В тот день дом Юсуповых стоял особенно пустым, словно его нарочно выстудили изнутри, чтобы не мешать чужим решениям. Родители уехали, прислуга ступала мягче обычного, и даже часы в гостиной тикали не столько громко, сколько нагло, как человек, которому можно всё, потому что он здесь старше всех. За окнами Петербург держался на сером свете, на влажном снежном крошеве и на том особом январском ветре, который умеет залезать под воротник без всякого приглашения, будто тоже считал себя членом семьи.

Николай сначала не придал значения: какие-то сборы, какие-то вещи, какие-то передвижения, но в этом доме даже тишина имела уши. А Николай, к несчастью, был не из тех, кто верил в "просто так". После Рождества "просто так" в их жизни стало выглядеть как дурная шутка, которой не хотелось смеяться.

Он вышел из своих покоев не спеша, в халате, который на нём смотрелся не домашним, а демонстративно ленивым, как у человека, имеющего право не торопиться даже к собственной драме. Волосы были убраны небрежно, но это была та небрежность, на которую у бедных людей не хватало ни времени, ни зеркал. В коридоре пахло воском, свежей полировкой и чем-то металлическим, не то от камина, не то от нервов. Николай на секунду задержался у перил, будто бы просто прислушивался к дому, а не к брату, и улыбнулся привычной улыбкой, которую в обществе принимали за лёгкость, а в семье знали как способ держать в зубах собственную тревогу, чтобы она не вырвалась.

Феликс собирался. Это было видно по мелочам, из которых у Николая всегда складывалась правда: не по словам и не по планам, а по неправильным движениям. Николай подошёл ближе, ровно настолько, чтобы его присутствие стало фактом, от которого уже не отвертишься, и облокотился плечом о косяк, будто бы просто наблюдал за комедией, а не сторожил выход.

- Ты куда это так собрался? - спросил он голосом ровным, почти ленивым, с той ноткой светского поддразнивания, которая обычно спасала их от любых неловкостей.

Слова были небрежные, но Николай слишком хорошо знал собственные интонации: лёгкость в них стояла отдельно.

Он посмотрел не на лицо брата, а на руки, потому что руки выдавали больше: спешку, напряжение, то странное сочетание точности и дрожи, которое появлялось у человека, когда он одновременно хотел уйти и чтобы его остановили. Николай не сделал шага вперёд, не перекрыл дорогу прямо, не позволил себе грубости. Он выбрал другой способ, старший, проверенный: стать препятствием не телом, а разговором. Виться вокруг, как будто просто скучал и хотел компании, как будто дом без родителей вдруг превратился в место, где всё можно, и он, Николай, был первым, кто решил этим воспользоваться.

- Неужели снова к Татьяне Алексеевне, наш маленький донжуан?

Воздух между ними всё равно будто сгустился, вспомнив ремень, крик, резкую тень отца в дверном проёме, и тот короткий миг, когда Николай понял, что в доме может быть больно так, как раньше никогда не было. В Николае с тех пор жила новая привычка: считать шаги брата, как считывают дорожные знаки перед поворотом, который обещает беду.

Николай оттолкнулся от косяка, прошёлся по передней, будто бы просто искал табакерку, хотя табакерка была при нём. Пальцы на секунду задержались на серебре, погладили крышку без нужды, так, как гладят вещь, чтобы не выдать, что хочется схватить человека. Он бросил взгляд на часы, нарочно, демонстративно, как делают в обществе. Потом вернул взгляд обратно, прищурился, и улыбка стала острее.

- Слушай, я же не мать и не пристав, - сказал он уже мягче, дружески. - Мне не нужно расписание твоих визитов и переписка с привратником. Ты же знаешь, что можешь рассказать мне абсолютно всё.

Он подошёл ближе и остановился у столика с перчатками. В этой дистанции было всё: уважение к брату и попытка удержать его от очередного безрассудства. Николай наклонился, взял с подноса перчатку, которая лежала неаккуратно, и осторожно расправил её, как будто приводил в порядок не кожу, а ситуацию. В его движениях было что-то почти ласковое, но он прикрыл это привычной манерностью.

- Я вообще-то рассчитывал, что сегодня мы будем вести себя, как приличные люди, - заметил он, бросая фразу легко, почти как о погоде. - Родителей нет. Дом наш. Можно устроить маленький заговор против скуки. Сыграть в карты. Поужинать нормально, а не на бегу, как ты любишь. Ты мог бы, в конце концов, даже… - он поднял глаза, и в этой паузе было много несказанного. - Не знаю... провести со мной время? Как мы делали раньше. Ты теперь постоянно где-то не со мной.

Николай сделал вид, что оглядывается по сторонам, и это было почти смешно, потому что он оглядывался не на предметы, а на следы: что вынесли, что спрятали, что отвезли. Он, Николай, к своему раздражению, тоже стал человеком, который ищет улики в собственном доме. Чудесное взросление, спасибо, Господи.

- Ты же не врёшь мне, правда? Ты бы рассказа о чём-то серьёзном, если бы поехал не к Татьяне?

Он опять попытался вернуть лёгкость, потому что лёгкость была их общим спасательным кругом, и если перестать шутить, можно было утонуть в серьёзности. Николай чуть поднял брови, словно сейчас скажет что-то дерзкое и неприличное, и сказал почти небрежно:

- Я, разумеется, скажу, что желаю тебе удачи и чтобы ты не возвращался слишком счастливым, иначе мне придётся завидовать. Но если ты едешь куда-то ещё… - он не договорил, и это повисло как тонкая нить. - Тогда скажи хотя бы мне, куда. Не потому что я хочу контролировать. Потому что после Рождества у меня отвратительная привычка представлять худшее.

Он отвернулся на секунду, будто бы проверял, закрыта ли форточка, хотя форточка была закрыта. Это было сделано только ради того, чтобы проглотить то, что подступало к горлу, и не дать этому стать театром. Потом он снова повернулся, и голос стал чуть ниже, почти интимным, без фамильярности, но с тем странным братским правом, которое не требовало доказательств.

- Ты вернёшься домой сегодня? Если нет, то я буду знать, где ты. Чтобы не бегать по городу, как идиот, и не поднимать людей, которых лучше не поднимать. - Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. - Я умею быть приятным собеседником. Но ещё я умею делать глупости из любви. Не провоцируй, мне и так хватает поводов.

Снаружи по стеклу ударила снежная крупа, и звук получился такой, будто кто-то мелко стучал ногтями по хрусталю. В передней горела лампа, отбрасывая на стену мягкий свет, но Николай видел не свет. Он видел, как брат снова исчезает у него из-под пальцев, как между ними растёт эта новая, непрошеная стена, и как он, Николай, вынужден теперь не только шутить и жить красиво, но ещё и сторожить, и угадывать, и держать дом в руках. Он стоял ровно, с аристократической расслабленностью, которая была почти издевательством над его собственным сердцем, и всё же в этой позе было одно честное движение: он не уходил с прохода. Не давил. Не хватал. Просто оставался рядом, так близко, чтобы брату было трудно сделать вид, что в доме никого нет.

- Я просто не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

Он улыбнулся снова, вытащив из себя эту улыбку как последний приличный жест, и протянул перчатку, которую расправил, словно предлагал не вещь, а компромисс: возможность ответить, возможность пошутить, возможность не разбивать их пополам ещё раз.

- И мне тебя не хватает.

Дни после Рождества летели удивительно быстро. Никто не вспоминал о побеге, родители прибывали в отъездной суете и дом на Мойке исполнял свою привычную мелодию из шагов слуг, недовольного говора отца и бряканье чашек о блюдца, когда Зинаида принималась пить чай. Всё было обычным. Всё и вся. По крайней мере, видимость делали именно такую.

Феликс ощущал себя загнанным в угол зверем. Весь дерганный он всё чаще бросал взгляд на календарь и чем ближе становилась дата, обведенная красным, тем надрывней становился его нежный голосок. Каждый шелест, каждый стук, любой вопрос: заставляли дёргаться Юсупова и судорожно искать причину своему странному поведению.

"Может, всё отменить? Соврать, что я занемог!" - думал он, когда просыпался в холодном поту среди ночи. Юноша даже пару подскакивал с постели к письменному столу и в темноте шуршали страницы, вспыхивала свеча.

Перо застыло над листом и пару капель чернил оставило на пожелтевшей поверхности отвратительные кляксы. Голова шумела и в этом хаосе отчетливо слышались слова: "Это твой шанс! Шанс стать упырем, получить власть, достаток!".

Листок снежным комом полетел в ведро. На стол улегся новый и появились первые нервные строчки: "Дмитрий Александрович...". В ушах зазвенело и внутренний голос направил, унимая мелкую дрожь пальцев: "Там будет Татьяна. Вы будете близки".

Недописанное письмо превратилось в пепел, а мысль закрепилась в голове. Она позволяла дышать полной грудью, не шарахаться слуг и просто жить, пока числа медленно приближались к заветной дате.

- Ты куда это так собрался?

Появление Николая настигло вросплох. Феликс вздрогнул и тут же вытянулся по стойке смирео. Снова напоминал натянутую струну, готовую лопнуть от напряжения в любую секунду.

- Господи, - прохрипел Юсупов. - Нельзя, нельзя так подкрадываться!

Феликс продолжил складывать вещи обратно в дорожную сумку, надеясь, что Николай сейчас же уйдёт, но брат оставался на месте, выжигая дыру в затылке своим требовательным взглядом.

- Неужели снова к Татьяне Алексеевне, наш маленький донжуан?

Феликс сглотнул и тут же рассмеялся, но голос выдавал в нём дрожание.

- Разве я не говорил? Совсем вылетело из головы.

Николай прошёлся по комнате и оказался прямо перед Феликсом. Тот ощутил себя загнанным в угол и едва не сделал шаг к отступлению.

- Слушай, я же не мать и не пристав, - продолжил брат.

Юсупов усмехнулся. Сейчас Николай звучал и как тот, и другой.

- Мне не нужно расписание твоих визитов и переписка с привратником. Ты же знаешь, что можешь рассказать мне абсолютно всё.

Феликс напрягся, словно Николай задел в нём не тот аккорд. Посмотрел на брата внимательно, даже слишком и в мыслях проскочило: "Поверь, к такому ты ещё не готов."

- Я и так честен с тобой, - улыбнулся Феликс. - Разве могут быть сомнения?

Николай оказался ещё ближе и напряжение затрещало между ними, хотя раньше такого не было. "Это просто волнение!" - утешил себя Юсупов, не желая признаваться, что стал эгоистом уже давно.

- Я вообще-то рассчитывал, что сегодня мы будем вести себя, как приличные люди, - сказал Коля. - Родителей нет. Дом наш. Можно устроить маленький заговор против скуки. Сыграть в карты. Поужинать нормально, а не на бегу, как ты любишь. Ты мог бы, в конце концов, даже… Не знаю... провести со мной время? Как мы делали раньше. Ты теперь постоянно где-то не со мной.

Брови Феликса вопросительно дрогнули, а внутри заворочался мерзкий червяк, которого Юсупов старался душить, но не всегда получалось. "Что-то ты не думал обо мне, когда сбегал к своей Поличке!" - мысль прозвучала отвратительно, почти плевком.

- Брось, - протянул Феликс. - Что за вздор?

Он продолжил складывать вещи дальше, надеясь, что Николаю надоест и он уйдёт. Не потому, что ему были не рады здесь, а потому, что вопросы заставляли нервничать, обливаться потом, от которого одежда прилипала к телу и воздух становился кислым от запаха.

- Ты же не врёшь мне, правда? Ты бы рассказа о чём-то серьёзном, если бы поехал не к Татьяне? - спросил Николай и в голосе послышалась серьёзность, за которой пряталась обыкновенная забота и переживание. - Я, разумеется, скажу, что желаю тебе удачи и чтобы ты не возвращался слишком счастливым, иначе мне придётся завидовать. Но если ты едешь куда-то ещё… Тогда скажи хотя бы мне, куда. Не потому что я хочу контролировать. Потому что после Рождества у меня отвратительная привычка представлять худшее.

Вещь легла в сумку слишком грубо. Феликс вновь посмотрела на Николая и где-то в глубине мелькнуло раздражение. "Я маленький по-твоему?"

- Я еду к Татьяне. Больше никуда.

Ложь далась легко, но легла внутри неприятным колючим осадком.

- Ты вернёшься домой сегодня? Если нет, то я буду знать, где ты. Чтобы не бегать по городу, как идиот, и не поднимать людей, которых лучше не поднимать. Я умею быть приятным собеседником. Но ещё я умею делать глупости из любви. Не провоцируй, мне и так хватает поводов.

Феликс усмехнулся слишком мягко, слишком непринужденно.

- Не ждите. Со мной всё будет хорошо. Иначе не может, просто не может.

На последних словах голос стал тише, когда Юсупов посмотрел за окно, где кружился снег и стучал по стеклу ледянными брызгами.

- Я просто не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. И мне тебя не хватает.

Последнее от Николая звучало сродни признанию в любви и сердце подпрыгнуло, ударилось в грудной клетке и Феликс почувствовал это как удар ножом.

- Давно ты стал таким сентиментальным? - хохотнул юноша. - Я вернусь и мы проведём с тобой день. Нет, два-три! Да хоть всю неделю, пока не приедут родители!

Он обещал, но до конца не был уверен, что сдержит слова.

Рабочий день в музыкальной школе закончился не торжественным аккордом, а тем усталым шорохом. Олеся Ивановна закрыла крышку пианино мягко, почти ласково, будто извиняясь перед инструментом за всё, что сегодня ему пришлось вытерпеть.

В классе пахло полиролью, мелом и мокрыми шарфами: дети таскали в кабинет сырость с улицы, и эта сырость потом сидела в углах, на пюпитрах, в ткани штор, в воздухе. Она сложила ноты в стопку ровно так, как делала всегда, выровняла их ребром по столу, и только потом позволила себе признать, что внутри всё дрожит от напряжения, которое сегодня было не рабочим. Неловкое. Липкое. Смешное, если смотреть со стороны. Взрослая женщина, выпускница филармонии, преподавательница, а чувствовала себя так, будто снова впервые идёт на сцену, где зал тёмный и враждебный, и ты не знаешь, простят тебе ошибку или разорвут.

Она специально задержалась в школе на пять минут, притворившись, что проверяет журнал. На самом деле она просто пыталась успокоить лицо и взгляд, чтобы не нести домой то выражение, которое в последнее время стало появляться само: внимательное, цепкое, подозрительное. Она злилась на себя за это. Олеся умела быть аккуратной в музыке, умела быть точной в словах с учениками, умела не сорваться даже когда мальчишка раз за разом промахивался по нужной клавише и потом смотрел невинными глазами, будто виновата сама система. А вот с мужем у неё, кажется, не получалось ничего из того, что получалось в классе. Она слишком сильно любила.

Дорога домой была серой и колючей. Олеся поймала себя на мысли, что боится этой годовщины.

Квартира встретила её тем домашним, чуть затхлым теплом. Она сняла пальто, повесила его аккуратно, хотя крючок вешалки давно шатался, и на секунду прислонилась плечом к стене прихожей. Ей надо было собраться. Она повторила про себя, как дирижёр повторяет вступление перед оркестром: спокойно. Не суетиться. Не смотреть на часы каждые две минуты. Не искать в себе подозрение, как иголку в подоле.

Она готовила сюрприз почти как ритуал, потому что иначе в голове начинали гудеть вопросы. Торт стоял в холодильнике на нижней полке, накрытый тарелкой, чтобы не впитал чужие запахи. Салфетки она достала ещё утром, самые приличные, не «на каждый день». На столе появилась простая белая скатерть, чуть не по размеру, но чистая и глаженная до резкости. Она достала тонкие бокалы, которые берегла как семейную реликвию, хотя им было от силы пару лет. Музыку она включила тихо, на кассетнике, который иногда жевал плёнку и заставлял перематывать карандашом, как это делали все.

Платье она выбрала без вызывающей яркости. Светлое, спокойное, с линией воротника, которая подчёркивала шею и ключицы, но не кричала об этом. Она накрасилась аккуратно, без экспериментов, но дольше обычного задержала кисточку у губ. Ей хотелось быть красивой для того одного человека, который когда-то смотрел на неё так, будто в ней есть весь смысл. И вот тут, на этом месте, её снова кольнуло: "Когда-то смотрел". Она отмахнулась, как от назойливой мухи, но мысль всё равно зацепилась. Она вспомнила, как в последнее время муж приходил поздно, как избегал задерживать взгляд. Она не имела доказательств. Только ощущение. Пара странных запахов на воротнике. Пара случайных оговорок.

Внутри всё сжалось, когда она услышала звон ключей. Дверь распахнулась шире, и она уже была рядом, прежде чем успела испугаться собственного порыва. Олеся почти врезалась в него и тут же неловко улыбнулась, поднимая руки к его плечам. Ткань верхней одежды пахла улицей, табачным дымом и чем-то ещё, неуловимым, из-за чего внутри у неё всё мгновенно напряглось.

- Ты пришёл, - сказала она слишком быстро, словно боялась, что если промолчит, то момент рассыплется. - Я уже начала думать, что автобус опять застрял… или что-то случилось.

Она потянулась помочь ему снять верхнюю одежду, привычным движением подхватывая тяжёлую ткань, но тут же замерла, словно спрашивая разрешения не словами, а жестом. Пальцы скользнули к воротнику, задержались там на долю секунды дольше, чем требовалось, и она невольно вдохнула глубже, будто проверяя запах, ловя себя на этом и тут же злясь на себя за эту проверку.

- Как ты? - добавила она тише, уже изнутри прихожей, делая шаг назад, чтобы он мог войти. - Устал сегодня? Ты, наверное, голодный? Я… я кое-что приготовила.

Она отступила на шаг, давая ему пространство, и жестом показала вглубь квартиры, туда, где уже был накрыт стол, где тихо играла музыка. Схватила за руку и потащила в глубь.

- Та-дам! Я решила, что раз у нас сегодня годовщина, надо сделать что-то особенное. Как тебе?

Неделя, проведенная в подаренной квартире вместе с Татьяной, пролетела незаметно. Теперь настала пора отказаться от звонкого смеха, чтения книг на французском, горячий объятий и долгих ночей в угоду дворца на Мойке, где контролировался каждый шаг.

Феликс застыл на пороге, не сразу решившись открыть дверь. Петли предательски проскрипели, выдавая его присутствие, и тишина стен сменилась топотом ног, переговариванием слуг и далёкими голосами родных, что звучали из комнат.

Юсупов вздохнул. Воспоминания навалились на него тяжелым грузом и в какой-то момент захотелось снова сбежать. Рука в задумчивости задержала пальто над вешалкой и едва не накинула его обратно на плечи.

- Где ты был?

Голос за спиной заставил вздрогнуть и петля лопнула, сбросив одежду на пол.

Феликс обернулся и тут же наткнулся на Николая. Взгляд у брата был тяжёлым, цепким и в нём, удивительным образом, узнавался отец.

Голова Юсупова пристыжано вжалась в плечи, когда родственник сделал несколько быстрых и решительных шагов навстречу. По кожу побежали мурашки и Феликса затошнило. Появилась тупая боль в районе виска - верный признак грядущего кровотечения из носа.

- Ты вообще отдаешь себе отчёт, что за эти дни можно было хотя бы записку прислать? Одну. Чёртову. Записку.

Последние слова были процежены сквозь зубы и ощущались Феликсом как шлепки по лбу.

Николай шагнул ещё ближе и сердце Юсупова запрыгало в груди напуганной птахой. Юноше тогда показалось, что брат впервые поднимет на него руку не в шутливой форме, а в той самой, которую любил отец.

- Мы тебя по всем вашим гимназическим приятелям искали. По всем, слышите? Сначала думали - у того, потом - у другого, потом уже начали допрашивать, как будто вы сбежали не из дома, а с каторги. Ты хоть понимаешь, что мы...что мать...

Феликс насупился. Понимал, разумеется, понимал, но чувствовал он себя на Мойке именно что на каторге. На холодной, где никому нет до тебя никакого дела.

Николай отвёл взгляд в сторону, будто прочитал мысли Феликса и ему стало стыдно. Выдохнул коротко, рвано, а затем сделал ещё один шаг навстречу. Руки неловко притянули брата и Юсупов обмяк, почти срываясь на постыдный плач.

- Слава Богу. Только попробуй ещё раз так исчезнуть.

В голосе звучалась угроза, но она была ласковой, от большой любви.

Николай стиснул Феликса сильнее и тот вцепился холодными пальцами в одежду в ответ. Боялся отпустить так же, как боялся потерять Татьяну.

- Я... я уже был готов сказать им про Ораниенбаум, - выдавил из себя Николай.

Феликс в его объятиях дернулся и тут же устремил на брата гневный взгляд. Губы приоткрылись, готовые изойтись на злобное шипение.

- Не бойся, я не проболтался. Но мы... но я... так волновались. Я боялся, что больше тебя не увижу, балбес.

Феликс тогда ничего не ответил. Ему казалось - что могло случиться? Подумаешь, сбежал! У них с братом вся жизнь впереди, полная таких безрассудных выходок.

Сверху послышалось шуршание многочисленных юбок и матушка появилась на лестнице. Сбежала прыткой ланью и оказалась возле Феликса. Бледная, похожая на фарфоровую куклу.

- Феликс… - выдохнула она.

Женщина не удержалась. Подошла вплотную и буквально выдернула младшего сына из рука Николая. Прижала к себе и Юсупов мог чувствовать, как дрожало её сердце.

- Прости меня. Прости… за всё, что было… за этот вечер… за то, что… что я тогда…

Она захлебывалась в рыданиях, а Феликс чувствовал себя тряпичной куклой в материнских руках. Тогда он не мог сказать ни единого слова.

- Прости. Я не должна была допустить… не должна была… Я… я думала, что поступаю правильно. А вышло…

Юсупов вдруг отстранился. Не решительно и твердо, а мягко, чтобы, наконец, заглянуть в заплаканное лицо женщины.

- Вам не за что извиняться.

Голос прозвучал удивительно твёрдо. Не потому что пытался убедить себя или её, а потому что действительно верил и знал - к нему не вышел тот, кто действительно должен извиняться.

Феликс выдавил из себя улыбку.

- Что за трагедия? Я же вернулся, - сказал он задорно. - Пойдёмте пить чай. На улице так морозно сегодня. Можно будет сходить погулять.

Юсупов взял Зинаиду Николаевну под руку и элегантно повел в сторону гостевой, где предпочитали сидеть раньше.

_{конец эпизода}

Рома фыркнул, видя довольный оскал Васи. Его взгляд, скользнув по обнажённой шее, стал прищуренным и ехидным.

- Что, шишка привстала на фантазии уже? Извраще-енец!

Её слова он пропустил мимо ушей, лишь усмехнувшись уголком рта - усмешкой усталого циника, который всё уже слышал.

- Шишка? - переспросил он, делая вид, что задумался. - У меня там хер, а шишка, сладкая. И он у меня, милочка, не от фантазий, а от реальности встаёт. А реальность такова, что ты тут вертишься как уж на сковородке, а я лежу и красотой природы любуюсь. Включая твою, - он нарочито медленно провёл взглядом по её фигуре.

Когда она резко замолкла, Рома приподнял бровь. Он перестал чертить на песке, замер в ожидании подвоха

- Чё, батарейка села? - бросил он, не скрывая сарказма. - Или мыслительную операцию запускаешь? Не торопись, я подожду. У меня, в отличие от некоторых, времени дохрена.

Штаны, шлёпнувшие его по лицу, он смахнул одним резким движением, даже не изменившись в лице. Только глаза его сузились до щелочек, и в них вспыхнул холодный, оценивающий огонёк.

- О, - протянул он с преувеличенным спокойствием. - Вернула. А я уж думал, забрала на сувенир.

Он не стал привставать, оставаясь лежать, но его поза стала вызывающе расслабленной, будто демонстрируя полное пренебрежение к её попытке доминировать.

- Удобно устроилась, наблюдательница? Может, билет ещё продать тебе? С попкорном?

Когда она плюхнулась на спину, Рома громко вздохнул, изображая глубокое разочарование.

- Ну вот, спектакль окончен, - провозгласил он театрально. - Артистка устала. Публика в шоке, деньги не вернут. Ложись, отдыхай. Только храпеть не начинай, а то приму за сигнал тревоги и в реку швырну.

На её мычание и толчок он даже не пошевелился, только глаза перевел на неё с выражением глубокой усталости от неё же.

- Ты чего, места мало? Или песком обогреться захотела? Я тебе не грелка, и не печка. Ищи другой источник тепла, например, свою горящую совесть, если, конечно, она у тебя не сгорела ещё в утробе.

- И че? Мне гаража уже хватило.

Её фразу он пропустил, будто не услышал, продолжая смотреть в небо. Потом медленно повернул к ней голову.

- А, точно, - сказал он с нарочитым прозрением. - Ты же у нас уже вся в впечатлениях. Гараж, папаша пьяный, побегушки… Короче, полный комплект для сочинения на тему "Экскурсия по Новой Мологе".

Её резкий подъём и горящие глаза он встретил с тем же отстранённым цинизмом.

- О, ожила, - констатировал он без особого интереса. - Че, батарейку нашли? Дела, говоришь? Ну да, дела. Взрослые, блять, дела. Железки, моторы, всё такое. Не твоих плюшевых мишек уровень.

- Хуерость!

Рома фыркнул, не скрывая пренебрежения.

- Оригинально. Прям поэтесса, ёпта. Иди, сборник стихов издавай.

Он наблюдал за её неуклюжими попытками отряхнуться, взгляд скользнул по очерченным формам её тела, и на его лице расплылась ядовитая усмешка.

Когда одежда шлёпнулась на него, он даже не пошевелился, лежал как убитый.

- Приказ? - спросил он, не открывая глаз. - Ну, обычно я приказы нарушаю, но раз такая дама-чемодана командует - так и быть, подчинюсь. На первый раз.

Он медленно приоткрыл один глаз.

- Гараж? А, тот самый… Может, покажу, а может, и нет. Зависит от твоего поведения.

Рома привёл её к гаражу не как к достопримечательности, а как к священному месту. Подойдя к ржавой роллете, он не стал искать ключ - он выхватил его из кармана джинсов одним движением, будто проводя ритуал. Замочная скважина скрипнула, механизм хрустнул, и роллета с грохотом поехала вверх, открывая чёрный провал, пахнущий маслом, озоном и холодным металлом.

- Ну, встречайте, - бросил он через плечо с напускной важностью, но в глазах скакали искры азарта. - Наш скромный бордель для железа. Не бойся, тут кроме нас да тараканов - никого.

Он шагнул первым внутрь, его силуэт растворился в темноте. Раздался щелчок, и под потолком замигал, а потом загорелся тусклый, пыльный свет люминесцентной лампы. Гараж оказался не просто дырой - это была мастерская. Захламлённая, но с системой. Стеллажи с банками, коробками, разобранными агрегатами. И посреди всего этого - оно.

Мотоцикл. Не новенький, не сверкающий, но в этом был его шарм. Старый, советский, тяжёлый, с баком, в котором, казалось, застыла сама эпоха дефицита и тоски. Но он был чистым, ухоженным, и хром кое-где ловил тусклый свет, отбрасывая блики. Рома подошёл к нему и похлопал по седлу ладонью, звук был глухой, солидный.

- Вот этот урод, - сказал он, и в его голосе не было пренебрежения, а была какая-то странная, грубая нежность. - Кусок говна с колёсами. Но, блять, оживший.

Он обошёл мотоцикл, пальцы скользнули по рулю, по рычагам сцепления и тормоза. Он не просто показывал - он демонстрировал, как хозяин демонстрирует своего зверя. Его движения были уверенными, быстрыми, он знал здесь каждый болт.

- Шуруп с Костиком, те ещё рукожопы, но тут, надо отдать, не накосячили, - продолжил он, уже обращаясь к Васе, но больше глядя на мотоцикл. - Двигатель, тот вообще, считай, с того света вернули. Теперь заводится не с пинка под жопу, а с полпинка.

Он замолчал, дав ей рассмотреть. Сам стоял рядом, засунув руки в карманы, но всё его тело было повёрнуто к ней, он ловил её реакцию краем глаза. В груди что-то колыхалось - смесь гордости, ожидания и того самого адреналина, который предвещал риск.

Потом он снова заговорил, уже тише, голос стал хриплым, почти заговорщицким.

- Он, конечно, не шепчет, как эти японские сопли, - сказал Рома, и уголок его рта дёрнулся. - Он орёт. Как батя в запое. Но зато едет. Не тянет, а именно едет.

Он сделал шаг ближе к ней, сократив расстояние. Его взгляд, обычно колючий и насмешливый, стал пристальным, почти томным.

- И знаешь, в чём прикол? - спросил он риторически, наклоняя голову. - Когда на нём несёшься, ветер в уши не дует - он их, блять, срывает. И весь этот пиздец - дома, посёлок, эта вся хуетень - остаётся сзади. Как будто и не было.

Он выдержал паузу, давая ей представить. Потом, не отводя взгляда, выложил предложение. Не как просьбу, а как дерзкий вызов, приправленный обещанием небывалых ощущений.

- Так что если хочешь не просто посмотреть на ржавое корыто, а почувствовать, что такое настоящая скорость… - он медленно достал из кармана второй ключ, маленький, потертый, и подвесил его на пальце перед собой, - …то говори. Я тебя прокачу. Только держаться надо будет крепко. Не за седло. За меня. Потому что если сорвёшься - обратно не соберём. Ни тебя, ни мои нервы.

И он стоял, держа ключ, полуосвещённый тусклым светом гаража, весь - сплошное ожидание и вызов. В его позе читалась готовность как сорваться с места сию секунду, так и остаться здесь, в этом своём мире, если она откажется. Но он надеялся, что не откажется. Надеялся так, что даже привычный цинизм куда-то подевался, осталась только эта жгучая, хулиганская страсть к движению и к ней, стоящей на пороге его личной свободы.

Ромка даже не дернулся. Только лениво приотрыл один глаз и посмотрел на Ваську снизу вверх, будто ему насрано было. "Ты че, сука?!" - пронеслось у девчонки в голове.

- Гараж? - переспросил таким тоном, будто на секунду растерялся и действительно не понял. - А, тот самый… Может, покажу, а может, и нет. Зависит от твоего поведения.

Вася в ответ заскрипела зубами, едва сдерживаясь чтобы не пнуть Ромку прямо под рёбра. Сопротивлялась, понимала - допиздится вообще хуй что получит.

- Да нормальное у меня поведение, - буркнула она и голос получился гнусавым как у обиженного ребёнка.

Гараж оказался совсем не там, где Ромка так рьяно проводил экскурсию. Это были массивы на другом конце Мологи, и судя по тишине, давно не использующиеся хозяевами. Ветер здесь гулял свободно, как у себя дома, и доносил до слуха далёкий лай бродячих собак.

Хозяйственная постройка ничем не отличалась от своих собратьев. Такая же облупившаяся краска на металлических дверях; выеденные ржавчиной небольшие дыры и трещины; массивный замок, накрытый дном пластиковый бутылки, чтобы не ржавел во время ливней.

Ромка выхватил ключ из кармана джинсов с ловкостью фокусника. Вонзил его в скважину и сердце Васьки запрыгало, ударяясь о грудной клетку так часто, что на мгновение перехватило дух. Язык скользнул по пересохшим губам, а в ушах уже шуршал ветер на скорости.

Двери распахнулись и в нос ударился запах пыли и машинного масла. Глубже витал сигаретный аромат - то ли курили совсем недавно, то ли уже очень давно.

Ромка шагнул в темноту первым. Храбро, с бравадой. Пропал на несколько мгновений, а затем щелкнул выключателем, делая пространство безопасным.

Вася не заметила ни банок, ни полок с инструментами, ни бутылок, в которых когда-то плескался алкоголь. Взгляд её скользнул прямо к металлическому зверю и застыл.

- Вот этот урод, - сказал мальчишка с простотой. - Кусок говна с колёсами. Но, блять, оживший.

У Сысы внутри неприятно кольнуло и она поморщилась. Гавкнула:

- Сам ты урод!

И скользнула к мотоциклу ближе, будто собиралась защитить от издевательств.

Да, это было совсем не то, что она себе представляла. Однако, от каждой детали, от каждого щелчка мотора веяло свободой, веяло приключениями.

- Он, конечно, не шепчет, как эти японские сопли, - продолжил Ромка. - Он орёт. Как батя в запое. Но зато едет. Не тянет, а именно едет.

Вася в ответ усмехнулась чуть криво, будто лицо свело судорогой, и пальцы скользнули по жесткому сидению.

- И знаешь, в чём прикол? Когда на нём несёшься, ветер в уши не дует - он их, блять, срывает. И весь этот пиздец - дома, посёлок, эта вся хуетень - остаётся сзади. Как будто и не было.

В гараже стало тихо, но в голове уже вертелись образы, запахи, звуки. И от этих картиной внизу живота у Васьки скручивалось, зудело, будто жопой в муравейник села.

- Так что если хочешь не просто посмотреть на ржавое корыто, а почувствовать, что такое настоящая скорость…

Ромка даже не успел договорить, когда Вася уже вскочила на сидение, освобождая мальчишке пространство у руля.

- Ты пиздеть долго будешь? - осведомилась Сыса и коротко хохотнула. - Поехали уже.