что боялась.

— Хито, — сказала она тихо.

— М?

— Поцелуй меня.

Он не стал ждать второго раза.

Его рука легла ей на затылок, пальцы сжали волосы, чуть потянули, запрокидывая её голову, и он наклонился — медленно, давая ей время отстраниться, если она захочет. Она не захотела.

Его губы коснулись её губ — сначала осторожно, почти робко, а потом с той самой жадностью, которая всегда скрывалась под слоями его сдержанности. Он целовал её так, будто это был последний раз, будто завтра не наступит, будто только это и имело значение.

Она ответила. Вцепилась пальцами в его свитер, притянула ближе, чувствуя, как его тело прижимается к ней, горячее, напряжённое, живое.

Вокруг них тихо падали лепестки сакуры, луна дробилась в воде, и где-то далеко, за стенами сада, спал город, которому не было до них никакого дела.

Поцелуй распался сам собой — не резко, а плавно, как будто они оба одновременно поняли, что если не остановиться сейчас, то остановиться будет уже невозможно. Его губы ещё касались её, дыхание смешивалось, и в этом коротком промежутке между поцелуем и следующим словом было столько напряжения, что его можно было резать ножом.

Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо целиком — глаза, припухшие от поцелуев губы, разметавшиеся рыжие волосы, в которых запутались лепестки сакуры. Его рука всё ещё лежала на её затылке, пальцы перебирали пряди, и это движение было машинальным, почти бессознательным, как будто он не мог перестать прикасаться к ней даже на секунду.

— Пойдём, — сказал он тихо, и голос его был низким, с той самой хрипотцой, которая появлялась у него только в такие моменты. — Здесь слишком открыто.

Она чуть наклонила голову, глядя на него снизу вверх сквозь ресницы, и в этом взгляде было столько невинности, сколько бывает у кошки, которая только что разбила вазу и делает вид, что не при чём.

— Открыто? — переспросила она, и уголок её рта дрогнул. — А мне кажется, здесь идеально. Луна, сад, тишина. Романтика.

Он усмехнулся — коротко, почти беззвучно, но в этой усмешке послышалось что-то напряжённое.

— Ты и романтика, — сказал он. — Два несовместимых понятия.

— Это почему? — она провела пальцем по его груди, по свитеру, по тому месту, где под тканью угадывалось сердце, бьющееся быстрее, чем нужно. — Я очень романтичная. Я, например, считаю, что заниматься любовью под открытым небом, при луне, в цветущем саду — это верх романтики.

Он перехватил её руку, сжал запястье, не сильно, но достаточно, чтобы остановить.

— Ир, — сказал он, и в голосе его появилась та самая сталь, которая обычно означала, что он теряет контроль. — Здесь охрана. Камеры. Люди, которые могут выйти в сад в любую минуту.

— Охрана? — она приподняла бровь, и в глазах её зажглись золотые искры. — А где же была охрана, когда ты тащил меня через чёрный ход? Где были камеры, когда мы целовались у стены? — она высвободила запястье и провела рукой по его щеке, по линии челюсти, по шее, останавливаясь там, где пульс бился быстрее всего. — Мне кажется, твоя охрана очень тактичная. Смотрит в другую сторону.

— Ир... — выдохнул он, и это было уже не предупреждение, а почти мольба.

— Что? — она сделала шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до минимума, и теперь их тела почти соприкасались.

Она чувствовала его тепло сквозь тонкую ткань своей рубашки, чувствовала, как напряжены мышцы его живота, как быстро бьётся сердце.

— Ты боишься, что нас увидят? Наследник, которого застукали за неприличным занятием в собственном саду? Какой скандал.

Он смотрел на неё сверху вниз, и в этом взгляде боролись раздражение и восхищение, злость и голод, сдержанность и желание сорваться.

— Ты специально, — сказал он. — Ты делаешь это специально.

— Я? — она коснулась его губ кончиками пальцев, провела по нижней губе, чуть надавила. — Я просто стою и разговариваю. Это ты о чём-то таком думаешь.

Он перехватил её руку снова, на этот раз резче, и прижал её ладонь к своей груди.

— Чувствуешь? — спросил он тихо. — Это ты со мной делаешь.

Под её ладонью сердце колотилось быстро, неровно, выдавая всё то, что он пытался скрыть за этим спокойным лицом. Она чувствовала каждый удар, каждое сокращение мышц, каждый вздох, который он пытался контролировать.

— Чувствую, — ответила она, и в голосе её скользнула улыбка. — И что?

— И то, что если мы не уйдём сейчас, — он наклонился к самому её уху, и его дыхание обожгло кожу, — я сделаю это прямо здесь. На этой траве. Под этой луной. И мне будет плевать на охрану, камеры и весь чёртов дворец.

Она замерла на секунду. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. А потом она рассмеялась — тихо, довольно, и этот смех вибрацией прошёл через его грудь, через её ладонь, через всё тело.

— Обещаешь? — спросила она, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть его лицо.

Он смотрел на неё — и в этом взгляде было столько всего, что у неё перехватило дыхание. Голод, отчаяние, восхищение, злость и та самая болезненная одержимость, которая делала его таким опасным.

— Ты не понимаешь, — выдохнул он. — Ты правда не понимаешь, что делаешь со мной.

— Понимаю, — ответила она. — Поэтому и делаю.

Она отступила на шаг. Ещё на один. Оказалась на середине поляны, залитой лунным светом, и медленно, глядя ему прямо в глаза, провела рукой по своему бедру, задирая подол юбки. Ткань скользнула вверх, открывая колено, потом выше, обнажая бледную кожу внутренней стороны бедра, на которой ещё виднелись красные следы от его пальцев.

Он замер. Смотрел на неё — на её руку, на обнажённую кожу, на то, как она дразнит его, не касаясь самого главного. На его скулах заходили желваки, пальцы сжались в кулаки, и она видела, как он борется с собой, как пытается удержать контроль, который ускользал с каждой секундой.

— Иди сюда, — сказал он, и голос его был низким, севшим, почти чужим.

— А если не хочу? — она провела рукой по бедру, выше, к самой границе, где юбка скрывала всё остальное. — Если мне нравится здесь? Нравится смотреть, как ты мучаешься?

Он шагнул к ней. Один шаг. Второй.

Она не отступала — стояла, глядя на него, чувствуя, как внутри разливается тот самый азарт, который всегда появлялся, когда она доводила его до грани.

Он остановился в шаге.

— Ир, — сказал он. — Последний раз. Пойдём в дом.

Она улыбнулась и покачала головой.

— Нет.

Это слово упало в тишину сада, как камень в воду, разбивая всё то спокойствие, которое он ещё пытался удержать.

Он смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом усмехнулся — той самой кривой усмешкой, которая всегда появлялась перед тем, как он терял контроль окончательно.

— Ты сама напросилась, — сказал он.

Он шагнул к ней — и этого одного шага было достаточно, чтобы пространство между ними схлопнулось, исчезло, перестало существовать. Ира даже не успела сделать вдох, как его руки уже были на ней — жёсткие, горячие, безжалостные. Одна ладонь легла на талию, пальцы впились в кожу даже сквозь тонкую ткань рубашки, другая схватила за затылок, сжала волосы, запрокидывая ей голову.

Она засмеялась — тихо, довольно, и этот смех оборвался, когда он толкнул её назад, заставляя потерять равновесие. Трава приняла её падение мягко, но холодно — мокрая от росы, она обожгла спину даже сквозь рубашку, и этот контраст между жаром его тела и холодом земли заставил её выгнуться, зашипеть сквозь зубы.

Он навис сверху — тень на тени, чёрный силуэт на фоне звёздного неба. Луна светила ему в спину, оставляя лицо в темноте, но она видела его глаза — золотые, голодные, почти безумные. Видела, как вздымается его грудь, как напряжены плечи, как пальцы сжимаются в кулаки, будто он сдерживает себя последним усилием.

— Ты... — выдохнул он, и голос его был хриплым, севшим, чужим. — Ты хоть понимаешь...

Она не дала ему договорить. Рванулась под ним, пытаясь вывернуться, и это движение было не настоящим сопротивлением — они оба знали это, — а игрой, тем самым танцем, который они вели с первой встречи. Её колено скользнуло по его бедру, ладони упёрлись в грудь, пытаясь оттолкнуть, но толчок вышел слабым, почти ласкающим.

— Пусти, — выдохнула она, и в голосе её не было страха — только тот самый вызов, от которого у него сносило крышу.

Он усмехнулся — криво, зло, довольно.

— Не пущу.

Она забилась под ним сильнее — заёрзала, задвигалась, пытаясь выскользнуть, и каждое её движение тёрлось о него, заводило, сводило с ума. Её ноги скользили по мокрой траве, руки царапали его плечи, грудь, пытаясь найти опору, и он чувствовал эти царапины даже сквозь тонкий свитер, чувствовал, как они заживают и вспыхивают снова.

— Хито, — выдохнула она, и это прозвучало почти как стон. — Здесь же... камеры... охрана...

— Плевать, — ответил он, и в этом слове было столько всего, что она на секунду забыла, что вообще хотела сказать.

Она закричала. Не громко — так, для вида, для игры, для того, чтобы раззадорить его ещё сильнее. Крик разнёсся по саду, спугнул какую-то птицу в кустах, отразился от воды в пруду и вернулся эхом. И почти сразу его ладонь легла на её рот — сильная, горячая, пахнущая им, табаком, потом, возбуждением.

— Тихо, — выдохнул он ей в ухо, и его дыхание обожгло кожу. — Тихо, или нас правда услышат.

Она мычала в его ладонь, и в этом мычании было больше смеха, чем страха. Её глаза, огромные в темноте, смотрели на него снизу вверх с тем самым выражением, от которого у него внутри всё переворачивалось. В них горели золотые искры, плясали бесенята, и он видел, как уголки её глаз чуть приподняты — она улыбалась под его ладонью.

— Ты специально, — выдохнул он, и это был не вопрос. — Ты всегда специально.

Она кивнула — насколько могла с его рукой на лице, и этот кивок был утвердительным, дерзким, обещающим.

Он убрал ладонь с её рта — резко, неожиданно, давая ей вдохнуть, и она тут же засмеялась — тихо, довольно, победно.

— А ты ведёшься, — выдохнула она. — Всегда ведёшься.

— Заткнись, — ответил он, но в этом слове не было злости — только голод.

Он рванул на ней трусы. Тонкий шёлк не выдержал — треснул по шву, разошёлся под его пальцами, и она почувствовала холодный воздух на самой чувствительной коже. Это было неожиданно, резко, и она вскрикнула — уже по-настоящему, от неожиданности, от контраста, от того, как его пальцы коснулись её там, мокрые от росы, горячие от возбуждения.

— Хито... — выдохнула она.

— Что? — он навис над ней, глядя в глаза. — Что ты хотела? Ты этого добивалась?

— Да, — выдохнула она честно. — Этого.

Он вошёл в неё без прелюдий. Резко, глубоко, одним движением, и этот вход был таким неожиданным, таким полным, что у неё перехватило дыхание. Она выгнулась, вцепилась пальцами в его плечи, зарылась ногтями в ткань свитера, пытаясь найти опору в этом мире, который вдруг перестал существовать.

Она была мокрой — настолько, что он вошёл без сопротивления, легко, как в воду. Трава под ней была холодной, небо над ней — бесконечным, а между этими двумя бесконечностями был только он — тяжёлый, горячий, движущийся в ней с той самой яростью, которую она так любила.

Он двигался быстро, жёстко, без той медленной пытки, которую устраивал иногда. Это был голый инстинкт, первобытный, дикий, и она отвечала на каждое движение, подавалась навстречу, царапала его спину, кусала его плечо, куда могла дотянуться.

— Дура, — выдохнул он ей в шею, и это слово прозвучало как комплимент. — Дура рыжая. Зачем ты это делаешь?

— Тебе нравится, — выдохнула она сквозь стоны. — Нравится, когда я такая.

— Нравится, — согласился он, и голос его был хриплым, сбитым. — Бесит, но нравится.

Она засмеялась — и этот смех смешался со стоном, превратился в нечто среднее, чего он никогда не слышал ни от одной женщины.

Он вошёл глубже. Ещё глубже. Так глубоко, что она почувствовала его в самом центре себя, там, где кончается тело и начинается что-то другое. Она закричала — громко, не сдерживаясь, забыв про охрану, про камеры, про весь мир.

Он зажал ей рот снова, на этот раз сильнее.

— Тихо, — выдохнул он. — Тихо, или нас увидят.

Она мычала в его ладонь, и глаза её смеялись. Потому что она знала — он тоже хочет, чтобы их увидели. Чтобы знали. Чтобы весь мир понял, что она — его, а он — её.

Он двигался в ней жёстко, глубоко, с той самой яростью, которая копилась в нём весь этот вечер — с той секунды, как она вышла в сад в его рубашке, босиком, с мокрыми волосами и этим своим взглядом, от которого у него сносило крышу. Каждый толчок вбивал её глубже в мокрую траву, и холод земли контрастировал с жаром его тела так остро, что у неё темнело в глазах.

Она выгибалась под ним, пытаясь то ли вырваться, то ли прижаться ближе — он не мог понять, да и не хотел. Её руки скользили по его плечам, царапали, сжимались, и каждый след от её ногтей горел на коже, заживая и вспыхивая снова. Она пыталась что-то сказать — он чувствовал это по вибрации губ под его ладонью, по тому, как напрягались мышцы её челюсти, — но слова тонули в мычании, превращаясь в бессвязные звуки, которые только подстёгивали его.

— Тихо, — выдохнул он ей в ухо, и его дыхание обожгло мочку, шею, ключицу. — Тихо, или я заставлю тебя молчать по-другому.

Она замычала громче — специально, он знал это. Знал этот её приём — делать именно то, от чего он теряет контроль быстрее всего. Её тело под ним дёргалось, извивалось, и каждое это движение только глубже насаживало её на него, заставляло его входить ещё резче, ещё жёстче.

— Довольна? — спросил он, и голос его был низким, хриплым, с той вибрацией, которая появлялась только когда он был на грани. — Довольна, что довела меня до этого? Что я трахаю тебя в саду, как зверь, под открытым небом?

Она закивала — насколько могла с его рукой на лице, и этот кивок был утвердительным, дерзким, провокационным. Её глаза, огромные в темноте, смотрели на него снизу вверх, и в них горело золото, смешанное с чем-то ещё — тем самым, от чего у него внутри всё переворачивалось. Они не были испуганными. Они были голодными.

— Плохая девочка, — выдохнул он, входя особенно глубоко, так, что она выгнулась дугой, застонав в его ладонь. — Самая плохая из всех, что я встречал.

Она зажмурилась на секунду — от удовольствия, не от боли, и он видел это по тому, как расслабились мышцы вокруг её глаз, как приоткрылись губы под его рукой, как по телу пробежала дрожь, не имеющая ничего общего со страхом. Когда она открыла глаза снова, в них было столько вызова, что он рассмеялся — коротко, зло, довольно.

— Тебе нравится, — сказал он. — Нравится, когда я с тобой так. Когда я не церемонюсь. Когда я беру то, что хочу.

Она снова кивнула — отчаянно, согласно, и в этом кивке было больше правды, чем во всех их разговорах за последние месяцы.

— Тогда получай, — выдохнул он и ускорился.

Ритм стал бешеным, почти невыносимым. Каждый толчок отдавался в ней, в нём, в мокрой траве под ними, в воздухе, который, казалось, вибрировал от напряжения. Луна смотрела на них с неба, холодная, равнодушная, и этот взгляд только подстёгивал — они были здесь, живые, настоящие, делающие то, что никто не должен был видеть.

Она дёргалась под ним, извивалась, пыталась то ли вырваться, то ли прижаться ближе — и в этой борьбе было столько страсти, что у него захватывало дух. Её ноги скользили по траве, бёдра ходили ходуном, и каждый раз, когда она пыталась изменить угол, он только сильнее вбивал её в землю, не давая уйти, не давая контролировать.

— Куда? — выдохнул он, заметив её попытку перевернуться. — Куда ты собралась? Я не закончил.

Она замычала в ответ — что-то неразборчивое, но он понял. Понял, что она не хочет уходить, не хочет останавливаться, хочет именно этого — его ярости, его жёсткости, его полного, абсолютного контроля.

— Вот так, — выдохнул он, входя особенно глубоко, до самого предела. — Вот так ты должна лежать. Подо мной. На траве. С моей рукой на рте. Потому что ты этого заслуживаешь.

Она выгнулась — сильно, до хруста в позвоночнике, и он почувствовал, как её мышцы сжались вокруг него в судороге, не оргазма, просто отклика, просто от того, как сильно её тело реагировало на каждое его слово, каждое движение.

— Нравится, когда я говорю тебе, какая ты плохая? — спросил он, и его губы почти касались её уха. — Нравится, когда я ругаю тебя за то, что ты со мной делаешь?

Она снова кивнула — отчаянно, согласно, и в этом кивке было столько правды, что у него перехватило дыхание.

— Потому что ты плохая, — сказал он, и голос его был низким, вибрирующим. — Самая плохая. Ты специально вышла в сад в моей рубашке. Специально встала под луной. Специально дразнила меня, зная, что я не выдержу.

Она замычала — то ли соглашаясь, то ли возражая, но он не дал ей договорить. Вошёл глубже, резче, заставляя забыть обо всём, кроме этого момента.

— И знаешь что? — выдохнул он. — Мне это нравится. Нравится, что ты такая. Что ты доводишь меня до этого. Что я трахаю тебя в саду, рискуя всем, потому что не могу остановиться.

Она смотрела на него снизу вверх — и в этом взгляде было столько всего, что слова были не нужны. Там было удовлетворение, торжество, любовь и та самая дикая, болезненная страсть, которая связывала их крепче любых уз.

Он наклонился и поцеловал её — прямо через свою ладонь, в тыльную сторону руки, прижатую к её губам. Это было нелепо, почти смешно, но в этом жесте было столько нежности, что у неё на глазах выступили слёзы.

— Моя плохая девочка, — выдохнул он. — Моя рыжая бестия. Моя кицунэ.

И она улыбнулась под его ладонью.

Ладонь на её рту лежала плотно, тяжёло, не оставляя пространства для воздуха, только для коротких, рваных вдохов носом, которые она делала между его толчками. Каждый вдох пах травой, его кожей, потом и тем особенным, древесным ароматом, который всегда преследовал её после того, как он заканчивал — но сейчас до конца было ещё далеко. Он двигался в ней так, будто хотел пробить её насквозь, войти так глубоко, чтобы она чувствовала его внутри до самого утра, до следующего дня, до той секунды, когда он снова решит взять её.

Свободная рука рванула ворот рубашки — тонкий батист не выдержал, разошёлся с протяжным треском, обнажая грудь, бледную в лунном свете, с сосками, затвердевшими от холода и возбуждения до почти болезненной чувствительности. Он не стал ждать, не стал любоваться — сразу впился губами в один из них, жёстко, почти грубо, сжимая зубами так, что она дёрнулась под ним, замычав в его ладонь что-то неразборчивое, похожее на стон и на ругательство одновременно.

— Нравится? — выдохнул он, не отрываясь от её груди, и каждое слово вибрировало на её коже. — Нравится, когда я делаю тебе больно? Когда я беру то, что хочу, не спрашивая?

Она замычала громче — то ли соглашаясь, то ли возражая, но он знал этот звук. Знал, что это не протест, а приглашение продолжать. Её тело под ним дёргалось, извивалось, пыталось то ли вырваться, то ли прижаться ближе, и в этой борьбе не было ни грамма настоящего сопротивления — только та самая игра, которая заводила их обоих сильнее любых ласк.

Он оторвался от одной груди, тут же переключился на другую, и свободная рука сжала первую, грубо, почти жестоко, сминая плоть, оттягивая сосок, заставляя её выгибаться ещё сильнее. Она была мокрой под ним — не только там, где он входил в неё, но и везде: на животе, на груди, на шее, где пульс бился так быстро, что, казалось, кожа вот-вот лопнет. Пот блестел в лунном свете, смешиваясь с его слюной на её сосках, и каждый раз, когда он проводил языком по уже искусанному месту, она вздрагивала так, будто её било током.

— Посмотри на себя, — выдохнул он, приподнимаясь ровно настолько, чтобы видеть её всю — разорванную рубашку, открытую грудь, растрёпанные рыжие волосы, в которых запутались травинки и лепестки сакуры, глаза, полные слёз и золота. — Посмотри, до чего ты меня довела. Лежишь подо мной в грязи, вся мокрая, голая, и стонешь в мою руку, чтобы никто не услышал.

Она попыталась дёрнуться сильнее — царапнула его плечо, оставляя глубокие следы, которые тут же начали затягиваться, но он даже не заметил боли. Он был слишком занят тем, как её мышцы сжимались вокруг него, как она пыталась то ли вытолкнуть его, то ли удержать глубже, как её бёдра двигались в том же ритме, что и его, даже когда она делала вид, что сопротивляется.

— Думаешь, я не вижу? — выдохнул он, входя особенно глубоко, до самого предела, так, что у неё перехватило дыхание и она забилась под ним в короткой, острой судороге. — Думаешь, я не чувствую, как ты хочешь этого? Как сжимаешься вокруг меня, как течёшь, как готова кончить от того, что я просто трахаю тебя в саду, как последнюю...

Она замычала так громко, что ему пришлось сильнее надавить ладонью на её рот, почти вдавливая её голову в мокрую траву. Её глаза при этом закатились — от удовольствия, не от боли, и он видел это, видел, как зрачки уходят под веки, оставляя только белки и золотые искры в уголках.

— Вот так, — выдохнул он, ускоряясь, вбиваясь в неё с той же яростью, с которой рвал её рубашку минуту назад. — Вот так ты должна лежать. Подо мной. С открытым ртом, который я зажимаю, чтобы ты не орала на весь сад. С голой грудью, которую я буду кусать, пока ты не начнёшь просить пощады.

Она попыталась укусить его ладонь — он почувствовал зубы на коже, но это было слабо, почти ласково, скорее приглашение, чем угроза. Она не хотела, чтобы он убирал руку. Она хотела чувствовать это давление, эту власть, эту полную, абсолютную потерю контроля.

— Плохая девочка, — выдохнул он, входя снова и снова, и каждый толчок отдавался в ней дрожью, которая пробегала от пальцев ног до самых корней волос. — Самая плохая. Ты этого хотела? Ты этого добивалась? Чтобы я трахал тебя в грязи, как животное, не церемонясь, не жалея?

Ира кивнула — насколько могла с его рукой на лице, и этот кивок был таким отчаянным, таким согласным, что он на секунду замер, просто глядя на неё сверху вниз.

— Получай, — выдохнул он и продолжил.

Он двигался в ней жёстко, с той ритмичной, почти механической яростью, которая не оставляла пространства для нежности — только для чистого, первобытного инстинкта. Каждый толчок вбивал её глубже в мокрую траву, и холод земли под спиной контрастировал с жаром его тела так остро, что у неё темнело в глазах. Трава под ней давно превратилась в месиво из росы, пота и той влаги, что текла из неё при каждом его движении, и этот хлюпающий звук смешивался с его дыханием и её приглушёнными стонами.

Ладонь на её рту лежала плотно, тяжело, почти душа, оставляя только узкие просветы для коротких, рваных вдохов носом. Она чувствовала вкус его кожи — солёный, с привкусом пота и той особенной горечью, которая появлялась, когда он был на грани. Каждый раз, когда она пыталась вдохнуть глубже, он надавливал сильнее, напоминая, кто здесь контролирует воздух, ритм, её тело.

Она дёргалась под ним — царапала его плечи, упиралась коленями в траву, пытаясь то ли вырваться, то ли изменить угол, то ли просто дать ему понять, что она ещё здесь, ещё борется. Но эти попытки были такими слабыми, такими наигранными, что он только усмехался, глядя, как её глаза при этом закатываются от удовольствия, оставляя только белки и узкие полоски золота под ресницами.

— Нравится притворяться? — выдохнул он ей в ухо, и его дыхание обожгло мочку, шею, ключицу. — Нравится делать вид, что ты не хочешь, когда твоё тело говорит обратное?

Она замычала в ответ — что-то неразборчивое, злое, но в этом мычании он слышал только согласие. Её бёдра двигались в том же ритме, что и его, даже когда она делала вид, что сопротивляется, даже когда её руки царапали его плечи до крови. Она хотела этого. Хотела так сильно, что готова была играть эту роль до конца.

— Плохая девочка, — выдохнул он, входя особенно глубоко, до самого предела, так, что она выгнулась дугой, застонав в его ладонь. — Самая плохая из всех, что я встречал. Ты думаешь, я не знаю, чего ты добиваешься?

Она замерла на секунду — даже дыхание остановилось под его ладонью. Её глаза, огромные, влажные, смотрели на него снизу вверх с таким выражением, в котором смешались вызов и ожидание, страх и предвкушение.

— Ты хочешь, чтобы я наказал тебя, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, с той вибрацией, от которой у неё внутри всё сжималось. — Ты хочешь, чтобы я сделал с тобой что-то по-настоящему жестокое. Чтобы ты чувствовала это потом днями.

Она кивнула — отчаянно, согласно, и этот кивок был таким искренним, таким честным, что у него на секунду перехватило дыхание.

— Хорошо, — выдохнул он. — Тогда слушай, что я с тобой сделаю, когда мы вернёмся в дом.

Он наклонился ближе, так, что его губы почти касались её уха, и каждое слово падало в тишину сада, как камень в воду.

— Я привяжу тебя к кровати, — начал он, и его голос был ровным, спокойным, будто он обсуждал планы на завтра. — Руки за голову, ноги в стороны. Так, чтобы ты не могла пошевелиться. Чтобы ты лежала и ждала.

Она дёрнулась под ним — то ли от этих слов, то ли от его движений, которые не прекращались ни на секунду.

— А потом я достану свои игрушки, — продолжил он. — Те, что ты ещё не видела. Стекло, металл, кожа. И буду вводить их в тебя по одной. Медленно. Так медленно, что ты сойдёшь с ума.

Её мышцы сжались вокруг него — сильно, судорожно, и он зашипел сквозь зубы, но не остановился.

— Я буду трахать тебя этими игрушками, пока ты не начнёшь умолять меня остановиться, — выдохнул он. — А когда ты начнёшь умолять — я не остановлюсь. Я продолжу. Ещё жёстче. Ещё глубже.

Она замычала громче, и этот звук был больше похож на всхлип, чем на стон.

— И только когда ты кончишь от этого — от игрушек, от унижения, от того, что не можешь пошевелиться, — я войду в тебя сам, — выдохнул он. — И буду трахать, пока ты не потеряешь сознание.

Она забилась под ним — сильнее, отчаяннее, и в этом движении было столько всего, что он на секунду потерял ритм. Её глаза горели золотом, слёзы текли по вискам в волосы, и она смотрела на него так, будто он был единственным, что имело значение в этом мире.

— Тебе это нравится? — спросил он, входя в неё снова и снова. — Нравится слушать, что я с тобой сделаю?

Она кивнула — отчаянно, согласно, и в этом кивке было больше правды, чем во всех их разговорах за последние месяцы.

— Тогда получай, — выдохнул он. — Получай свои слова. Потому что это будет именно так. Я обещаю.

Он наклонился ближе, так, что его губы почти касались её уха, и каждое слово падало в тишину сада, как камень в воду. Он чувствовал, как она дрожит под ним — крупной, неконтролируемой дрожью, которая не имела ничего общего с холодом.

— Я привяжу тебя к кровати, — начал он, и его голос был ровным, спокойным, будто он обсуждал планы на завтра. — Руки за голову, ноги в стороны. Так, чтобы ты не могла пошевелиться. Чтобы ты лежала и ждала.

Она дёрнулась под ним — то ли от этих слов, то ли от его движений, которые не прекращались ни на секунду. Её пальцы вцепились в его плечи с новой силой, оставляя глубокие борозды, которые тут же начинали затягиваться.

— А потом я достану свои игрушки, — продолжил он. — Те, что ты ещё не видела. Стекло, металл, кожа. И буду вводить их в тебя по одной. Медленно. Так медленно, что ты сойдёшь с ума.

Её мышцы сжались вокруг него — сильно, судорожно, и он зашипел сквозь зубы, но не остановился. Он чувствовал, как пульсация внутри неё становится всё быстрее, как она приближается к краю, но не позволял себе сорваться.

— Я буду трахать тебя этими игрушками, пока ты не начнёшь умолять меня остановиться, — выдохнул он. — А когда ты начнёшь умолять — я не остановлюсь. Я продолжу. Ещё жёстче. Ещё глубже.

Она замычала громче, и этот звук был больше похож на всхлип, чем на стон. Слёзы текли по её вискам, смешиваясь с потом, и он чувствовал их солёный вкус, когда наклонялся, чтобы лизнуть её шею.

— И только когда ты кончишь от этого — от игрушек, от унижения, от того, что не можешь пошевелиться, — я войду в тебя сам, — выдохнул он. — И буду трахать, пока ты не потеряешь сознание.

Она забилась под ним — сильнее, отчаяннее, и в этом движении было столько всего, что он на секунду потерял ритм. Её глаза горели золотом, слёзы текли по вискам в волосы, и она смотрела на него так, будто он был единственным, что имело значение в этом мире. Губы под его ладонью шевелились, пытаясь что-то сказать, но он не убирал руку — только смотрел, как она борется с этим безмолвием.

— Тебе это нравится? — спросил он, входя в неё снова и снова. — Нравится слушать, что я с тобой сделаю?

Она кивнула — отчаянно, согласно, и в этом кивке было больше правды, чем во всех их разговорах за последние месяцы. Её лоб снова коснулся его плеча, и он почувствовал, как сильно она дышит — даже сквозь его ладонь, даже сквозь ткань его свитера.

— Тогда получай, — выдохнул он. — Получай свои слова. Потому что это будет именно так. Я обещаю.

Он ускорился — до предела, до той грани, где мир перестаёт существовать, где остаются только они двое, только этот ритм, только эта влажность, только этот запах травы и цветов и их тел. Она выгибалась под ним, царапала, мычала, и он знал, что она близко — так же близко, как и он.

Но не сегодня. Не сейчас.

Он резко остановился. Замер внутри неё, тяжело дыша, чувствуя, как пульс бьётся в висках, в паху, в кончиках пальцев.

— Нет, — выдохнул он. — Не сейчас.

Она замычала отчаянно, протестующе, и в этом звуке было столько боли, что он на секунду почти сдался.

— Терпи, — сказал он, глядя ей в глаза. — Терпи, плохая девочка. Ты это заслужила.

И он остался в ней неподвижным, просто чувствуя, как она дрожит, как сжимается вокруг него, как борется с собой, пытаясь не кончить без его разрешения.

Он замер в ней на долгих несколько секунд — неподвижный, тяжёлый, просто чувствуя, как пульсируют её мышцы вокруг него, как она дрожит, как борется с собой, пытаясь не сорваться, не кончить без его разрешения. Эта дрожь была такой сильной, что передавалась ему, сотрясала его тело в такт её судорогам, и ему приходилось сжимать челюсть до скрежета зубов, чтобы не поддаться, не начать двигаться снова.

Ладонь на её рту всё ещё лежала плотно, и он чувствовал, как её губы шевелятся под кожей — она пыталась что-то сказать, может быть, умолять, может быть, ругаться, но звуки тонули в мычании, превращаясь в бессвязный, отчаянный шум, который только подстёгивал его. Её глаза, огромные, влажные, смотрели на него снизу вверх с таким выражением, в котором смешались голод и злость, мольба и вызов. Слёзы всё ещё текли по вискам, теряясь в рыжих волосах, и каждая капля ловила лунный свет, превращая её лицо в маску боли и наслаждения одновременно.

— Терпи, — выдохнул он, глядя в эти глаза. — Терпи, плохая девочка. Ты это заслужила.

Но он не мог долго стоять на месте. Слишком сильно хотелось. Слишком сильно она действовала на него — даже сейчас, когда он контролировал всё, даже сейчас, когда она лежала под ним беспомощная, с его рукой на рту и его членом внутри, она всё равно побеждала. Потому что он не мог не смотреть на неё. Не мог не хотеть.

Он начал двигаться снова. Медленно, мучительно медленно, почти выходя и снова входя, дразня, заставляя её сжиматься вокруг него в попытке удержать, втянуть глубже. Она замычала отчаянно, протестующе, и этот звук был таким жалобным, таким голодным, что он усмехнулся.

— Что? — выдохнул он. — Хочешь быстрее? Хочешь, чтобы я трахал тебя жёстко, как минуту назад?

Она кивнула — отчаянно, согласно, и этот кивок чуть не сбил его с ритма.

— А не получишь, — ответил он и снова замер.

Свободная рука, та, что не зажимала ей рот, скользнула по её телу вверх — по мокрому животу, по рёбрам, к груди, которая так и осталась открытой после того, как он разорвал рубашку. Кожа здесь была особенно чувствительной — он знал это, знал каждую её реакцию, каждый вздох, каждый стон. Провёл пальцем по соску, едва касаясь, и она дёрнулась так, будто её ударило током.

— Смотри, — выдохнул он, наклоняясь к её уху. — Смотри, какие они у тебя красивые. Твёрдые. Готовые.

Он сжал сосок между пальцами — не сильно, но достаточно, чтобы она замычала громче, выгибаясь ему навстречу. Потом наклонился и взял его в рот.

Горячо, влажно, языком он водил по набухшей вершинке, чувствуя, как она дрожит под ним, как её тело выгибается, как пальцы впиваются в его плечи с новой силой. Он сосал, покусывал, дразнил, и каждый раз, когда она думала, что сейчас он войдёт глубже, он останавливался, переключался на другую грудь, заставляя её сходить с ума.

— Посмотри на них, — выдохнул он, отрываясь на секунду и глядя на то, как блестит её кожа в лунном свете, влажная от его рта, от пота, от росы. — Посмотри, какие они мокрые. Какие красные. Это я их такими сделал.

Она попыталась что-то сказать — он почувствовал движение губ под ладонью, но проигнорировал. Вместо этого он снова взял её сосок в рот, на этот раз жёстче, почти грубо, сжимая зубами так, что она дёрнулась, застонав в его ладонь.

— Больно? — спросил он, не отрываясь. — Больно, да? Но тебе нравится. Я знаю, что нравится. Ты вся дрожишь от этого.

Она кивнула — насколько могла, и этот кивок был таким отчаянным, таким честным, что у него на секунду перехватило дыхание.

— А знаешь, что мне в тебе нравится больше всего? — выдохнул он, переключаясь на другую грудь. — Твоя реакция. Ты вся горишь, когда я трогаю тебя здесь. Соски становятся твёрдыми, как камешки, и ты готова кончить от одного этого.

В подтверждение его слов она замычала громче, выгибаясь, и он почувствовал, как её мышцы сжались вокруг него — сильно, судорожно, почти до боли.

— Вот так, — выдохнул он, продолжая ласкать её грудь ртом и руками одновременно. — Вот так ты должна реагировать. Как будто я единственный, кто может дать тебе это.

Он снова впился в её сосок зубами — не сильно, но достаточно, чтобы она забилась под ним, пытаясь то ли вырваться, то ли прижаться ближе. Её грудь была вся мокрая от его слюны, блестела в лунном свете, и он не мог оторвать от неё взгляд.

— Красивая, — выдохнул он. — Самая красивая грудь, которую я видел. И она моя. Вся моя.

Он провёл языком по уже искусанному соску, и она вздрогнула так сильно, что он почувствовал это всем телом. Потом наклонился к её уху, всё ещё не убирая ладонь со рта.

— И знаешь что? — прошептал он. — Я буду делать это с тобой снова и снова. Пока ты не начнёшь умолять меня остановиться. А потом — ещё раз. Потому что ты моя плохая девочка, и ты этого заслуживаешь.

Она замычала в ответ, и в этом мычании было столько всего, что слова были не нужны.

Она лежала под ним, вся мокрая, дрожащая, с грудью, покрытой его слюной и следами зубов, с глазами, полными слёз и золота. Ладонь всё ещё плотно зажимала её рот, и каждый вдох давался с трудом, но она не пыталась вырваться — наоборот, её тело двигалось в том же ритме, что и его, даже когда она делала вид, что сопротивляется. Он чувствовал это по тому, как её бёдра подавались навстречу каждому толчку, как мышцы сжимались вокруг него, как пальцы ног поджимались от удовольствия.

Но потом что-то изменилось. Она вдруг напряглась по-другому — не в оргазме, а в каком-то новом, опасном предвкушении. Её глаза, огромные, влажные, посмотрели на него с таким выражением, в котором смешались вызов и безумие, и он не успел понять, что происходит, как её зубы впились в его ладонь.

Сильно. До крови.

Он дёрнулся, отдёргивая руку рефлекторно, и в ту же секунду воздух разорвал её крик. Не стон — именно крик. Громкий, отчаянный, полный такого неприкрытого удовольствия, что он эхом разнёсся по саду, отразился от воды в пруду, всколыхнул тишину ночи. Она кричала, глядя на него снизу вверх, и в этом крике было всё: вызов, наслаждение, желание быть пойманной, желание, чтобы их увидели, чтобы этот момент стал ещё более запретным, ещё более опасным.

— Хито! — выдохнула она между криками, и это имя прозвучало как мольба и как приговор одновременно.

Он замер на секунду — внутри неё, тяжело дыша, чувствуя, как пульс бьётся в висках, в паху, в кончиках пальцев. А потом усмехнулся.

— Ты... — выдохнул он, и в голосе его было столько всего, что слова были не нужны.

Он не стал зажимать ей рот снова. Вместо этого он сунул пальцы ей в рот — глубоко, до самого горла, заставляя её давиться, заставляя замолчать самым прямым и унизительным способом. Два пальца, длинные, горячие, пахнущие ею, им, травой, всем этим безумием. Она закашлялась, замычала, но не пыталась выплюнуть — только смотрела на него снизу вверх с этим своим взглядом, полным слёз и обожания.

— Хочешь, чтобы нас поймали? — выдохнул он, наклоняясь к её уху, и каждое слово обжигало кожу. — Хочешь, чтобы охрана прибежала на твои крики и увидела, как я трахаю тебя в саду?

Она кивнула — насколько могла с его пальцами во рту, и этот кивок был отчаянным, согласным, полным того самого безумия, которое делало её такой невыносимой и такой желанной.

— Думаешь, это меня остановит? — усмехнулся он, входя глубже, жёстче, почти вбивая её в мокрую траву. — Думаешь, я испугаюсь, если нас увидят?

Она замычала — что-то неразборчивое, но он понял. Понял, что она не думает, что он испугается. Она хочет, чтобы он не испугался.

— Если сюда придёт охрана, — выдохнул он, и его голос был низким, спокойным, будто он обсуждал планы на утро, — я просто поделюсь тобой.

Она замерла под ним. Даже дыхание остановилось.

— Что? — выдохнула она мысленно, потому что ртом не могла.

— Ты слышала, — усмехнулся он, вынимая пальцы из её рта и тут же входя в неё глубже, до самого предела. — Я позову их сюда. Скажу: «Ребята, подержите её рот занятым, пока я буду трахать эту плохую девочку».

Её глаза расширились. Золото в них вспыхнуло так ярко, что, казалось, осветило весь сад.

— Представляешь? — продолжил он, наклоняясь к её уху. — Чьи-то чужие пальцы у тебя во рту. Чей-то член, если я решу, что моим пальцам нужен отдых. А я буду сзади, входить в тебя, и смотреть, как ты давишься, пытаясь стонать.

Она забилась под ним — сильно, отчаянно, и в этом движении было столько всего, что он на секунду потерял ритм. Её тело выгибалось, мышцы сжимались вокруг него с такой силой, что он зашипел сквозь зубы.

— Нравится? — спросил он, входя снова и снова. — Нравится представлять, как чужие руки трогают тебя, пока я трахаю?

Она кивнула — отчаянно, согласно, и в этом кивке было больше правды, чем во всех их разговорах за последние месяцы.

— Плохая девочка, — выдохнул он. — Самая плохая. Ты хочешь, чтобы тебя использовали. Чтобы ты была просто дырочкой для удовольствия.

Она застонала — громко, не сдерживаясь, и этот стон разнёсся по саду, спугнул какую-то птицу, отразился от воды.

— Но ты моя плохая девочка, — выдохнул он, зажимая ей рот снова — на этот раз просто ладонью, без пальцев в горло. — Только моя. И если кто-то другой к тебе прикоснётся, я убью его. А потом накажу тебя за то, что позволила.

Она замычала в его ладонь, и в этом мычании было столько всего, что слова были не нужны. Её тело дрожало под ним, приближаясь к краю, балансируя на грани, и он чувствовал это по тому, как сжимались мышцы, как сбивалось дыхание, как золото в глазах заливало всё вокруг.

— Близко? — спросил он. — Ты близко, плохая девочка?

Она кивнула — отчаянно, согласно.

— А не получишь, — усмехнулся он и снова замер.

Она закричала в его ладонь — от отчаяния, от разочарования, от той дикой смеси злости и возбуждения, которая разрывала её изнутри. А он только смотрел на неё сверху вниз, любуясь этой борьбой, этим безумием, этой женщиной, которая сводила его с ума сильнее, чем кто-либо в его жизни.

Ладонь снова лежала на её рту — плотно, тяжело, почти не оставляя пространства для воздуха. Но теперь это было по-другому. Теперь каждое его слово, каждый намёк на то, что он сделает, если она продолжит кричать, проникал глубже, чем любой вдох. Она чувствовала это всем телом — как внутри разливается тот самый жар, который не имел ничего общего с физическим удовольствием, который шёл откуда-то из самой глубины, из тех мест, которые она сама боялась исследовать.

Он двигался в ней медленно, мучительно медленно, дразня, заставляя ждать, заставляя хотеть ещё сильнее. Каждый толчок был рассчитан, выверен, как будто он знал, где именно нужно задержаться, чтобы свести её с ума. И она сходила. С каждым его словом, с каждым движением, с каждым взглядом.

— Думаешь, я шучу? — выдохнул он ей в ухо, и его дыхание обожгло кожу, заставило мурашки бежать по шее, по плечам, по всему телу. — Думаешь, я не сделаю этого, если ты продолжишь шуметь?

Она замычала в ответ — не протестуя, а скорее подначивая, приглашая продолжать. Её тело под ним дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью, и каждый раз, когда она думала, что сейчас сорвётся, он замедлялся, отступал, оставляя её на грани.

— Представь, — продолжил он, и голос его был низким, спокойным, будто он читал ей сказку на ночь. — Представь, что сюда прибегает охрана. Что они видят нас. Что я говорю им: «Подержите её рот занятым, пока я не закончу».

Она зажмурилась — от этих слов, от того, как ярко они рисовали картинку в голове. Чьи-то чужие руки, грубые, солёные, затыкающие ей рот. Чьи-то пальцы, входящие глубже, чем нужно. А он сзади, продолжает двигаться в ней, смотрит на всё это и улыбается той своей кривой улыбкой.

— Или, может быть, я решу, что моим пальцам нужен отдых, — выдохнул он. — Попрошу кого-нибудь из них занять моё место. У них там, наверное, у всех большие члены. Натренированные. Грубые.

Она застонала в его ладонь — громко, отчаянно, и этот стон был полон того самого ужаса и восторга, которые разрывали её изнутри. Мышцы вокруг него сжались с такой силой, что он зашипел сквозь зубы.

— Нравится? — спросил он. — Нравится представлять, как чужие члены трахают твой рот, пока я трахаю твою киску?

Она кивнула — отчаянно, согласно, и в этом кивке не было ни грамма притворства. Она хотела этого. Хотела этой грязи, этого унижения, этого полного, абсолютного растворения в его воле.

— Плохая девочка, — выдохнул он. — Самая плохая. Ты готова на всё, да? Лишь бы чувствовать себя использованной?

Она снова кивнула, и слёзы потекли по вискам сильнее, смешиваясь с потом, с его слюной, с той влагой, что покрывала всё её тело. Она чувствовала, как приближается оргазм — не тот, медленный, тягучий, а острый, почти болезненный, готовый разорвать её изнутри.

— Но ты моя плохая девочка, — выдохнул он, входя глубже, быстрее, задавая тот ритм, который она так ждала. — Только моя. И если кто-то другой к тебе прикоснётся, я убью его. А потом буду наказывать тебя неделями за то, что позволила.

Она закричала в его ладонь — громко, отчаянно, и этот крик был полон всего: страха, восторга, любви, ненависти, желания. Её тело выгнулось дугой, мышцы сжались вокруг него в судороге, и оргазм накрыл её с головой — горячей, острой, ослепляющей волной, от которой потемнело в глазах.

Она кончала долго, мучительно долго, чувствуя, как каждое сокращение мышц вытягивает из неё последние силы, как мир исчезает, оставляя только это бесконечное, сладкое, мучительное наслаждение. И сквозь эту пелену она слышала его голос — низкий, хриплый, полный той самой одержимости, которая делала его таким опасным.

Она кончила — и в этот момент он вышел из неё. Резко, неожиданно, оставляя пустой, дрожащей, всё ещё сжимающейся вокруг пустоты. Она почувствовала потерю физически — как холодный воздух коснулся там, где только что было так горячо, как мышцы продолжали сокращаться впустую, ища его, не находя.

Она открыла глаза.

Он стоял над ней на коленях, тяжело дыша, глядя на неё сверху вниз с этим своим взглядом, в котором горело золото, смешанное с чем-то почти нежным. Его член был мокрым от неё, пульсировал в такт сердцебиению, и она смотрела на него, облизывая пересохшие губы.

— Открой рот, — сказал он тихо.

Она открыла. Широко, как он любил, вытянув язык, готовая принять всё, что он даст. Но он не вошёл в рот. Он кончил ей на лицо. Горячими, густыми струями, покрывая её щёки, губы, нос, веки. Она чувствовала, как его сперма течёт по коже, заливает глаза, капает с подбородка на грудь, на разорванную рубашку, на траву. И не закрывалась. Не отворачивалась. Смотрела на него снизу вверх, принимая это, как принимала всё, что он делал.

Он кончал долго — казалось, бесконечно, и каждый толчок отдавался в нём дрожью, которую она видела, чувствовала, впитывала. Когда всё закончилось, он тяжело выдохнул и посмотрел на неё.

Она лежала под ним — вся в его сперме, с размазанным по лицу оргазмом, с мокрыми от слёз глазами, с грудью, покрытой следами его зубов, с разорванной рубашкой, с травой в волосах. И улыбалась.

— Дурак, — выдохнула она.

Он усмехнулся, провёл большим пальцем по её щеке, собирая сперму, и поднёс палец к её губам.

— Оближи, — сказал он.

Она облизала, не отводя взгляда.