Раннее утро - полдень, если быть точным - началось с навязчивого бурления пудреницы под подушкой. Ася раздражённо хрюкнула, чувствуя вибрацию и как щека колышется по наволочке. Девица зажмурилась крепче, разгоняя под веками «чёрных мушек» - жалкая попытка удержаться во сне. Звонивший был настойчив - один вызов моментально сменялся вторым, третьим. С губ сорвался глухой рык, больше похожий на храп, и ладонь проворной змейкой скользнула под подушку, на ощупь отыскивая и вынимая агрегат.
- Алё, - голос получился хриплым, совсем не женским.
Ася уже приготовилась услышать на том конце провода надоедливое: «Алло? Меня слышно? Меня зовут Марина из лазерного салона в городе... Хотим предоставить вам...», но не тут-то было.
- Аська! - взвизгнула подружка, которую вечно петухи в жопу клевали - иначе как объяснить её привычку так рано просыпаться? - Ты ещё спишь что ли?
Соколовская промычала что-то невразумительное и перекатилась на другой бок, но пудреницу далеко не убирала, слушала.
- Ну ты вообще! - радостно прыснула подруга. - Ты в лес с нами поедешь?
- Нахрена?
- На фестиваль, - вклинился в разговор Кирилл, очевидно, не выдержавший этот долгий танец уговоров. - Там все сливки групп собираются. Даже «Болотная плесень».
Словосочетание сработало как щелкнувший выключатель, подавший в тёмную комнату свет. Ася мгновенно села и бросила взгляд на настенный календарь. В центре июля сразу два числа были обведены жирными красными кругами.
- А чего, уже пятнадцатое что ли? Бля-я, - пробормотала Соколовская.
- Пятнадцатое. А у тебя, как обычно, ни палатки, ни билета? - Кирилл спрашивал, но интонация при этом была констатирующей факт.
- Да ну мы поделимся, - вмешался кто-то ещё из их компании.
- Ну, - пудреница Настьки пошла по рукам, либо как трубка мира, либо как...
- А билет можно будет там купить.
Компания одобрительно загудела, сливаясь в какофонию.
- Вот-вот, - аппарат оказался у хозяйки. - Так что собирайся. Запрыгнем в электричку на Малиновке в два ровно. Напиши нам в какой вагон сядешь. Перехватимся.
Из кровати Ася буквально выпрыгнула. Запуталась в одеяле и рухнула прямо перед шкафом, где хранила не только вещи, но и безразмерную сумку на такие вот походные случаи. Послышался грохот, а за ним едва разборчивый голос матери снизу: «Всё хорошо?».
- Да-да, - быстро отозвалась девушка, уже вскакивая на ноги.
Шкаф распахнулся и сумка вывалилась с верхней полки. Небольшое шевеление пальцами, молния расстегнулась и тут началось - в недра авоськи полетело всё. Ну, почти всё: что под руку попалось, то и летело. Несколько маек, шорты, джинсы, футболка с наименованием любимой группы, влажные салфетки и, зачем-то, духи. Аська зыркнула на этот набор, задумчиво пошкрябала голову и добавила туда ещё плед и подушку - ну что б не сильно уж наглеть и ребят обкрадывать. Расческу и кошелек закинула в самом конце, когда уже выскочила из душа, набегу влезая в лосины и майку.
- Я ушла, - бросила уже на пороге, распахнув дверь. Никаких долгих прощаний - извечная кошка, которая гуляет сама по себе.
Уезжать решила не от вокзала, а с очередного полустанка, типа Малиновки. Во-первых, так билет дешевле. Во-вторых, можно купить энергетик в обшарпанном ларьке и посмаковать в гордом одиночестве, а не пытаться протолкнуться между турникетами, которые вечно стучат по пояснице. В-третьих, и, пожалуй, самое основное - как обычно прозевала отход электрички, так что пришлось ловить её вот так, здесь, на Калиновской.
Аська закинула сумку на одну из обшарпанных лавок на платформе и выудила из кармана легкой ветровки пудреницу. Быстро пролистала список контактов, выцепив нужный номер, и принялась вслушиваться в гудки.
- Ба, - гавкнула девушка, когда на том конце провода проскрипели в ответ. - Я к тебе послезавтра приду. Ты там накидай список, что тебе сделать надо по-мелочи, ладно? Я как приеду, сразу займусь.
Старуха на том конце уже начала привычно пыхтеть и сыпать проклятья в спину, но Ася даже и бровью не повела.
- Послезавтра. Список-список мне составь. Всё, ага, давай.
Она сбросила звонок и снова закинула пудреницу в карман. Шикнула банка с энергетиком и по воздуху разнесся сладковатый запах мёда с лесными ягодами. Аська нацепила на глаза круглые как у кота Базилио солнечные очки и задрала нос к небу, наблюдая за движением серых туч.
- Балдеж! - довольно выдохнула Соколовская, делая первый глоток.
Электричка приехала на удивление почти пустая. Только в парочке вагонов было битком пенсионеров с рассадой и прочей дрянью, так что пришлось плестись в середину.
Дверь ведущая из тамбура к жестким сидушкам открылась не сразу. Ася дернула раз-другой, но вс было тщетно. Лишь когда диктор объявил следующую станцию и электричка тронулась, проклятая поддалась. Соколовская от неожиданности ввалилась внутрь, издав удивлённое кряканье, и добрая половина энергетика хлынула на пол. Струи заскользили по обшарпанному полу, напоминая нити Макоши. Переплетались, ползли к противоположному концу вагона, немного свернув лишь у конкретной пары скамеек. «Ну туда и сяду значит» - пожала плечами Ася и смахнула капли с руки.
Она плюхнулась на свободную лавку возле окна и выудила пудреницу из кармана. Быстро набрала сообщение Настьке с номером вагона и взгляд устремился в окно. За мутным стеклом бежали зелёные летние пейзажи с крапинкой дождя - небо тучилось, но солнце всё равно сражалось за право быть и не испортить фестиваль.
Аська бы просидела так до самой Малиновки, если бы боковое зрение не ухватилось за большое тёмное пятно. Лёгкий поворот головы и вот уже взгляд скользнул туда, где сидел безмолвный попутчик - то самое пятно, на котором не сразу сфокусировалась.
Незнакомец занимал большую часть своей лавки. Он был настолько широким, что из-за его плеч едва удавалось разглядеть происходящее в той части вагона. Острые черты лица, но взгляд скучающий, даже немного ленивый.
Ася водрузила очки на макушку и уставилась на незнакомца без всяких преград, не скрывая заинтересованность. Взгляд цеплялся за новые и новые детали образа мужчины, дополняя картину.
На вид лет двадцать пять-тридцать. Внешность яркая, хоть и мужчина напоминал ворону в одежде тёмных тонов. По коже струились магические узоры, выбивающиеся из клише классического дачника. «Да чёрт его знает!» - усмехнулась Аська, явно не решаясь сделать такой поспешный вывод.
К половине шестого Римма возненавидела весь мир. Ещё утром комнаты выглядели вполне терпимо: на спинке компьютерного кресла висела брошенная вчера после школы кофта, на подоконнике теснились учебники, ноты и чашка с давно остывшим чаем, возле дивана валялась раскрытая сумка, а на пианино беспечно копилась тонкая пыль. Теперь же стараниями мамы вся квартира приобрела вылощенную праздничность. Из гостиной исчезли газеты, подушки были раздражающе взбиты, тёмная полированная стенка поблёскивала от средства для мебели, а в воздухе ещё держался въедливый лимонный запах какого-то нового "Мистера пропера", который мать купила по телевизионной рекламе и с тех пор использовала с особым рвением. Римма уже пропылесосила ковёр, протёрла зеркала, выгребла из прихожей собственные туфли, зачем-то переставила на полке три декоративные свечи, которые никто в этой семье никогда не зажигал, и дважды услышала из кухни, что "тут ещё надо пройтись". На второй раз она молча прошлась, зная, что если мать потредует ещё один заход - она начнёт убивать.
Больше всего её бесила даже не сама уборка. С уборкой хотя бы было всё ясно: грязно - убери, чисто - отстань от человека. Гораздо гаже была сама причина внезапного домашнего переполоха - Оксана пригласила имя, свою приятельницу, и вместе с ней имя 2, одноклассника Риммы, с которым за все годы совместного школьного существования Римма ухитрилась почти не соприкоснуться. Они, конечно, знали друг друга - невозможно было ежедневно болтаться по одним коридорам, писать одинаковые контрольные, толкаться возле гардероба зимой и не выучить чужого лица. Несколько раз они оказывались рядом на общих фотографиях, однажды, кажется, ей пришлось передать ему какой-то листок. На этом их многолетнее знакомство благополучно исчерпывалось, и Римма не находила в подобной расстановке ничего трагического: в школе хватало людей, которые прекрасно существовали друг для друга на уровне фамилии в журнале. Отчего материнская дружба внезапно должна была превратить эту удобную взаимную отдалённость в обязательные посиделки за одним столом, Римма решительно не понимала. Особенно её раздражовало последнее распоряжение Оксаны: "Ты уж не запирайся у себя, посиди с нами". Эта ласковая формулировка обладала всей прелестью судебного приговора. Возражать Римма попробовала - разумеется, безуспешно. Ей напомнили о приличиях, гостях и том обстоятельстве, что имя 2 "тоже будет скучно со взрослыми", будто двое скучающих подростков при сложении непременно образовывали увлекательное общество.
На кухне было жарковато, тесно и до неприличия сытно. Из духовки тянуло жирным, пряным духом курицы. Возле раковины горбилась кастрюля с отваренной картошкой, а на клеёнчатой столешнице блестела глубокая стеклянная миска, уже наполовину наполненная салатом, обречённым перед самым приходом гостей утонуть в майонезе. Римма стояла возле разделочной доски и крошила зелень, почти наслаждаясь тем, насколько одинаковыми получались тонкие колечки лука.
Оксана хлопотала рядом, то заглядывая в холодильник, то переставляя тарелки, то вспоминая о чём-нибудь ещё. Из маленького кухонного телевизора сипло лилась реклама, прерываемая каким-то субботним шоу, а на холодильнике под магнитом с морем висело расписание Риммы, испещрённое её мелким почерком: школа, английский, подготовка и музыкалка. В понедельник она собиралась зайти к преподавательнице пораньше: в последнем этюде у неё раздражающе тяжелела левая рука, и эта маленькая техническая погрешность мучила Римму. Она заканчивала музыкальную школу в этом году и уже чувствовала в отношении инструмента сложную, болезненную смесь усталости, тщеславия и почти ревнивой привязанности. Иногда ей смертельно хотелось захлопнуть крышку и больше никогда не смотреть на клавиши, но через сутки она уже садилась за пианино.
Римма вообще была человеком довольно неприятным. Слишком хорошие оценки она получала без благопристойной скромности. Если знала ответ, то руку поднимала уверенно, если преподаватель ошибался, могла поправить, а если одноклассник пытался списать у неё контрольную, вопрос решался исключительно тем, нравился ли ей сам одноклассник и заслуживал ли, по её мнению, спасения. Учителя называли её способной и требовательной к себе, некоторые девочки - задавакой, несколько мальчиков, не особенно утруждая воображение, - стервой. Последнее Римму скорее забавляло. Серой, тихой отличницей, задыхающейся от одного косого взгляда, она никогда не была и становиться не собиралась. Она могла первой съязвить, могла совершенно бессовестно наслаждаться удачным ответом, могла на олимпиаде с почти неприличным удовольствием заметить чужую ошибку.
В шесть без четверти Римма наконец выскользнула из кухни, унося с собой стойкий запах укропа, и закрылась в своей комнате. На письменном столе теснились толстые сборники тестов, клетчатые тетради и отпечатанные листы с пробниками ЕГЭ, под лампой поблёскивал дешёвый серебристый MP3-плеер, а возле монитора валялся короткий USB-шнур, который вечно куда-то пропадал именно тогда, когда был нужен. Системный блок уютно и сердито гудел под столом. На экране Windows XP были раскрыты "ВКонтакте" и сайт с нотами, где Римма ещё днём пыталась найти приличное исполнение пьесы, прежде чем мать торжественно вручила ей пылесос. Она плюхнулась в кресло, подтянула одну ногу и несколько секунд молча читала переписку с подругой, постепенно оттаивая. Потом пальцы быстро застучали по клавиатуре:
[через пятнадцать минут начинается великосветский приём]
Переоделась она без особенного усердия. Тёмные джинсы, сидевшие на ней заметно лучше школьных брюк, тонкая сливовая кофта с неглубоким вырезом и маленькие серьги, которые не цеплялись за волосы. Волосы она расчесала, собрала, недовольно посмотрела и распустила обратно - получилось лучше. Тушь тронула ресницы едва заметно, губы она мазнула прозрачным блеском с запахом земляники и почти сразу промокнула салфеткой, потому что ненавидела липкость. Духи стояли на краю полки, и рука уже потянулась к флакону, но Римма передумала. Ещё чего! Имя 2 был одноклассником, который совершенно случайно оказался сыном маминой подруги, а не человеком, ради которого следовало тратить "императрицу". Она всё равно осторожно пригладила волосы у виска и только после этого заметила собственное выражение в зеркале. Бровь поднялась почти сама.
Она успела вернуться к компьютеру, однако сосредоточиться уже не получалось. В квартире ощущалось неприятное напряжение перед гостями: Оксана ещё раз проверяла стол, где-то звякнуло стекло, в прихожей торопливо переставили обувь. Из окна тянулся тот самый сентябрьский вечер, который Римма любила почти болезненно - двор за стеклом уже густел синеватой мглой, фонари делали мокроватый асфальт медным, у подъезда темнели машины, а на детской площадке ещё шатались двое мальчишек в расстёгнутых куртках. Где-то за домами, приглушённый стеклопакетом, сердито рокотал автобус.
Последний школьный год начинался всерьёз. Учителя уже пугали ЕГЭ с таким наслаждением, словно лично изобрели эту пытку, родители обсуждали поступление, в интернете появлялись бесконечные группы вроде "Выпуск 2010", кто-то уже выбирал платье на выпускной, хотя до мая оставалась целая вечность. Римма же смотрела на всё это с самоуверенной смесью тревоги и нетерпения. Ей хотелось пережить школу как последнюю обязательную станцию, получить свои пятёрки, диплом музыкалки, поступить туда, куда она решила, и наконец забыть школу.
Звонок в дверь прозвучал резко, неожиданно и почему-то сразу испортил всю красивую картину будущего.
Римма замерла над клавиатурой. На несколько секунд в ней шевельнулось совершенно детское желание сделать вид, что она не услышала - пусть мама сама открывает, сама встречает, сама объясняет, почему её чудесная дочь бесследно растворилась где-нибудь между пианино и шкафом. Но из кухни почти сразу прилетело:
- Римм, открой, пожалуйста!
Она медленно втянула воздух через нос. Разумеется. Телефон, лежавший возле клавиатуры, мигнул входящим сообщением. Римма даже не посмотрела.
- Приплыли, - тихо пробормотала она.
Первый взгляд Риммы почти неизбежно скользнул к имя, потому что именно её следовало приветствовать прежде всего, а затем переместился к имя 2 и задержался на нём. В школе человек воспринимался совершенно иначе - там вокруг каждого существовал привычный фон: парты, чужие голоса, звонки, доска, рюкзаки, учительский стол, вечная толчея.
Она отступила в сторону, освобождая проход, и ладонью придержала тяжёлую дверь.
- Проходите. Мама уже часа три готовится так, будто к нам должна приехать как минимум английская королева.
Из кухни почти немедленно донёсся возмущённый голос Оксаны. Римма дождалась, пока имя сможет пройти в квартиру, и снова повернулась к имя 2, уже с чуть менее церемонным выражением. Теперь между ними оставалось то неловкое, занятное мгновение, когда люди давно знают друг друга в лицо, но впервые оказываются вынуждены признать существование друг друга за пределами привычной школьной декорации. Римма слегка прислонилась плечом к дверному косяку, разглядывая его без стеснительности, но и без вызывающей пристальности.
- Сразу предупреждаю, - произнесла она тише, так, чтобы это уже относилось преимущественно к нему. - Нас с тобой, кажется, назначили развлекать друг друга.
В уголке её рта дрогнула суховатая, почти заговорщическая усмешка.
- Так что у тебя есть примерно минуты две, чтобы придумать убедительную причину, почему мы оба должны этого избежать.
Рома почувствовал, как внутри всё закипает, заворачивается в тугой, колючий комок где-то под рёбрами.
- Может.
Она захохотала тем самым своим мерзким, хриплым, сдавленным смехом, от которого у него в штанах становилось тесно, и голова её невольно запрокинулась назад, открывая шею, ключицы, всё то, что он хотел целовать часами, не отрываясь.
- Ты и такой скучный вариант обдумываешь? Серьёзно? - она оскалилась, и в этом оскале было столько хищного, звериного, что у него кровь прилила к паху. - Девственник что ли, хвастунишка?
- Сыс, - выдохнул он, и голос его просел куда-то в самые низы, стал хриплым. - Я, блять, может, и хвастунишка, но не девственник. Я других трахал, не спрашивая.
А потом она рванула. Тугой пружиной, выгнулась под ним, перекатилась - и вот уже она сверху, восседает на нём, прижимает его лопатки к сырой, пахнущей грибами земле.
- Выберу быть сверху, - прошептала она, и от этого шёпота у него пересохло в горле.
Её бёдра качнулись нарочно, специально, имитируя то самое движение, от которого у него потемнело в глазах. Сквозь ткань джинсов он почувствовал её жар, её напряжение, её пульс, который бился в унисон с его собственным.
- Нашёл «резинку»? - спросила она, и в этом вопросе было столько вызова и столько же обещания, что Рома забыл, как дышать.
Она наклонилась так низко, что её губы почти касались его губ - он чувствовал их тепло, их влажность, их вкус, которого всё ещё не знал, но который уже предвкушал каждой клеткой своего тела.
- Я без «резинки» не могу, - прошептала она. - Вдруг ты в меня «стрельнешь»?
Рома открыл рот, чтобы ответить, чтобы выдать что-то острое, матерное, своё, но её зубы впились в его нижнюю губу. Сильно, по-звериному, так, что искры из глаз посыпались. Металлический привкус затанцевал на языке, и Рома зарычал глухо и низко. Он чувствовал, как кровь смешалась со слюной, как боль превратилась в удовольствие, как мир сузился до точки - до её глаз, до её дыхания, до того, как она откинулась назад, устраиваясь на его паху, и облизалась довольно, грязно, похабно.
- Вкусно, - прохрипела она, и от этого хрипа у него внутри всё перевернулось.
Вася снова прильнула к нему, и её язык скользнул по его разбитой губе, собирая кровь, убирая красные капли. Рома смотрел на неё, на её лицо, на её глаза, в которых горел тот самый огонь, и чувствовал, как член в штанах затвердел так, что стало больно.
- Вот так я кусалась под лестницей, когда сосалась, - сказала она. - Нравится?
- Сыс, - выдохнул он, и голос его дрожал, хотя он пытался этого не показывать. - Ты знаешь, что я сейчас сделаю, если ты не слезешь? Я тебя трахну прямо здесь. В лесу. На шишках. Без резинки. И мне будет насрать. Ты меня дразнишь, кусаешь, облизываешь и спрашиваешь - нравится? Нравится, Сыса!
Но она уже соскользнула с него. Отряхнулась несколькими уверенными, кошачьими движениями, туже затянула резинку на голове, поправила платье, которое задралось, открывая то, что он уже видел на чердаке.
- Вставай, нехуем валяться, - бросила она, даже не глядя на него. - Ты мне пиво обещал.
Рома лежал на спине, глядя в небо, затянутое дымкой, и чувствовал, как земля под ним кружится. Как сердце колотится где-то в горле, как член пульсирует в штанах, как всё тело кричит от неудовлетворённого желания.
Он встал, отряхнул листву, прилипшую к спине, и пошёл за Васей, чувствуя, как дрожат колени.
Они шли по путям молча, только ветер свистел в ушах да гравий хрустел под подошвами. Рома смотрел на Васю - на её спину, на её волосы, на то, как она идёт, чуть покачивая бедрами. Внутри у него всё ещё кипело, бурлило, никак не хотело успокаиваться. Губа саднила, на языке всё ещё был привкус крови.
Гараж был старый. Ключи Рома носил с собой на брелоке - засаленном, потёртом, с дыркой от сигареты. Он открыл замок, дёрнул на себя тяжёлую, проржавевшую дверь, и они ввалились внутрь - в темноту, в запах масла, бензина и сырости, которая здесь жила годами, не выветривалась, пряталась по углам.
Рома щёлкнул зажигалкой, нашёл старый фонарь на полке и включил - тусклый, жёлтый свет выхватил из темноты старый диван, покрытый брезентом, стол из досок, заваленный автозапчастями, и холодильник - старый, поцарапанный, но работающий. Он открыл его, достал две бутылки пива и протянул одну Васе.
- На, Сыс, - сказал он, и голос его прозвучал тихо, почти нежно, хотя он хотел быть брутальным и важным. - Пей. Не обляпайся.
Он сел на диван, брезент зашуршал под ним, и похлопал рядом, приглашая её.
- Че встала, как изваяние? - спросил он, усмехнувшись, и сделал большой глоток. - Садись. Или ты боишься, что я к тебе пристану?
Он откинулся на спинку дивана, чувствуя, как усталость разливается по телу, как болят мышцы после бега, как саднит разбитая губа. Но внутри было тепло не от пива, от чего-то другого.
Гравий шуршал под ногами с привычной монотонностью. Ширк-ширк. Пожалуй, с таким же звуком скручивались и внутренности у Васьки, когда она вспоминала ситуацию в лесу.
Вася его хотела. Что уж тут греха таить? С самого первого дня, когда Ромка показал ей зубы, оскалившись. Хищник внутри Сысы тогда дёрнулся, вскочил на лапы и теперь вёл с мальчишеским опасный бой - кто сдастся первым?
Девчонке хотелось, чтобы он выл. Выл от желания, от распирающего интереса. Мечтала, чтобы бежал за ней, как и пророчила, но со стороны погоня получалась взаимной - один другого, а потом наоборот.
Гаражный массив встретил их скрипом лампы, что печально болталась на проводах на столбе, отдаленным лаем собак и людским отсутствием - привычная картина последней недели.
- Открывай давай, - голос у Васьки прозвучал гнусаво, в приказном порядке.
Уголки губ дрогнули, когда Сыса вспомнила все обломы, организованные Шурупом и тощим. Но сегодня...сегодня им никто не помешает - гараж и его запасы остались в полном распоряжении Васьки и Ромы.
В полумраке звякнули ключи. Проворчала замочная скважина, когда Ромка надавил на неё со всей силы. Несколько ругательств как заклинание и вот дверь гаража распахнулась, приглашая в свою тёмную, пахнущую пылью, машинным маслом пасть.
Сыса шагнула за порог, не дожидаясь разрешения. Опрометчиво подставила спину, позволяя либо наброситься на себя, либо закрыть здесь в качестве наказания до завтрашнего дня. Васька хмыкнула, гадая, какой вариант выберет Ромка.
Щёлкнул выключатель и глаза от неожиданного яркого, на контрасте с уличной лампой, света зажмурились. Спустя мгновение уже выхватили знакомый мотоцикл, диван с шуршащим брезентом импровизированный стол, ящик с инструментами и обшарпанный холодильник. Рома сразу же отправился к нему. Распахнул дверцу приветливо, будто приглашая самой выбрать простую закуску и самую холодную бутылку пива, но аттракцион неслыханной щедрости закончился резко, едва не прищемив девчонке нос.
- На, Сыс, - стекло легло в ладонь, приятно обжигая минусовой температурой после бега и духоты улицы. - Пей. Не обляпайся.
Ромка плюхнулся на диван и брезент под его телом приятно зашуршал. Сыса наблюдала за ним, по-собачьи наклонив голову. Думала, чтобы такого выкинуть: то ли оседлать мальчишку и продолжить измываться как в лесу, то ли ебнуть со всей силы по неустойчивому дивану, чтобы перевернулся.
- Че встала, как изваяние? - поинтересовался Ромка.
Он усмехнулся привычным жестом и прислонился губами к узкому горлышку бутылку. Кадык во время глотка дёрнулся и Сыса почувствовала, как внизу всё стянулось, стоило вспомнить похожее дрожание, что увидела в лесу.
- Садись. Или ты боишься, что я к тебе пристану?
Васька рассмеялась и глаза её в полумраке гаража хищно сверкнули. Она издала нечто похожее на урчание и наклонила голову в противоположную сторону.
- Губа сильно болит? - поинтересовалась таким тоном, будто действительно заботилась об Ромкином состоянии. - Закатать сможешь или помочь?
Васька прислонила горлышко к краю стола. Хлопнула ладонью сверху один раз, второй, пока не раздался долгожданный хлопок. Пиво вспенилось и побежало белой струей вниз по стеклу. Сыса махнула языком, подбирая каждую каплю, издала довольный фыркающий звук.
- Пепельницу организуй, хули развалился, - приказала она своим гундосым голосом и двинулась по гаражу с видом привередливой гостьи.
Васька засунула свой любопытный нос в каждую щель. Подвигала жестяные банки с гайками и болтами, засунула руку в самую глубь полки. Искала что-то интересное, желательно журналы с голыми тёлками, чтобы смачно поржать, но пацаны спрятали их слишком хорошо.
- Тоска, - фыркнула Сыса. - И че вы тут делаете?
Взгляд наткнулся на старенький магнитофон с раскоряченными антеннами. Тело качнулось и направилось прямиком к нему. Пальцы уже нажимали на все кнопки, перематывая вложенную кассету. Что-то щёлкнуло, треснуло и из динамиков хрипло полилась музыка.
К дивану Васька возвращалась уже пританцовывая. Опустила на стол бутылку, а затем принялась методично стягивать джинсовку, обнажая бледные плечи с тонкими лямками топа. Скинула её рядом с ящиком инструментов, явно не волнуясь о пятнах.
Сыса плюхнулась на диван, уткнувшись спиной в скрипучий подлокотник. Ноги закинула на колени Ромки, и только потом положила одну на другую. Смотрела с ехидным блеском в глазах, не отрываясь. Даже бутылку пришлось искать на ощупь, едва не херакнув стекляшку об пол.
- Ну, че делать будем? - спросила таким тоном, будто приказывала начать её развлекать. - Если так и будешь сидеть с лицом обосрыша, то я домой пойду.
Она сделала глоток. Свободная рука потянулась в карман шортов, игриво задев пальцами большую металлическую пуговицу на ширинке. Достала помятую пачку сигарет, уложила их в район собственной промежности, а затем требовательно протянула ладонь к Ромке.
Козлов поморщился и комично залез пальцем в ухо. Алиса мгновенно почувствовала, как по лицу ударил жар. Ей стало стыдно не за крик даже, а за то, что он вышел таким тонким, сорванным, почти истеричным. Она сжала губы, хотела добить ещё чем-нибудь резким, но его хрюкнувший смешок сбил её с разбега.
Он слушал её, не перебивая, и это оказалось хуже, чем если бы он сразу полез спорить. Алиса отвернулась на полшага, будто ей срочно понадобилось смотреть на щиток, а не на него, но плечи оставались поднятыми, тугими, как у кошки, которую гладят против шерсти.
- Всё сказала? - уточнил он, и голос оказался строгим, почти мужским. - Пиздец. Как тебя вообще дома одну оставили?
Вот тут Алиса вскинула голову, уже готовая укусить. Алиса замерла, держа подбородок высоко, но взгляд стал менее острым, чуть растерянным. Ей хотелось доказать, что её можно оставлять одну, что она справляется, что вот эта розетка - случайность, идиотский бытовой провал, а не приговор. Только свет, щиток, запах палёного и Костина дрожащая после удара рука говорили против неё. Предатели, все как один.
- Нормально оставили, - буркнула она всё-таки, но уже без прежнего напора. - Не в клетку же меня сажать.
Козлов выдохнул, и Алиса этот выдох поймала как паузу перед чем-то ещё. Она даже приготовилась снова защищаться, но он заглянул ей в лицо, прямо в возмущённое, раскрасневшееся, ещё не успевшее остыть после крика, и заскулил с таким отчаянием, что у неё внутри неприятно дрогнуло.
- Блять, Алиса! И как ты физику на четыре-пять сдавать умудряешься?
Она моргнула. Это было настолько нелепое обвинение после всего. В уголке рта у неё дёрнулась почти улыбка, злая и растерянная сразу.
- Физику я сдаю на бумаге, - сказала она глухо, уже тише. - Там розетка на меня не шипит.
Когда он резко откинул крышку щитка, Алиса вздрогнула и машинально подалась назад, но не успела. Его ладонь вцепилась в её руку. Он потянул её на себя грубовато, и она врезалась в него всем телом. У неё вырвался короткий вдох, почти возмущённый, но не до конца: щёка оказалась близко к его плечу, грудь к груди. Она хотела оттолкнуться, сказать чтобы убрал руки, но его пальцы уже положили её пальцы на рубильник, и страх перед щитком на секунду оказался сильнее стыда от близости.
- Вот так! - скомандовал он.
Алиса сглотнула, уставившись на свои пальцы под его рукой.
- И так!
Свет вспыхнул снова, ярко, почти больно. Алиса зажмурилась, ресницы дрогнули, и сердце, которое только что ухнуло в темноту, ударило обратно в грудь. Холодильник загудел, щиток пискнул, весь дом ожил разом, как будто кто-то вернул ему дыхание. Алиса смотрела на рубильник уже с тупым, злым удивлением: вот оно как. Вот эта маленькая хрень решает, будет ли дом жить или гореть.
- Так!
И снова полумрак. На этот раз Алиса уже не дёрнулась так резко, только плечи поднялись и замерли. Горячее дыхание Кости коснулось её щеки, защекотало волосы у виска. Алиса стояла, не поворачивая головы, чувствуя его руку, свой пульс в пальцах и тёмный коридор вокруг, где всё внезапно стало тесным, почти интимным. Она злилась, что замечает это сейчас.
- Ты не то, что меня могла убить. Ты себя могла. У тебя розетку замкнуло, а это - пожар. Куда бы ты потом пошла? Где бы жила до мамкиного приезда? Это если бы выбралась. А если бы за собакой пошла, её спасала? Голову включай, а не сразу в обвинения кидайся, что это я такой-сякой и себя чуть не убил. О себе тоже думать надо.
Алиса перестала даже пытаться перебить. Она увидела на секунду не искры даже, а чёрный след на стене, дым под потолком, собаку, мечущуюся в коридоре, себя с голыми руками у огня, пустой дом после пожара, мать, которой кто-то всё объясняет чужими словами. Алиса не выдержала этой картинки и опустила глаза на рубильник, будто там было безопаснее.
Когда он отпустил её руку, Алиса почувствовала это как резкую потерю опоры.
- Включай давай.
Алиса посмотрела на рубильник, потом на него, потом снова на щиток. Теперь было понятно, что делать, и именно от этой простоты стало особенно стыдно. Она поднесла пальцы к рубильнику сама, без его руки, но всё равно медленно, осторожно, как к горячему утюгу.
- Ладно, - сказала она тихо, уже без прежнего огня. - Только если меня сейчас тоже шарахнет, я тебе потом буду являться и двигать кровать по ночам.
Алиса дёрнула рубильник. Свет снова вспыхнул, дом загудел, холодильник заурчал, и она не отдёрнула руку, хотя очень хотелось. Несколько секунд стояла так, с пальцами на переключателе, будто закрепляла в теле новый навык: вот так выключают, вот так включают, вот так не умирают по собственной дурости.
- Делай розетку давай, - скомандовала она. - потом на кухне пойдём чай пить. Пряники будешь?
Алиса напоминала напуганного зверька. Взгляда её заметался, запрыгал, мазнул сперва по рубильнику, за который совсем недавно дёргал Козлов, а затем переключились на лицо Кости. Смотрела несколько секунд, прежде чем выдохнуть, напустить на себя показную смелость.
- Ладно, - сказала девчонка.
Голос у неё прозвучал тихо, но так решительно, что любой храбрец позавидовал бы. Именно это Костику в Алиске и нравилось. Ну, в смысле, привлекательным считал...Ай! Нравилось ему, что на пролом шла, не переживая за сохранность зубов. Сначала думал, что по глупости на него кидается - где она со своей комплекцией и где Козлов, а потом понял: смелая, себя в обиду не даст, даже если на медведя выйдет.
- Только если меня сейчас тоже шарахнет, я тебе потом буду являться и двигать кровать по ночам.
- Да что тебе сделается, - буркнул Костя.
А у самого руки в тот момент вспотели. Представил, как Алиску так же дёрнуло, как она полетела кубарем к противоположной стене, стукнувшись головой. Тело тут же превратилось в пружину, готовую прыгнуть на рубильник, как герой в боевике, закрывающий кого-то от пули.
Она дёрнула рубильник и на мгновение сердце у Козлова перестало биться. Мальчишка почувствовал как он весь облился холодным потом, ягодицы сжались, будто сдерживали понос. Дыхание сбилось и время застыло. «Не ебануло же?» - подумал Костик, только сейчас осознав, что зажмурился.
Дом загудел на разный лад: затарахтел холодильник, пискнул щиток, захрипело радио, а затем затараторило голосом бодрого диктора, который был неизменный на этой волне. Свет под потолком мигнул, чтобы вспыхнуть ярким заревом, будто солнце выкатилось из-за вечерних туч.
Костик открыл сперва один глаз, затем второй. Принюхался, пытаясь уловить нотки гари, но в сенях пахло Алискиными духами и флёром её дома.
Девчонка так и стояла возле щитка, сжимая рубильник до белых костяшек. Козлов даже на секунду испугался, что Алиску на стрессе защемило, но тут послышался сдавленный выдох, а за ним:
- Делай розетку давай, - скомандовала она. - Потом на кухне пойдём чай пить. Пряники будешь?
- Буду, - буркнул Костик, чтобы скрыть панику за неё, которая уже начала укладываться.
С розеткой возился чуть меньше, чем предполагал. Больше уговаривал себя влезть в провода отвёрткой и несколько раз, для надёжности, сбегал к щитку и проверил - обесточил ли правильный рубильник или снова шибанёт.
- Принимай, хозяйка, - голос у него прозвучал слишком взросло.
Костик ввалился на кухню, вытирая руки тряпкой. То ли по привычке после мотоцикла, то ли насмотрелся, что так делал отец.
Розетка была пришпандорена к стене криво. Вокруг кругляшка пластика всё ещё виднелся обугленный след, но зато ничего больше не клинило, не шипело и не плевалось искрами в разные стороны как гадюка ядом.
- Там... - Козлов неловко почесал затылок. - Если надо обои переклеить, чтобы скрыть пятно, ты свистни. Я помогу. А че? Клей я уж развести смогу.
После удара током звучал неуверенно, будто опасался, что и такое безопасное, на первый взгляд занятие, как новые обои может привести к катастрофическим последствиям.
Следующие две недели в Дружине приобрели издевательский порядок. Каждое утро Дашков приходил на службу с мрачной решимостью наконец заставить Татьяну Алексеевну сделать то, что должно было быть сделано ещё вчера, позавчера и, если честно, в первый же день, когда отказ стал фактом. Каждое утро он находил её в каком-нибудь новом месте - у шкафа с делами, у окна, возле карты, за столом с бумагами, которые она не читала, и начинал одним и тем же ровным, выверенным голосом:
- Татьяна Алексеевна, сегодня Вы скажете Феликсу Феликсовичу. Отправьте ему записку, нанесите визит - мне плевать.
И каждое утро Татьяна, женщина, которая могла спорить с Комитетом, хамить важным персонам на балу, лезть в проклятые дома, пить с покойниками и доводить свидетелей до нервного тика одним прищуром, вела себя так, будто он предложил ей казнь. Она замирала, бледнела, потом оживала, начинала ходить за ним хвостиком.
- Дмитрий Александрович, Вы скажете лучше, - произносила она вкрадчиво, но с той трещинкой в голосе, которая выдавала почти детскую панику. - Вы умеете эти свои… сухие, безжалостные, отвратительно разумные вещи.
- Очаровательная характеристика моих педагогических дарований, - отвечал он, не останавливаясь и перекладывая папки с одного локтя на другой. - Но нет.
- Вы ведь его любите, - бросала она следом, уже менее вкрадчиво и гораздо более отчаянно. - Значит, Вам и говорить.
- Именно потому, что я его люблю, я не стану делать за Вас то, что должны сделать Вы.
- Какая низость, - шипела она, хватаясь за край его стола, будто стол был последним островом перед кораблекрушением. - Прикрывать жестокость нравственными соображениями.
К середине первой недели это стало почти служебным ритуалом. Дашков говорил: "сегодня". Татьяна отвечала: "нет". Он напоминал, что Феликс имеет право узнать от неё. Она заявляла, что Феликс имеет право не умереть на месте. Он тяжело вздыхал. Она через пять минут снова появлялась в дверях с видом женщины, которая не хотела взрослеть.
Ещё немного - и Дружине пришлось бы завести отдельную графу в расписании: "Руневская уклоняется от морально необходимого разговора, граф Воронцов-Дашков мрачно терпит". В тот день она вошла к нему уже без всякого достоинства, остановилась посреди кабинета, сжала пальцы на ридикюле и посмотрела так, будто он был не начальником, а человеком, у которого ещё можно выпросить отсрочку перед концом света.
- Я не смогу, - сказала она тихо и очень зло, потому что признание собственного страха всегда злило её сильнее чужого оскорбления. - Я войду, увижу его лицо и не смогу.
Дашков некоторое время молчал, потом устало провёл рукой по переносице. Вид у него был такой, будто он проиграл не спор, а целую войну.
- Господи Боже, - произнёс он наконец глухо. - Вы победили. Изматыванием. Самым древним женским оружием после шпильки и слёз.
Татьяна вскинула голову сразу, ещё не веря, но уже готовая возмутиться на всякий случай.
- Это значит?..
- Это значит, что я скажу ему сам.
Она выдохнула так резко, будто до этого две недели не дышала. На лице её мелькнуло облегчение, тут же испорченное стыдом, потом благодарностью, потом привычной злостью на него.
Дашков вернулся в Кирьяново поздно, в дурном состоянии. В передней он снял перчатки медленнее обычного, отдал шляпу лакею и на секунду задержался у зеркала, не чтобы посмотреть на себя, а чтобы выиграть ещё несколько мгновений перед тем разговором, который уже две недели ходил за ним по пятам хуже Руневской. Отступать было некуда, что, разумеется, сильно упрощало жизнь, если считать упрощением выбор между ножом и топором.
- Попросите князя Юсупова в малую гостиную, - сказал он, не повышая голоса, но слуга всё равно вытянулся так, будто распоряжение касалось не чая, а мобилизации полка. - И подайте туда чай, коньяк и воду с валерианой. Всё сразу.
Когда Феликс вошёл, Дашков поднял голову сразу, но не заговорил с порога. Дал ему войти, сесть, увидеть столик, этот странный выбор из трёх способов не развалиться окончательно, и только потом указал рукой на кресло у камина.
- Садитесь, Феликс Феликсович, - произнёс он ровно. - У нас, боюсь, разговор из тех, после которых люди либо пьют чай, либо коньяк, либо валериану. Я распорядился подать всё, чтобы не ограничивать Вас.
Дашков смотрел не в лицо Феликсу, а чуть ниже, на край его воротника, на руки, на то, как тот держится после всего случившегося в доме на Мойке. И это только сильнее раздражало: сказать сейчас значило ударить туда, где и так сплошной синяк, но молчать дальше значило уже не беречь, а лгать.
- Комитет отказал Вам в допуске к обращению.
Он произнёс это одним ровным куском, не дробя, не смягчая, не пряча главный удар в канцелярском пуху. Дашков сидел неподвижно, только пальцы на подлокотнике кресла сжались крепче.
- Это не значит, что всё кончено, - добавил он, когда пауза стала уже слишком глубокой. - Слышите меня? Не значит. Это отказ на данном этапе, с теми формулировками, которые им сейчас удобно использовать.
Он чуть наклонился вперёд и всё-таки подвинул к Феликсу сначала воду, потом коньяк, не выбирая за него, но напоминая, что тело всё ещё существует и ему нужно хоть что-то. Лицо Дашкова оставалось собранным, почти строгим, но взгляд уже не был холодным:.
- Я буду искать обход. Через тех, кто в комитете ещё способен отличать осторожность от подлости. Через старые заслуги, через медицинские заключения, через поручительства, через всё, до чего смогу дотянуться. Я понимаю, что сейчас это звучит как конец. Но это не конец. Это их первый удачный удар. Первый, не последний. А мы, как ни прискорбно для барона и всех прочих любителей красиво оформленных мерзостей, ещё живы, достаточно злы и пока не лишены способности портить людям жизнь в ответ. Так что сейчас Вы можете кричать, молчать, злиться на меня, на неё, на комитет, на Господа Бога и на весь петербургский климат сразу. Но не делайте из этого решения приговор. Я Вам этого не позволю.
Первые дни прибывания в Кирьянова напоминали повторяющийся ночной кошмар. Феликс практически не выбирался из предоставленных покоев, а если и делал это, то исключительно по нужде и со вздрагиванием от малейшего шороха. Прихожей нога молодого князя не касалась: боялся, что однажды дверь распахнется и на пороге появится он - тот, кто растерзал саднящее ухо, с красным лицом и выпученными глазами. "Выродок!" - кричали стены дома Дашкова, но на деле это был звон посуды, шуршание метлы или бесполезная болтовня слуг.
На пятые сутки ситуация изменилась. Феликс стал показываться слугам почти с самого утра, но всё ещё оставался бледной тенью. Бродил из стороны в сторону, нервно косился на прихожую, тихим голосом просил чая с лимоном и просиживал в библиотеке. Один раз даже поймал себя на плавном движении руку по воздуху, будто касался головы собаки. Тогда Феликс понял: по дому он совершенно не соскучился, а по Клоуну, с которым предпочитал сидеть у камина и думать - очень даже. "Может, попросить Дмитрия Александровича привести пса сюда?"
Спустя неделю произошло полное исцеление. Командирский голос с нотками капризы отталкивался от стен Кирьянова и врезался прямиком в уши слуг. "Подайте..." - требовал Феликс, но почти сразу передумывал, наслаждаясь суетливым бегом помощников. "Оказывается, это довольно приятно!" - думал Юсупов и продолжал отдавать приказы с большим азартом. Настроение улучшилось и юный князь, хлебнувший власти, хоть и пустяковой, больше не хотел возвращаться домой.
Но всякому хорошему приходит конец. Неожиданный как удар из тёмной подворотни. Он вылез тогда, когда его не ждали и с той стороны, на которую возлагались большие надежды.
Дмитрий Александрович пригласил Феликса к себе уже ближе к вечеру в малую гостиную. Туда, где всегда мирно трещали поленья в камине, где совсем недавно зашивали порванную мочку уха.
Дверь распахнулась и Юсупов застыл на пороге. Уголки губ у него подрагивали, явно намекая, что юноша пришёл сюда за благами вестями.
Дашков выглядел хмурым, заставляя посереть от тревоги, что вцепилась в грудную клетку, выпуская корни.
- Садитесь, Феликс Феликсович, - пригласил мужчина.
Глазам открылся странный набор на столе - чай с лимоном со своим тягучим запахом, коньяк с древесными нотками и обычная настойка валерианы. Бровь вопросительно дрогнула и Юсупов посмотрел на своего собеседника, требуя объяснений.
- У нас, боюсь, разговор из тех, после которых люди либо пьют чай, либо коньяк, либо валериану. Я распорядился подать всё, чтобы не ограничивать Вас.
Наступило короткое молчание, в котором мысли забегали хаотично, приходя к одной - отец нашёл его. Однако, правда оказалась куда более болезненной.
- Комитет отказал Вам в допуске к обращению.
Фраза прозвучала чётко, ровно, напоминая гвоздь, который вбили в стену без сожаления. Феликс почувствовал как его прошибло холодным потом и юноша дёрнулся, будто хотел отодвинуться дальше от Дашкова, от правды, которая вскрылась.
- Как...отказал...? - голос сорвался почти до писка. - Почему...?
Ответ был очевиден, но Феликс даже не рассматривал вину Татьяны в случившемся. Отчаяние захлестнуло его раньше, чем эта догадка промелькнула в голове. Внутренний голос зашипел: "Это всё ты! Ты! Маленький выродок! Никто не хочет с тобой связываться!"
- Всё...? - он поднял на Дашкова влажные глаза. - Всё кончено...?
Под "кончено" было так много всего: начиная от потери бессмертия, заканчивая возвращением к отцу, где проклятье рода Юсуповых могло орудовать рукой этого деспата.
- Это не значит, что всё кончено, - отозвался Дашков, но надежда от его слов не затеплилась. - Слышите меня? Не значит. Это отказ на данном этапе, с теми формулировками, которые им сейчас удобно использовать.
Дмитрий Александрович подвинул к Феликсу ближе коньяк, стакан с водой, но юноша не притронулся ни к одному, ни ко второму. Только смотрел, как жидкость покачивалась за стеклом, напоминая внутренее сметение.
Дашков говорил что-то ещё, но Феликс его уже не слушал. Взметнулся, напоминая пружину. Маленький столик перевернулся и бокалы разлетелись по полу блестящими брызгами осколков. Что-то закапало, но этот звук смешался с ревом Юсупова, с отчаянным стуком его сердца.
- Отказали?! - переспросил он. - Да как они посмели?! Посмели отказать мне?!
С губ сорвался истеричный смех и глаза сверкнули особенным хищным блеском, которого раньше в них не было.
- Они пожалеют об этом. Пожалеют, когда я окажусь на самой вершине! Я их проучу! Проучу их!
Голос сорвался и вместо сильного, знающего чего он хочет человека, Феликс превратился в капризного ребёнка. Из глаз брызнули слёзы и фразы повторялись уже визгливо, отнюдь не решительно.
Юсупов осел в кресло, устав метаться перед Дашковым. Накрыл лицо руками, издав жалобный всхлип.
- Я всё испортил, - причетал Феликс. - Скажите мне!
after dark
Раннее утро - полдень, если быть точным - началось с навязчивого бурления пудреницы под подушкой. Ася раздражённо хрюкнула, чувствуя вибрацию и как щека колышется по наволочке. Девица зажмурилась крепче, разгоняя под веками «чёрных мушек» - жалкая попытка удержаться во сне. Звонивший был настойчив - один вызов моментально сменялся вторым, третьим. С губ сорвался глухой рык, больше похожий на храп, и ладонь проворной змейкой скользнула под подушку, на ощупь отыскивая и вынимая агрегат.
- Алё, - голос получился хриплым, совсем не женским.
Ася уже приготовилась услышать на том конце провода надоедливое: «Алло? Меня слышно? Меня зовут Марина из лазерного салона в городе... Хотим предоставить вам...», но не тут-то было.
- Аська! - взвизгнула подружка, которую вечно петухи в жопу клевали - иначе как объяснить её привычку так рано просыпаться? - Ты ещё спишь что ли?
Соколовская промычала что-то невразумительное и перекатилась на другой бок, но пудреницу далеко не убирала, слушала.
- Ну ты вообще! - радостно прыснула подруга. - Ты в лес с нами поедешь?
- Нахрена?
- На фестиваль, - вклинился в разговор Кирилл, очевидно, не выдержавший этот долгий танец уговоров. - Там все сливки групп собираются. Даже «Болотная плесень».
Словосочетание сработало как щелкнувший выключатель, подавший в тёмную комнату свет. Ася мгновенно села и бросила взгляд на настенный календарь. В центре июля сразу два числа были обведены жирными красными кругами.
- А чего, уже пятнадцатое что ли? Бля-я, - пробормотала Соколовская.
- Пятнадцатое. А у тебя, как обычно, ни палатки, ни билета? - Кирилл спрашивал, но интонация при этом была констатирующей факт.
- Да ну мы поделимся, - вмешался кто-то ещё из их компании.
- Ну, - пудреница Настьки пошла по рукам, либо как трубка мира, либо как...
- А билет можно будет там купить.
Компания одобрительно загудела, сливаясь в какофонию.
- Вот-вот, - аппарат оказался у хозяйки. - Так что собирайся. Запрыгнем в электричку на Малиновке в два ровно. Напиши нам в какой вагон сядешь. Перехватимся.
Из кровати Ася буквально выпрыгнула. Запуталась в одеяле и рухнула прямо перед шкафом, где хранила не только вещи, но и безразмерную сумку на такие вот походные случаи. Послышался грохот, а за ним едва разборчивый голос матери снизу: «Всё хорошо?».
- Да-да, - быстро отозвалась девушка, уже вскакивая на ноги.
Шкаф распахнулся и сумка вывалилась с верхней полки. Небольшое шевеление пальцами, молния расстегнулась и тут началось - в недра авоськи полетело всё. Ну, почти всё: что под руку попалось, то и летело. Несколько маек, шорты, джинсы, футболка с наименованием любимой группы, влажные салфетки и, зачем-то, духи. Аська зыркнула на этот набор, задумчиво пошкрябала голову и добавила туда ещё плед и подушку - ну что б не сильно уж наглеть и ребят обкрадывать. Расческу и кошелек закинула в самом конце, когда уже выскочила из душа, набегу влезая в лосины и майку.
- Я ушла, - бросила уже на пороге, распахнув дверь. Никаких долгих прощаний - извечная кошка, которая гуляет сама по себе.
Уезжать решила не от вокзала, а с очередного полустанка, типа Малиновки. Во-первых, так билет дешевле. Во-вторых, можно купить энергетик в обшарпанном ларьке и посмаковать в гордом одиночестве, а не пытаться протолкнуться между турникетами, которые вечно стучат по пояснице. В-третьих, и, пожалуй, самое основное - как обычно прозевала отход электрички, так что пришлось ловить её вот так, здесь, на Калиновской.
Аська закинула сумку на одну из обшарпанных лавок на платформе и выудила из кармана легкой ветровки пудреницу. Быстро пролистала список контактов, выцепив нужный номер, и принялась вслушиваться в гудки.
- Ба, - гавкнула девушка, когда на том конце провода проскрипели в ответ. - Я к тебе послезавтра приду. Ты там накидай список, что тебе сделать надо по-мелочи, ладно? Я как приеду, сразу займусь.
Старуха на том конце уже начала привычно пыхтеть и сыпать проклятья в спину, но Ася даже и бровью не повела.
- Послезавтра. Список-список мне составь. Всё, ага, давай.
Она сбросила звонок и снова закинула пудреницу в карман. Шикнула банка с энергетиком и по воздуху разнесся сладковатый запах мёда с лесными ягодами. Аська нацепила на глаза круглые как у кота Базилио солнечные очки и задрала нос к небу, наблюдая за движением серых туч.
- Балдеж! - довольно выдохнула Соколовская, делая первый глоток.
Электричка приехала на удивление почти пустая. Только в парочке вагонов было битком пенсионеров с рассадой и прочей дрянью, так что пришлось плестись в середину.
Дверь ведущая из тамбура к жестким сидушкам открылась не сразу. Ася дернула раз-другой, но вс было тщетно. Лишь когда диктор объявил следующую станцию и электричка тронулась, проклятая поддалась. Соколовская от неожиданности ввалилась внутрь, издав удивлённое кряканье, и добрая половина энергетика хлынула на пол. Струи заскользили по обшарпанному полу, напоминая нити Макоши. Переплетались, ползли к противоположному концу вагона, немного свернув лишь у конкретной пары скамеек. «Ну туда и сяду значит» - пожала плечами Ася и смахнула капли с руки.
Она плюхнулась на свободную лавку возле окна и выудила пудреницу из кармана. Быстро набрала сообщение Настьке с номером вагона и взгляд устремился в окно. За мутным стеклом бежали зелёные летние пейзажи с крапинкой дождя - небо тучилось, но солнце всё равно сражалось за право быть и не испортить фестиваль.
Аська бы просидела так до самой Малиновки, если бы боковое зрение не ухватилось за большое тёмное пятно. Лёгкий поворот головы и вот уже взгляд скользнул туда, где сидел безмолвный попутчик - то самое пятно, на котором не сразу сфокусировалась.
Незнакомец занимал большую часть своей лавки. Он был настолько широким, что из-за его плеч едва удавалось разглядеть происходящее в той части вагона. Острые черты лица, но взгляд скучающий, даже немного ленивый.
Ася водрузила очки на макушку и уставилась на незнакомца без всяких преград, не скрывая заинтересованность. Взгляд цеплялся за новые и новые детали образа мужчины, дополняя картину.
На вид лет двадцать пять-тридцать. Внешность яркая, хоть и мужчина напоминал ворону в одежде тёмных тонов. По коже струились магические узоры, выбивающиеся из клише классического дачника. «Да чёрт его знает!» - усмехнулась Аська, явно не решаясь сделать такой поспешный вывод.
Соколовская сделала глоток энергетика, прочищая горло.
- Отдыхать? - поинтересовалась у незнакомца.
Попытка завести разговор, которая тут же продолжилась.
- Не курите случайно? Может угостите сигареткой?
Своя пачка лежала в кармане, но незнакомцу знать об этом было необязательно.