Вместо поцелуя, заказанного Ивоном, Рюноскэ только вздохнул и прижал француза к себе ближе. Обнял как большую плюшевую игрушку, с которой был в долгой разлуке и по которой очень сильно скучал. 

— Нельзя, змей-искуситель. Если я попробую поцеловать тебя так, как ты того желаешь, мы не сможем оторваться и вновь вернемся к тому, что было ночью. А потом, изможденные, будем долго пытаться прийти в себя. 

Рюноскэ ослабил хватку и повернул голову вбок, чтобы встретиться с недовольным взглядом Ивона. Тихий смешок вырвался наружу, когда ладонью японец потянулся к щеке француза, чтобы ласково погладить в попытке сменить гнев на милость. 

— Не злись, — от щеки ладонь переместилась ко лбу, пальцами массируя точку между бровями, — и не хмурься.

Кажется, что в ответ на его “приказы”, на самом деле просьбы, чужое терпение начинало закипать: Рюноскэ не столько видел это по лицу и жестам, сколько знал, что у него есть повторная возможность натолкнуться на возмущенного Ивона. Такого же, как несколькими минутами ранее, отреагировавшего на его “долгое недолгое время вместе”. Вот он открывает рот, и Рюноскэ убирает пальцы со лба, мягко улыбаясь и поддевая Ивона за подбородок. Большим пальцем юноша медленно проводит от края до края по чужой губе, а затем немного оттягивает ее вниз. Какой-то странный отклик внутри, что-то похожее на самодовольство, получает потемневшая от укусов часть губы. Рюноскэ переводит взгляд выше, встречаясь с глазами Ивона, и убирает палец обратно поддерживать подбородок.

— Я не говорил, что оставлю тебя совсем без поцелуев, — он прикрывает глаза и тянется ниже, ближе к лицу. Первое прикосновение к губам у него получается неуверенным и длится недолго. Второе прикосновение сопровождается сменой положения рук: он кладет свои ладони на щеки Ивона, и выходит так, будто он держит его лицо по обе стороны. Его губы двигаются, сминая чужие, но делают это медленно и без сильного напряжения. В конце остаются мелкие, легкие, словно порхание бабочки, поцелуи до уголка губ, и Рюноскэ отстраняется, только для того чтобы крепко прижаться щекой к щеке Ивона.

— Пощажен? — в шутку спрашивает японец, опуская одну из ладоней на спину француза. Другой рукой он тянется обратно к столу, на котором оставил свой кофе. Его брови вопросительно приподнимаются. 

— Что? Я его еще даже не попробовал. А это ты для меня приготовил, — за краем стакана скрывается улыбка, на языке мешаются еле уловимые горько-сладкие оттенки. — …или, может, ты хотел карамельный поцелуй?

Это предположение показалось ему слишком клишированным, и трудно было понять, чем именно не угодило японцу это клише: фактом поцелуя “со вкусом” или самим вкусом. Рюноскэ сделал еще один глоток, довольно большой, поставил стакан на стол и погладил Ивона по спине.

— Думаю, пора собираться. И спасибо за кофе. Кажется, я прогадал момент, чтобы тебя поблагодарить.

Слушайте, обнимашки, это, конечно, хорошо. Ивон их сам любил. Например, в редкие моменты эмоциональной уязвимости ему хотелось спрятаться в чужую грудь, исчезнуть, при этом ощущая связь, которая транслировалась через близость и тепло тел.

Но не сейчас! Сейчас он просил страстного поцелуя, и оправдания Рюноскэ воспринимались как не больше чем… оправдания!

Он не сопротивлялся телодвижениям своего вновь обретенного парня, но сохранял свое идеально недовольное лицо, делая его все недовольнее с каждой минутой (особенно после «не хмурься»: данное предложение оказалось контрпродуктивным) вплоть до того, как он получил свой выклянченный поцелуй.

Прикосновение пальцев к губе было словно волшебным заклинанием, разгладившим лицо Ивона. Упрямое недовольство стерлось, и Демаре смотрел на Рю почти что завороженно, кажется, впервые за многое время ему открылся такой хороший обзор на этого юношу, и он очередной раз вспомнил, что он красив. Так красив, что это нечестно. Особенно с этой непривычной, какой-то самодовольной, ноткой во взгляде. Если бы Ивон имел хоть какую-то долю стыда и умел краснеть, сейчас было бы самое время. Но даже если его щеки краснели – это было больше пошло, чем невинно.

Юноша медленно закрывает глаза, когда лицо Рю приближается к его собственному. Он отдается чувствам и весь становится ожиданием. Он бы пнул Ханакагэ, реши тот в этот момент отступить. Прямо ногой, потому что не по-человечески поступает. Но худшее миновала, и на губах Ивон ощущает прикосновение, поддается вперед, рефлекторно запуская руку в длинные волосы, хоть это и делает его положение на стуле более шатким. Может, Рюноскэ не был так уж и не прав, такие поцелуи с Ивоном всегда трамплин, ибо он быстро начинает поддаваться легкому покалыванию в теле, сигнализирующего о возбуждении. Но он достаточно сознателен, чтоб, во-первых, не доказать Рю его поинт, во-вторых, знать, что потехе нужен час, которого сейчас у пары не было.

— М, дай подумаю, — шутливо произнес Ивон с довольной улыбкой на лице, которая отвечала красноречивее его на поставленный вопрос, — Ладно, казнить нельзя, помиловать, — с нужными паузами произнес юноша.

Вместо того, чтоб еще поцеловаться, носами потереться, Рю оставшееся время уделяет кофе. «Classic Ryuunosuke», — думает Демаре, но с какой-то приятной, почти ностальгической, коннотацией.

— Ты меня отблагодарил. Ты же знаешь, что в этом доме благодарности не котируются в словах или деньгах, — слова приятны уху, но Ивон с трудом им верит, а деньги… ну, для одного из отпрысков империи Демаре они тоже имеют мало веса, как бы не характеризовал этот факт юношу.

Юноша почти молча смотрел за сборами Рю и, удивительно, чувствовал что-то похожее на тревожность, хоть и не мог отдавать себе отчет в этом. Пару раз он хотел встать со стула, спинку которого он обнял вместо занятого своими важными делами парня, и произнести: «нет, Рю, ты не можешь уйти», но он сдержал себя, сохранил лицо непроницаемым, никаким, почти что скучающим.

И вот так, почти в тишине, сборы Ханакагэ были завершены. Они уже «попрощались»: Ивон так и не покинул свой нагретый стул, обнимаясь сидя. Лишь в конце, кажется, его бастион не пал, но все же ему явно нанесен был ущерб, потому, что когда Рю повернулся в сторону двери, Ивон двинулся на стуле, пальцами схватил его за рукав, почему-то не решившись взять за руку.

— Возвращайся ко мне.

— Зачем? Нет, прекратите, это же... — Акке вздрогнула, когда преподаватель коснулся своими пальцами разодранных и местами кровоточащих костяшек, резко повернулась и сначала обеспокоено взглянула на накрывшие ее руки ладони, а затем, с сомнением, на Нихила, — противно…

Девушка опустила голову, закрывая лицо челкой. Она устала. Этот день, как и всегда, был под завязку наполнен делами, чтобы под его конец выбиться из сил и рухнуть на кровать, сразу же проваливаясь в сон. Без долгих пустых взглядов в окно. Без попыток поразмышлять над своей нынешней жизнью. Над прошлой. Будущей? В любом случае, сейчас уже было поздно, если верить тьме за окном, и помимо физической усталости, Акке ощущала моральную – все эти, по мнению некоторых людей, мелкие признания, сильно вымотали ее. И трудно было сказать, какая из усталостей лидировала по процентам. Вносила больший вклад. Правда, нервозность и некоторая общая встревоженность отлично бодрили, оставляя девушку в реальном мире, а не в мире снов. Гудмундсдоттир больше не ощущала прикосновения теплых ладоней Ваманкара к своим. Небольшое жжение от подушечек пальцев преподавателя – тоже. Поэтому студентка вновь нашла его руки и уже в этот раз накрыла их своими ладонями. Слабо улыбнулась и покачала головой на сказанные ей в ответ слова. Нет, так просто ничего не бывает. Так просто ты не добиваешься истины. Не понимаешь или принимаешь ее. Может, Нихил был прав, а может и нет. Упрямство Акке диктовало, что «нет», но вместо того, чтобы, опять-таки, продолжить спор, девушка молчала. Ее ладони, прохладные, шершавые, будто колкий снег, со всех краев остужали тепло рук мужчины; ее плечи были опущены, вслед за ними – голова. Странно кого-то вот так держать. Хотя и касаться в целом было необычно. «Как купол,» — подумала про себя девушка, рассматривая свои руки. Потертые костяшки у кого-то могли вызвать отвращение или жалость, но Акке не испытывала ничего подобного, смотря на них. Лишь облегчение. Правда, конечно, было неловко, что Нихил так же видел их. В конце концов, они были ярким примером ее редкой, но все же существующей несдержанности, а за это было неловко. Этого не хотелось показывать.

Однако преподаватель каким-то образом умудрился уже во второй раз поймать ее в такой ситуации, поэтому, в принципе, дергаться было поздно.

— Есть такое, — честно ответила на вопрос непризнанная. Пока что ей было трудно объяснить, почему она испытывает такое отторжение к идее борьбы вместе с кем-то. Более того, для человека, который большую часть жизни заручался поддержкой и заботой родственников и друзей, это было странно. Многие трудности Акке перенесла именно благодаря окружающим ее людям. Почему ее мнение изменилось? Дело действительно в смерти? Она поменяла ее? Гудмундсдоттир подняла голову и вновь подставила лицо лунному свету, прикрыла глаза. Все же утомленность действовала на нее. «А мне казалось, что я уже давно могу без проблем справляться с такими порывами,» — горько заметила про себя Акке, понимая, что если еще немного продержится в таком положении, то прямо так и уснет. Конечно, в своих мыслях она преувеличивала. Вновь открыла глаза и посмотрела на Ваманкара. Взгляд ее выражал уверенность.

— Скорее всего, вопрос о борьбе был лишь подготовкой к тому, чтобы вывалить на вас мои переживания, — Гудмундсдоттир неосознанно сжала руки преподавателя в своих ладонях. — И что для себя я уже давно ответила «нет». И я не думаю, что сейчас кто-то сможет повлиять на это. — Непризнанная поморщилась, ей определенно хотелось закрыть тему с ее непонятными страхами и душевными переживаниями. Сбежать от чужого сочувствия и попыток помочь разобраться. Рано ли было это обсуждать? Или уже поздно? Ответ на эти вопросы был неясен, как и сами ощущения, испытываемые девушкой при попытке разобраться. Сейчас хотелось эту тему оттолкнуть от себя.

— Но, признаться, открывать даже малую часть себя кому-то всегда трудно. Иногда даже невыносимо. Затратно. —Акке поджала губы, вновь нахмурилась, отведя взгляд в сторону и недолго помолчав, прежде чем опять вернуться к лицу Нихила. — И я даже не знаю, почему именно сейчас и именно вам решила что-то рассказать.

— Учитывая, как я всегда отвечала на ваши попытки меня разговорить, это очень странно, не находите? — Непризнанная почувствовала, как внутренняя часть ее ладоней начала нагреваться, принимая в себя тепло рук ангела, и спустила их по сторонам, будто открывая купол. Затем отпустила, убрав свои руки обратно к себе на колени, уложив тыльной стороной, чтобы скрыть свои мелкие ссадины.

«Противно?..» Нихил лишь покачал головой – ему казалось, что он и так всю ночь говорил много и туманно. Если представится возможность, может, они когда-нибудь поговорят и об этом. Конечно, лучше бы непризнанная сама поделилась переживаниями – только вот не придется ли опять ждать, когда они окажутся в замкнутом пространстве, из которого нельзя сбежать? Ха-ха… Нет худа без добра. Ангел не мог не думать о том, что их встречи с Акке из-за природы случайности казались какими-то судьбоносными. Фатализм не был близок преподавателю, но иногда хотелось придать некоторым событиям мистическое значение для того, чтобы поверить в какие-то потайные смыслы жизни, отличные от «сохранения баланса».

Иногда Ваманкару казалось, что между ним и студенткой есть некая стена непонимания. Она была высокой и плотной, и по причине ее существования чтобы слышать друг друга, приходилось кричать, а долетало все равно одно лишь эхо. Нихил пока не мог полностью понять то, как Гудмундсдоттир мыслит, истоки ее боли – но это нормально. Он не хотел изучать ее, препарируя чувства, как студенты-практиканты препарируют несчастных лягушек. Понимание было просто инструментом, которое бы возможно помогло поселить спокойствие и радость в душе девушки. Сейчас ему было достаточно чувствовать холодные руки девушки в своих, теплых. Это была их хрупкая, но пронизывающая связь.

— Я видал много странного в жизни, но знаешь, я не думаю, что данный случай входит хотя бы в дюжину, — смеясь, произнес ангел. Нет ничего странного в том, что человек ведет себя иначе, когда вы хотя бы чуть узнаете друг друга.

Потрепав Акке по голове, он заметил, что белые волосы уже куда меньше отдают серебром луны. И долго же они уже говорят? Ночь начала умирать – небо еще не светлело, но лунный свет поблек, и звезды таяли в черноте.

— Гонцов, которые приносили плохие новости, раньше убивали, но… — он посмотрел на непризнанную почти с виноватой улыбкой на лице, — похоже, до утра нас точно не выпустят. А ты устала, и перед занятиями тебе следует поспать.

Приложив палец к подбородку, задумываясь, он начал вглядываться в темноту между стеллажей. После он двинулся в темноту, предварительно поманив за собой Акке рукой.

— Та-да, — Нихил презентовал Гудмундсдоттир небольшой диван, обитый бархатом. Часть кабинета чем-то напоминала миниатюрную библиотеку, поэтому, для комфортного чтения, владелец («хоть убей, не могу вспомнить, кто тут обитает…») поставил тут небольшой диванчик. Для сна он не был предназначен, об этом говорила не слишком подходящая длина, но на безрыбье и рак щука.

— С тем пледом должны быть комфортно, как думаешь?

Акке не была падка на чужие настроения. Они редко влияли на нее. Но энергия, исходящая от Аркс, и ее веселость бились таким фонтаном из ее хрупкого и небольшого тела, что глупая улыбка, абсолютно несвойственная серьезному, иногда даже в большей степени суровому лицу, сама, особо не сговариваясь с вечной ворчуньей и несмеяной, растянулась на лице. Если поначалу это именно приятельница тащила ее за собой, то постепенно Гудмундсдоттир сама старалась поспевать за заданным темпом.

Уличная толпа слегка оттолкнула ее, закралась неприятными комками внутрь веселья и стала постепенно увеличиваться ненужной загорающемуся настроению тревогой. В груди резво застучало сердце, разгоняя кровь. Его стук можно было услышать в ушах, его бешеный ритм было невозможно удержать внутри. Орган будто пытался пробиться сквозь грудную клетку и вырваться наружу. Бледное лицо слегка порозовело. Не столько возможное наказание за небольшую провинность, как казалось Акке, как казалось Аркс, сколько окружившие девушек люди сбивали столку и пугали. Настоящие люди! Живые. Привыкнув к жизни в Амаранте, непризнанная абсолютно отвыкла от того, что было здесь, на Земле. Редко и выборочно она была наблюдателем, но никак не частью этого бурного потока. Гудмундсдоттир не знала, как ко всему этому относиться. Возможно, ей не стоило резко прерывать общение с мозгоправом. Или, наоборот, нужно было читать еще чаще лекции профессора Цзяна, дополняя это сверху увесистой стопкой дополнительной литературы. Дабы разобраться в своих ощущениях, дабы быть готовой. Она думала, что была, пока не повинуясь мимолетному желанию, не оказалась здесь. Акке переместила ладонь на плечо Аркс и слегка сжала ткань ее одежды. Учитывая размышления, можно было понять, что тревога уже сильно пустила свои корни. Но она еще не победила. И Аркс, словно доказывая это, сначала указала на здание, а затем, взметнув руку ввысь, на его крышу. Верно. Они еще даже не начали. Следом за своей приятельницей, девушка огляделась по сторонам, рассматривая улицы и понимая, что весь путь до их нынешней позиции она смотрела в спину, которая была перед ней. Ни на красочное здание сзади, сияющее светом благодаря китайским фонарикам, ни на не менее привлекательные небольшие магазинчиками, растянувшимися в ряд по первым этажам зданий, с мерцающими вывесками. На этот город уже опустился сумрак, но вместо того, чтобы погрузиться во тьму, она начала еще ярче гореть. От разглядываний окружения ее отвлекло ощущение чужой руки на своей. Вернее, отсутствие этого ощущения. Гудмундсдоттир вопросительно посмотрела на Аркс, но даже не успела ничего сказать, когда непризнанная бросилась от нее на проезжую часть, которая вот-вот снова заполнится рядами спешащих по своим делам машин. Акке бездумно ступила за ней. Схватила за руку и понеслась через всю дорогу к противоположно стороне улицы, к примеченному ранее зданию. Безусловно, девушки были бессмертны, и попадание под машину не могло их убить, только покалечить. Но авария вызвала бы ненужный им шум. Привлекла бы внимание тех, чьих цепких взглядов на себе хотелось бы избежать. Показала бы их куратору, что ему стоило бы быть повнимательней, чтобы его голова случайно не оказалась на столе администрации академии с припиской о его уже бывшей некомпетентности.

Непризнанная не была точно уверена, зачем Акке настолько сильно сжала ее рукав, но не стала придавать этому особого значения. Дискомфорт подруги можно было буквально пощупать в воздухе и увидеть в чужих глазах. Но Аркс совершенно об этом забыла, кидаясь через всю улицу. И о том, что за нее зацепились тоже. В ее планах было заманить, а не тащить. Но, вышло даже лучше. Ухватив крепче чужую ладошку, заметно грубую, Аркс в несколько секунд достигла другой стороны улицы. Уже на красный. Последний рывок пришлось совершать уже с заметным усилием, иначе чья-то пятая точка столкнулась бы с бампером. Вслед раздался агрессивный вой клаксона. Но Акиру это мало волновало уже, она только ехидно хихикнула и поправила упавшие на лицо волосы. 

- Фу, будь я смертной - померла бы прямо на середине дороги от кашля. Было бы неприятно, согласись. - Реплика была в пустоту, Аркс даже не ждала, что Акке ответит. Да и смысл. О своем прошлом девушка не то чтобы не распространялась. Если хорошо притереться, то Аркс и так все расскажет. С активной жестикуляцией, звуковыми эффектами и щепоткой драматизма. Но болезнь свою почти не упоминала. Потому что зачем. Все равно по прибытию в Амарант она вылечилась, ее иногда донимали только фантомные боли. И кашель по привычке. Кто-то из сердобольных кураторов предлагал посетить психолога, чтобы разобраться с этим, но Аркс отказалась. Она не любила этих мозгоправов. Они смотрели либо жалостливо, либо безразлично. И старались убедить, что все это не сон собаки, не посмертные грезы а реальность. А Аркс это зачем? Она и так в курсе. Вспоминать прошлую жизнь и вываливать все наружу лишь бы какой-то любитель покопаться в башке сообщил ей о ее наборе бед с башкой? Сомнительное удовольствие. Паучихе и так хорошо живется. 

- Так вот, о чем я. Ах да, еда. - Аркс потрясла головой, возвращая волосам прежний вид  и уверенно толкнула дверь круглосуточного магазина. Тихий колокольчик оповестил о том, что кто-то вошел, чем разбудил подростка-продавца. Мальчик встрепенулся на своем месте, явно пробужденный внезапно и устаивла на девушек. Аркс помахала ему ладошкой и сразу двинулась вглубь магазина, к полкам с закусками. - Иди бери что-то выпить. На свой вкус, я тебе доверюсь. 

Все эти шуршащие пакетики с разными сухариками, чипсами, сушеными морепродуктами и прочим разгоняли мифический аппетит. Есть  чисто физически не хотелось, но утолять жажду хотя бы фантомно стоило. Похватав какие-то пачки (Аркс не разбирала, что там, просто брала что выглядело красиво), она отловила опять подругу под локоть и прижалась, чтобы прошептать: - Тут где-то была дверь, наверняка ведет на склад или в рабочие помещения. Оттуда попадем на крышу. Поищешь? Я пока отвлеку мальчика. И продолжила уже громче: “Давай напитки, я расплачусь.”

Платить она не собиралась, очевидно. Да и чем? В тусторонней шараге валюты не было, с собой карманные не давались. Поэтому единственным вариантом оставалось обманывать бедных смертных. Аркс свалила пакетики и банки перед мальчиком и улыбнулась. Продавец хоть и выглядел удивленным, но не стал возражать. Стал пробивать продукты с размеренным “пик”. Аркс специально встала так, чтобы собой закрыть обзор, насколько это вообще было возможно. И пощелкала перед лицом у мальчика пальцами, привлекая все его внимание к себе. Чтобы тот ненароком не стал выискивать Акке. 

- Эй? Прием? Мои глаза здесь! - Аркс сделала свой голос нарочито манерным. И, дождавшись внимания, улыбнулась шире: - Слушай меня. Поспи еще минут десять, хорошо? А то уже со снами своими разговариваешь. 

Применять свои способности на смертных было весело. Пусть и чревато. Но она же сказала, что они сон? Значит мальчик потом ничему удивляться не будет. И дождавшись, пока продавец уснет наконец-то и перестанет пробивать товар, Аркс начала сгребать закуски. И обернулась, чтобы найти Акке и проход на крышу.

Оказавшись на спине, в окружении снега, холод от которого новой волной вдарил по и так начавшей подмерзать коже, Рюноскэ удивленно распахнул глаза, взирая на ухмыляющегося Ивона сверху. И кто здесь буквально пару мгновений назад с несчастным лицом был повержен улицей и зимой? Явно не этот молодой человек, воспользовавшийся невнимательностью своего партнера, чтобы утопить его в снегу, присев на ноги, не давая ими даже дернуть. Рюноскэ попробовал, но у него не получилось: то ли ему не хватило сил, то ли не так ему и хотелось скидывать Ивона обратно в сугроб, – причина расплывчата и непонятна, а под прикосновением губ и слабых покусываний и вовсе уже не важна.  

Цепляясь чуть согревшимися мокрыми пальцами за жилетку на спине и ощущая, как колет кожу холод зимнего вечера, Рюноскэ пытается поймать поцелуи. Короткие, игривые, дразнящие. Он приподнимает голову, дотрагивается языком, не может скрыть улыбку во время укусов. Он наслаждается этим приятным моментом и вздрагивает от ледяного прикосновения к животу. Старается втянуть, чтобы избежать чужих пальцев, но чем ниже они скользят, тем менее холодными ощущаются. Непродолжительное касание успело их согреть или это он сам снова начинает распыляться? От кончиков ушей до места под подушечками пальцев и дальше. 

Ивон убирает руку, но его прикосновения ледяным тяжелым следом остаются на коже, заставляют сердце трепетать, а ртом предвкушающе глотать морозный воздух, холода которого не хватало, чтобы остудиться. Пальцы разжимаются, скользят с жилетки вниз, обратно в колкий снег, но единственное, о чем может думать Рюноскэ – о том, как он выглядит сейчас в глазах возлюбленного; о его вновь приближающихся губах. Японец прикрывает глаза, ожидая нежное прикосновение, но вместо этого лицо обдает холодом. Кусочки снега быстро подтаивают и стекают с щеки. Выражение удивления быстро покидает Ханакагэ, замещая его возмущенным шипением. Он вскакивает, развеселившийся Ивон и не удерживал его, вытягивает из рукавов пальто концы водолазки и растирает мягкой, сухой тканью свои щеки.

— Ивон, ты, — начинает, но потом давится воздухом от возмущения, — ты…

“Как только можно было разрушить такой романтичный момент!” — Поражается про себя юноша, щуря глаза, хмуря брови и кривя губы в недовольной гримасе. Он отнимает руки от лица, напряженно прижимает их прямые, с ладонями сжатыми в кулаки, к бокам и грозно глядит на француза. Но разве можно на него такого злиться? 

Казалось, что смех могли услышать в соседних домах. Что головы любопытных японцев уже загораживают окна, пытаясь высмотреть, кому там так весело. Рюноскэ пораженно выдыхает, присаживается рядом с трясущимся от сильной волны смеха Ивоном. Неужели он выглядел настолько забавно? Как он выглядел? Хотел бы он так выглядеть в глазах человека, которого любит? Француз приоткрывает глаза, и смех его становится громче. Ханакагэ касается руками лица, проводит пальцами от висков до подбородка, трогает губы и нос. Смех затихает, но улыбка с лица Демаре не пропадает, как и веселые огоньки в глазах. Рюноскэ тянется рукой вперед, осторожно касается приподнятого кончика губы, поглаживает большим пальцем щеку и чувствует, как напряженно замирает Ивон. Коварно улыбается. 

— О да, мой дорогой, ты все правильно понял, — француз пытается отпрянуть, но японец быстрей зачерпывает в ладонь снег и кидает его в лицо парню. — Твоя улыбка растопила мое возмущенное сердце, но от соблазна не удержала.

Он снова валит Ивона в сугроб, но на этот раз, вместо того, чтобы посвятить себя более милым вещам, пара катает друг друга по снегу. Они бесятся, как дети, иногда прибегая к подлым уловкам в виде прохладных рук под одеждой, которые пару раз заставляют даже вскрикнуть от неожиданности, но довольно быстро, выбившись из сил, отлипают друг от друга. Дышат тяжело, и Рюноскэ, лениво шурша пальто и снегом, делает кого-то вроде снежного ангела. Останавливается, наблюдает за тем, как облачко пара улетает в темное небо. 

Ему было так спокойно и хорошо. Он перевернулся на бок, к Ивону, нашел его руку и крепко сжал ладонь. Придвинулся вплотную, утыкаясь холодным носом в щеку и тут же обдавая ее горячим дыханием.

— Я люблю тебя, Ивон, — свободной рукой Рюноскэ снова накрыл щеку француза, даря ему поцелуй в уголок рта. — Люблю, люблю…

Каждое “люблю” он сопровождал поцелуем в любое другое место на лице юноши, пока не закрепил свое сентиментальное признание полноценным чмоком в губы. Сжал пальцы, не разрывая зрительного контакта, поднес их к губам и тоже поцеловал. Рюноскэ не ждал ответных слов от парня. Прямолинейный, он терялся в чувствах и их выражении. Но Ханакагэ, как бы ему ни хотелось услышать заветных слов, хватало и заботы Демаре, времени, проведенного с ним, ситуаций, пережитых вместе, чтобы знать, что сердцу француза он не безразличен.

— Думаю, на сегодня прогулку можно закончить?

Смех достаточно долго летал над заснеженной улицей, привлекая к себе внимание случайных прохожих. Лицо Ивона даже немного «тянуло» от такой активной мимики, да и вообще организм подавал явные признаки дискомфорта, не понимающий, в какой нетипичной ситуации оказался хозяин. Сжалившись над неподготовленным партнером в виде своей физиологии (ака сжалившись над собой же), Демаре присаживается на ближайшую низенькую калитку – минималистически геометричную (француз часто вспоминал, насколько он далеко от Родины, когда наблюдал над скромной, но с привкусом некого футуризма, японской городской архитектурой).

Пострадавший от его достаточно суровой шалости, Рю тоже присел рядом с не самым счастливым лицом (надо же).

Ивон ожидал мести, и в их случае Ханакагэ мог подать ее исключительно холодной. Парень не был уверен, что есть какой-то смысл пытаться избежать ее, учитывая, что у него было впечатление, словно Рю не успокоится, пока не отплатит за такую подлость. Что же, справедливо…

И все же от прикосновения партнера Демаре рефлекторно дернулся, но, осознав, что путей отступления особо нет (изящных, по крайней мере) с немного нервной улыбкой он, замерев, ожидал своей участи.

И она настигла его достаточно быстро, Ивон только и успел закрыть глаза и морально приготовиться к волне холода, которая неизбежно пройдется по его лицу. Только вот продолжения линчевания он не ожидал, поэтому падение в сугроб уже было оверкиллом, который вызывал ответную реакцию.

Парень изо всех сил пытается дать отпор: это был один из тот моментов, когда он действительно сожалел о том, что его конституция и физическая подготовленность не располагали к борьбе. Ну ничего, возможно, в какой-то другой жизни… Можно ли будет иметь силу, но при этом обойтись без груды мышц вместо элегантного стана?

Ивон все старался перевернуть любовничка, но он пытался сделать то же, поэтому в итоге они лишь катались по снегу, превращая пушистую холодную поверхность в белую равнину. Иногда Демаре пытался воспользоваться неожиданностью момента, после очередного провернувшегося колеса в форме двух человек рукой пытаясь набрать снега для контратаки. Но прием выполнялся недостаточно быстро: Рю успевал выбить «холодное оружие» из рук, обрушивая на обоих небольшой снегопад. Так и продолжалось какое-то время, пока Ивон, да и Рю тоже, не устал, добровольно ложась на спину и переводя дыхание. Облако пара покинуло губы и полетело вверх, и Демаре, краснощекий от всей активности, смотрел ему вслед.

Ханакагэ вскоре вновь притянулся к нему, и горячее дыхание на щеке Ивон расценил как перемирие, но он рано расслабился, поэтому оказался не готов к следующей «атаке».

Так много «люблю» выставляло Рю титаном в глазах Ивона, и он лежал, как бревно (что ему, конечно же, не свойственно), с немного подтуповатым, сконфуженным, даже оленьим, взглядом принимая поцелуи, и его покрасневшие от холода щеки скрывали его стыд и немощность перед такими словами.

Когда же парень закончил свой «блицкриг», Демаре рефлекторно перевернулся на другой бок, скрываясь от взгляда партнера и стараясь привести свое выражение лица и вообще мысли в порядок. Он не особо слышал, что там говорит Рю, который, казалось, уже отпустил произошедшее, переключившись.

Ивон повернул в его сторону голову, все еще лежа на боку и, казалось, не чувствуя холода (нет, весь снег, что они собрали, осел водой на волосах и одежде, так холодно было).

— Я.. — встретившись взглядом с Рю, парня словно вывернуло наизнанку, и в его голове забил какой-то тревожный ритм, ассимилируясь к стуку сердца. Почему так беспокойно? Потому что у слов любви столько подводных камней? И… это любовь «любовь»?

— Я не закончил! — находит «продолжение» Ивон и, неожиданно параллельно найдя в себе еще и какие-то силы, одним быстрым движением вновь сокращает расстояние между ним и Рю.

Он целует его лицо сначала так же, как Рю его пару моментов назад: веки, подбородок, губы, губы, губы – пока эту точку он не наполняет страстью, похотью. Вновь эти глубокие, влажные поцелуи, вынуждающие закрывать глаза.

С громким выдохом разрывая один из таких, Ивон «обнимает» губами тонкую шейку, мокрым следом спускаясь ниже, пока его рука тоже двигается от пресса ниже и ниже, пока он не слышит громкое «И-ивон!»

Словно выходя из транса, осознавая себя в пространстве, вышеназванный смотрит на своего парня сверху вниз, видя его нескрываемое смущение. Демаре тоже резко чувствует себя немного неловко: не из-за прилива похоти, нет, а из-за того, что он хотел заглушить им, сам этого не понимая (и не планируя понять). Он потупил взгляд, рукой заправляя отросшую прядь за ухо.

Ивон встал, подавая руку Рю и после поправляя его одежду. Несмотря на противоречивость ситуации, Демаре все же был рад, что на нем сейчас были такие просторные штаны, да и в целом огонь, в нем загоревшийся (не важно, по каким причинам), не мог просто потухнуть. Желание отправиться домой, нет, каким-то образом телепортироваться туда, было очень велико.

Парень приблизился к Ханакагэ, аккуратно положил руку ему на талию и произнес:

— Я не могу этот холод больше выносить.

Осознание своих действий приходит быстро, и первый порыв – оттолкнуться, упираясь руками в чужие плечи. Скрыть растерянность за холодным выражением лица, попросить прощения и перевести тему. 

«Не желает ли господин куда-нибудь сходить?» — и обязательно поклон, чтобы скрыть остатки неуверенности и переключиться. Право, что с ним? Какая муха укусила? Откуда весь этот сумбур?

«Я знаю несколько заведений, в которых подают отличные блюда,» — деликатная улыбка и спрятанные в рукавах ладони. Быть порывистым, открываться больше, чем нужно, особенно незнакомцу – все это давалось ему с трудом, со скрипом, будто он делал что-то противоестественное, и вызывало резкое желание отстраниться, закрыться обратно.

Но когда Рюноскэ окунают в ответные крепкие объятья, ближе прижимая к себе, схема в голове распадается на осколки, а неприятное чувство, расколовшее грудь, начинает затихать. Закипающая от волнения голова тоже успокаивается, и юноша расслабляется, больше не пытаясь продавить своим носом вмятину на груди у графа. Пальцы не цепляются за ткань, а лежат на лопатках; легкие «отмирают», высвобождая облегченный вздох.  

Они отстранились друг от друга одновременно, но руки их оставались соединены: Рюноскэ держал графа за предплечье. Хватка была несильной, поэтому когда господин пошевелил рукой, пальцы юноши разжались. Отпустили. 

— Спас—, — только и успел, что растянуть губы в благодарной улыбке да открыть рот японец, когда заметил, как господин потянулся к нему.

Холодное прикосновение к подбородку удивило, он даже немного дернулся, пытаясь уйти от жеста. Его часто так хватали наглые клиенты, вертя и разглядывая лицо в своих руках. Иногда подвыпившие, не способные контролировать свою силу, тем самым причиняя юноше неудобство и боль. И хотя пальцы иностранца просто держали его подбородок, будто поставив на дощечку, не причиняя никакого вреда, Рюноскэ напрягся, рефлекторно сжимая чужое запястье. А затем пораженно распахнул глаза. 

«Откуда? Неужели это настолько явно?» — ему всегда казалось, что его действия и выражение лица не настолько выразительны, чтобы кто-то мог догадаться о его волнениях. В конце концов не только за светлые волосы и глаза его прозвали «Фумикадзу».  

— Разве? — только и успел сказать юноша, прежде чем его губ коснулся нежный поцелуй. Рюноскэ чувствовал, как сильно билось его сердце, как краснели его уши за позорный шумный вдох носом. Он вспыхнул, как первый фонарь на темной улице, от смущения, не понимая, почему граф его целует. Они смотрели друг на друга: юдзё – удивленно, а граф – томно, лишь немного прикрыв глаза. 

Вновь, будто прочитав мысли друг друга, они синхронно отстранились. Рюноскэ отошел на шаг назад, прикасаясь к своим губам. 

— Почему? — единственное, что удалось ему вымолвить, прежде чем в комнату залетела служанка.

— Господин! — обращалась она явно не к нему, а к графу, хотя и не могла поднять взгляд, продолжая держать поклон. — Прошу прощения за доставленные ранее неудобства. Дайте мне еще один шанс, я помогу Вам с одеянием! 

Стоило ей поднять голову, как удивленный вздох сорвался с ее губ. 

— Вам прекрасно подходит это кимоно, Господин! — не растерялась девушка, заметив, что ее работа уже выполнена. — Прошу снова меня простить, я откланяюсь, — и вылетела из комнаты, только остановившись на мгновение у двери, чтобы тихонько ее закрыть. Рюноскэ вздохнул.

— Впрочем, это неважно. — Юноша глянул в сторону окна и вновь повернулся к графу, учтиво поклонился. — Не желает ли Господин куда-нибудь сходить? Я могу его проводить. 

— Только для начала мне нужно будет навести порядок, но это не займет много времени. — Развернувшись, Рюноскэ оценил взглядом комнату. Единственное место, которое ему нужно было прибрать – татами. И он сам, собственно. 

Юноша наклонился собрать белье с постели, когда, откинув одеяло, заметил небольшие темные пятна на подушке и простыне. 

Сложно было переоценить значение развлечения для существа, у которого есть все время мира на то, чтобы овладеть богатствами, навыками и даже людьми. Поэтому интерес вампира был важнее его симпатии и доброты. Реакции «Фумикадзу» развлекали, но не лежали на поверхности, сохраняя некий баланс и не приедаясь. Ивону было интересно, до каких состояний он сможет довести этого деликатного паренька. Найденное минутами ранее чувство, похожее на эмпатию, могло и не спасти от разрушительной жажды экспериментов и скуки.

Графу захотелось, чтоб он, неискушенный, полюбил его, как любят девы своих рыцарей, самозабвенно, при этом не думая, что он собирается делать с этим в долгой перспективе. Люди быстро умирают, возможно, думать и не придется. А может, все это действо ужасно наскучит ему в процессе, и он просто исчезнет, заставляя сомневаться в его изначальном существовании. И вообще: Граф де Марис не был из тех, кто думает о будущем, а тем более о последствиях.

И это «почему?» было для мужчины удобной ступенькой на пути к восхождению. Ответ уже стоял у него в горле: словно бы случайный, но на самом деле сконструированный до мельчайших тоновых деталей.

И тут вторжение в их пространство – грубое, неотесанное. Так варвары вторгаются в столицы знаний и искусства, чтобы изуродовать памятники. Несчастная девчушка была награждена за свое вмешательство в такой важный интимный момент взглядом, в котором читалось пренебрежение и негодование одновременно. При этом данные эмоции не превращали лицо де Мариса в гримасу, они были тонкими, выражались в не больших, но значительных изменениях в мимике.

«Слуга, которая зашла в комнату Господина без стука. Неслыханно». Если он элегантно поцеловал ее ручку и сделал комплимент ее волосам до этого – это же никак не влияло на субординацию. Это почти что элементарная вежливость.

Девчушка быстро удалилась, но момент был потерян. Граф слышно фыркнул, обнаруживая себя в испорченном настроении. Но не до конца. И ради соблазнения можно было немного попытаться проконтролировать градус своего расстройства и воплощения этого расстройства во внутренний мир.

Граф плюхнулся на (что-то похожее на) стул, положил ногу на ногу, что вышло у него с трудом из—за японских одежд, и сомкнул руки замком на коленке.

— Оставь все это слуге, — произнес мужчина, наполовину не отпустив своего недовольства в сторону девушки, и наполовину потому, что и правда не хотел, чтобы этот хрупкий человек лишний раз тратил силы, они ему могут понадобится, — подойди.

Мальчик послушался – какое прелестное создание. Де Марис очертил треугольник пальцами рук на его коже, от линии талии до паха, оставляя после своего прикосновения холодный след.

— Прогуляемся. У меня есть идея для твоих одежд, ma pierre précieuse.