кар-гуш ест свою жертву

Фёдор упал не сразу. Сначала он ещё стоял на коленях, обеими руками вцепившись в древко фонаря, будто фонарь мог удержать его на земле среди живых и целых. Стекло звякнуло о корень, огонь внутри перекосился, выхватил из темноты нижние ветви сосны, грязный снег, собственный сапог с развязанной тесёмкой и чёрную лапу, уже стоявшую у него на груди. Кар-галуш навалился тяжестью, какой не могло быть у простой птицы: когти вошли под сукно, один зацепил ключицу и продавил кожу до кости, другой распорол плечо, заставив руку раскрыться. Фёдор попытался ударить его кулаком в горло, но попал в мокрые перья; пальцы ушли между ними, как в грязную щётку, вымазались тёплым птичьим жиром, помётом и чужой кровью. Птица не отпрянула. Только переступила выше, ближе к лицу, и склонила голову так низко, что Фёдор увидел на клюве старую красную корку, прилипший волос и тонкую белую жилку мяса, застрявшую у самого края.

Первый удар пришёлся в рот. Не в глаз, не в горло, а именно в рот, будто птица проверяла, чем человек отвечает миру. Клюв рассёк верхнюю губу, ударился о зубы, один зуб хрустнул и ушёл внутрь; Фёдор захлебнулся не криком, а кровью, которая сразу наполнила рот солёной горячей кашей. Он выплюнул обломок, вместе с ним вылетел тёмный сгусток, и Кар-галуш дёрнул головой следом, ухватил мясистый край губы, потянул в сторону. Кожа не оторвалась сразу. Она вытянулась, побелела по краю, потом лопнула мокро, с тонким звуком рвущейся тряпки. Птица запрокинула голову и проглотила кусок так быстро, что Фёдор ещё успел увидеть собственную кровь на её горле. После этого клюв вернулся к лицу уже увереннее, ткнулся в щёку под скулой, пробил мягкое место и начал вынимать оттуда плоть короткими, жадными рывками, не отрывая взгляда от его открытого глаза.

— Не-ет… — выдавил Фёдор, и слово вышло криво: губы уже не сходились, кровь стекала по подбородку на ворот, язык толкался в разбитых зубах, пытаясь нащупать прежнюю форму рта.

Кар-галуш услышал движение языка. Голова его дёрнулась, клюв вошёл сбоку, разжал челюсть, ударил по нижним зубам и поймал язык у самого корня. Фёдор вскинул обе руки, пальцы сомкнулись на клюве, ногти заскребли по роговой поверхности, но птица только провернула голову. Язык натянулся, толстый, скользкий, живой, с фиолетовыми прожилками у основания; из горла вырвался звук, уже не похожий на человеческое слово. Клюв сжал сильнее. Ткань не выдержала одним куском: сперва разошлась по краю, потом рванулась глубже, и язык выскользнул наружу, ещё соединённый с мясом тонкой тёмной перемычкой. Кар-галуш наступил лапой Фёдору на нижнюю челюсть, прижал её к снегу и дёрнул вверх. Перемычка лопнула. Птица отступила на шаг, держа во рту человеческий язык, и проглотила его с коротким движением горла, будто это была жирная личинка под корой.

После этого Фёдор уже не мог кричать как человек. Он хрипел открытым ртом, из которого текла кровь, слюна и пузырящаяся мокрота; нижняя губа болталась рваным лоскутом, щёка провалилась, обнажив зубы сбоку. Он ещё видел. Одним глазом хорошо, другим сквозь кровь и ресницы. И именно это зрение Кар-галуш забрал следующим. Клюв ударил по верхнему веку, рассёк его до надбровья, потом ткнулся ниже, в мягкую влажную выпуклость. Глазное яблоко не выскочило красиво и целиком, как в балаганной страшилке; оно смялось под ударом, мутная жидкость брызнула на скулу, чёрный зрачок ушёл в сторону, а белок разорвался серым мокрым лоскутом. Фёдор закрыл лицо ладонью, но птица просунула клюв между пальцами, раздвинула их, как прутья плохой клетки, и снова ударила в орбиту. На этот раз она ухватила остаток глаза вместе с рваным веком и потянула. Из глазницы вытянулось что-то скользкое, жилистое, тянущееся обратно в голову. Кар-галуш дёрнул резче. Внутри лица хрустнуло не костью, а чем-то тонким, влажным, и глаз ушёл в клюв.

Фёдор бился уже вслепую на одну сторону, пяткой выбивая снег до земли, локтем царапая корень. Второй глаз ещё ловил свет фонаря, рваную черноту крыльев, белое брюхо птицы, испачканное кровью и сукном. Кар-галуш не спешил к нему сразу. Он опустил голову к разорванной щеке и начал есть лицо сбоку: клюв входил под кожу, поднимал её вместе с жёлтым жиром, отрывал полосами от скулы к уху. С каждым рывком зубы открывались всё дальше, уже не в оскале, а в простой мясной работе: лицо расходилось, как туша, с которой снимают шкуру. Птица проглатывала куски без разбора — кожу, жир, кровь, волокна мышц, край уха. Ухо она оторвала не сразу; сначала клюв несколько раз скользнул по хрящу, потом ухватил мочку, потянул вниз, и вся ушная раковина отслоилась с мокрым треском. Кар-галуш отбросил её, наступил когтем, потом всё-таки подобрал и проглотил.

Когда птица добралась до второго глаза, Фёдор успел увидеть только её зрачок. Маленький, чёрный, без злости и без торжества. Клюв пошёл снизу, под нижнее веко, как нож под край пирога. Свет фонаря распался, сжался, превратился в жёлтую дрожащую полоску, потом в грязное пятно. Второй глаз лопнул тише первого. Не было красивого последнего видения, не было молитвы, не было человеческой развязки, которую так любят сочинять люди, чтобы смерть выглядела воспитаннее. Было мокрое давление в черепе, пустота спереди и клюв, который продолжал работать там, где только что был мир.

Слепого Кар-галуш начал есть ниже. Лапа съехала с груди на живот, когти вцепились в ремень, дёрнули, распороли ткань. Клюв несколько раз ударил в место под рёбрами, где кожа тоньше и теплее; сперва не получалось, сукно мешало, рубаха наматывалась на край клюва, и птица раздражённо тряхнула головой, вырывая ткань вместе с кожей. Потом живот открылся. Не сразу огромной раной, а узкой тёплой прорехой, из которой полез пар, запах кислого нутра и жёлтый блеск жира. Фёдор выгнулся, без языка издавая мокрый, захлёбывающийся вой; руки его ударили птицу по спине, но в ударах уже не было силы, только судорога. Кар-галуш сунул клюв глубже, подцепил мягкое под рёбрами и вытащил первый настоящий кусок человечины — тёмно-красный, тяжёлый, скользкий, ещё связанный внутри тонкими плёнками. Он не оторвал его сразу, потянул, упёрся лапой в пах, дёрнул снова, и ткань сдалась. Птица подняла голову. Кусок печени или селезёнки повис у неё из клюва, капая на снег густой тёплой кровью. Она проглотила его частями, давясь, с коротким сипом, и тут же полезла обратно в живот.

Кишка вышла наружу петлёй, серо-розовая, блестящая, нелепо живая на снегу. Фёдор попытался прижать её рукой, как будто можно было собрать себя обратно ладонью, но пальцы легли прямо на скользкую петлю и соскользнули. Кар-галуш перехватил эту кишку клювом и потянул, не резко, а протяжно, как вытягивают мокрую верёвку из ведра. В животе у Фёдора что-то сместилось, он дёрнулся всем телом, сапоги застучали по корням, из разорванного рта пошла пена с кровью. Птица отступила, таща за собой внутренности; петля кишки ложилась на снег, пачкалась хвоей, цеплялась за пуговицу сюртука. Потом Кар-галуш наступил на неё лапой, откусил кусок и проглотил. Не выбирал. Не мучил. Просто ел.

Фонарь всё ещё горел. Рядом лежал хлеб, выпавший из кармана, и завёрнутый в тряпицу кусок солонины. Кар-галуш ни разу не склонился к ним. Он клевал человека. Вырывал мягкое с внутренней стороны бедра, где кровь шла горячее; рвал кожу у подмышки, добираясь до плотного тёмного мяса; бил клювом между рёбрами, пока одно ребро не треснуло и не отдало внутрь тупым сухим звуком. Фёдор уже не защищался. Пальцы только загребали снег, сжимали грязь, отпускали, снова сжимали. В какой-то момент птица подняла голову, прислушалась к этому движению, потом наклонилась и откусила два пальца на правой руке — не из злобы, а потому что они шевелились у самого клюва. Кости хрустнули тонко, как куриные. Кар-галуш проглотил пальцы вместе с грязью под ногтями.

Когда тело наконец перестало дёргаться, птица ещё долго не уходила. Она переступала по раскрытому животу, выбирала тёплое, запускала клюв под рёбра, вытаскивала волокнистые куски и мотала головой, чтобы отделить их от плёнок. На снегу вокруг лежали не “останки”, не “жертва”, не удобное слово для отчёта, а раскрытый человек: лицо без глаз, рот без языка, живот с вываленными петлями кишок, грудь, по которой перья размазали кровь и птичий помёт. Хлеб рядом размок от пара и крови. Солонина в тряпице осталась целой. Кар-галуш постоял над ней, повернул голову, потом снова сунул клюв под рёбра. Человечина была свежее.

сцена: хозяин леса убивает свою жертву

Фёдор услышал смех уже за последними избами, там, где огороды сходили на нет и начинался старый бор: не разом, не громко, а короткими перебежками между соснами, точно кто-то сдерживался, давился рукавом и всё равно не мог удержаться. На стройке к этому часу стихли пилы, угли в железной бочке у барака просели красной трухой, а над сложенными шпалами тянуло смолой, конским потом и кислым рабочим дымом. Фёдор шёл к складу за потерянной скобой, сунув за пазуху краюху хлеба и обвязав шею старым шарфом; фонарь бился о бедро, керосин в нём плескался, и от каждого шага стекло звякало о железную дужку. Смех повторился уже дальше, у бора. Детский. Сразу несколько голосов, тонких, захлёбывающихся, спрятанных за деревьями так неуклюже, как прячутся мальчишки, уверенные, что взрослый их не видит только потому, что они сами зажмурились.

— Эй, шантрапа, — крикнул Фёдор, подняв фонарь выше и останавливаясь у края вырубки. — Домой марш. Нашли место беситься.

Смех сдвинулся левее. За сосной хрустнула ветка, потом мелькнуло что-то светлое у земли: то ли край рубахи, то ли береста на корне. Фёдор сплюнул, поправил шарф и полез через канаву, ворча уже не столько на детей, сколько на собственные сапоги, которые вязли в раскисшей земле у насыпи. Бор принимал его без ветра: ветки не качались, хвоя висела неподвижно, снег под деревьями лежал грязными островками, подтаявшими снизу, и только смех всё перескакивал дальше, заманивая не песней, не зовом, а самой обыкновенной мальчишеской пакостью. Фёдор поставил фонарь на пень, чтобы перелезть через поваленный ствол, и пальцы его на секунду задержались на коре: она была тёплой. Не весенне-тёплой, не от солнца, которого здесь почти не бывало, а живой, влажной, как кожа под шерстью.

— Вылезайте, кому сказал, — рявкнул он уже жёстче, хотя голос сам ушёл ниже. — За уши выволоку, вашим матерям сдам. Будете у меня потом играть.

Ответом стал новый смех, совсем близко, за спиной. Фёдор резко обернулся и задел боком нижнюю ветку. Она скользнула под полой тулупа, прошла по рёбрам сухими кончиками, и из него вырвался смешок — короткий, злой, неожиданный. Он тут же ударил себя ладонью по боку, сорвал ветку и швырнул на снег. Ветка упала у сапога, но не осталась лежать: её тонкий конец чуть согнулся, втянулся под хвою, как червяк в землю. Фёдор уставился на это место, потом поднял фонарь, но жёлтое пятно света выхватило только мокрый снег, раздавленную шишку и собственный след, уже наполовину заполненный тёмной водой.

Смех пошёл вокруг него кругом. Не хороводом даже, а перебежками: справа, за спиной, у пня, ближе к оврагу, снова справа. Фёдор сделал несколько шагов, держа фонарь перед собой, и увидел у старой сосны детскую рукавицу. Она висела на сучке, набитая хвоей, пальцами вниз, как маленькая дохлая птица. Он снял её двумя пальцами, понюхал машинально и скривился: от шерсти пахло не ребёнком, не дымом и не снегом, а сырой берлогой. В этот миг что-то тонкое коснулось его шеи сзади, прямо под шарфом, и пробежало по коже к уху. Он дёрнулся, втянул голову в плечи, но второй палец уже нашёл место под мышкой, быстро, уверенно, без всякой детской неуклюжести.

Смех вылетел из него громче. Фёдор выругался, но ругань развалилась на середине, потому что чужие пальцы задвигались сразу с двух сторон: под рёбрами, у пояса, в мягкой складке над животом. Он попытался прижать локти, но пальцы протискивались под ними, сухие на концах, тёплые у основания, с мелкими когтями, которые не резали, а цепляли кожу сквозь рубаху. Фёдор отступил, споткнулся о корень и сел в снег; фонарь качнулся, свет метнулся вверх по стволам, и на секунду над ним обозначилось огромное тёмное туловище, заросшее свалявшейся шерстью, из которой торчали сосновые иглы, красные нитки и засохшие комья земли. Лицо не успело сложиться в лицо: только низко посаженная морда, влажная чёрная пасть и глаза, слишком маленькие для такой туши.

— Пошёл прочь! — Фёдор ударил ногой, попал во что-то плотное, мохнатое, и снова захохотал, когда пальцы поднырнули под тулуп уже к голой коже.

Хозяин леса не отступил. Он навалился медленно, тяжело, без рывка, как валится на человека целый ствол, только ствол при этом дышит в затылок. Одна лапа прижала Фёдору плечо к снегу, другая сорвала ремень с живота вместе с пуговицей; длинные пальцы скользнули под рубаху и начали перебирать рёбра — не хаотично, а с неприятной точностью, находя каждую щель между костями. Фёдор смеялся уже не вспышками. Смех пошёл длинной рваной струёй, изнутри, от живота к горлу, ломая дыхание на куски. Он пытался вдохнуть, но грудь тут же выбрасывала воздух обратно. Он пытался сжать зубы, но губы сами расходились, рот раскрывался, слюна летела на шарф, на снег, на шерсть чужой лапы.

— Хва... хватит... — выдавил он и тут же захлебнулся новым приступом.

Где-то сбоку опять засмеялись дети. Теперь уже ближе, под корнями. Тонко, с придыханием, как смеются, когда сами устали, но всё ещё ждут, что взрослый сейчас обернётся и поймает. Фёдор дёрнулся на этот звук, хотел повернуть голову, но хозяин леса прижал его подбородок к снегу одним пальцем, а другой рукой забрался выше, к подмышке. Там щекотка стала хуже боли. Мышцы сами подались назад, тело выгнулось, пятки забили по земле, сапог слетел с одной ноги и остался у корня, смешной, пустой, с торчащей мокрой портянкой. Фёдор уже не ругался. Из него выходил один смех, сиплый, мокрый, неприличный для такой темноты, для такого леса, для такой тяжести на груди.

— Ну чего ты, — сказал хозяин леса у самого уха.

Голос был не рыком. В нём не было ни злобы, ни торжества. Так взрослый говорит ребёнку, которого слишком долго держит за бока, не замечая, что тот уже красный, мокрый от слёз и не может сказать “хватит”. От этой ласковой тупости Фёдор забился сильнее. Он вцепился в шерсть на чужом предплечье, вырвал клок вместе с грязью и тут же получил быстрые касания под нижние рёбра. Смех взорвался в нём так резко, что перед глазами пошли чёрные мушки. Живот свело судорогой. В горле запузырилось. Он начал кашлять и смеяться одновременно, выплёвывая слюну, хвою и кислую горечь из желудка. Хозяин леса чуть отодвинул морду, дал ему перевалиться на бок, и Фёдор на миг оказался щекой к снегу, ртом к раздавленной шишке с красной ниткой. Нитка была мокрой, прилипла к чешуйкам; он смотрел в неё одним открытым глазом, пока пальцы продолжали работать у него под рубахой.

Потом игра переменилась. Не сразу. Сначала хозяин леса всё ещё щекотал, всё ещё перебирал рёбра, живот, шею, внутреннюю сторону бедра, заставляя Фёдора корчиться и смеяться до хрипа. Потом тёплая пасть опустилась к его плечу. Фёдор почувствовал запах: падаль, прелая хвоя, сырое мясо, старый звериный рот. Зубы легли поверх тулупа, сжали ткань, потянули. Он попытался отползти, но от нового движения пальцев под мышкой опять засмеялся, и в этот смех вошёл первый укус. Ткань лопнула, кожа под ней разошлась, и хозяин леса оторвал от плеча не большой кусок, но достаточно, чтобы Фёдор почувствовал, как горячее потекло под спину и сразу стало холодеть на снегу.

Он смеялся.

Звук стал страшнее именно тогда, когда в нём появилась боль. Не крик вместо смеха, не чистый вопль, а смех с рваной мясной подкладкой, где каждый выдох цеплял разорванное плечо и возвращался в горло мокрым хрипом. Фёдор ударил хозяина леса по морде, попал в зубы, ободрал пальцы, но лапа тут же поймала его запястье и прижала к земле. Пальцы другой руки нашли живот, быстро забегали по коже, и рот Фёдора снова раскрылся сам, предательски широко, пока зверь жевал у него над плечом. Хозяин леса мотнул головой, проглотил первый кусок и опустился ниже, к боку, туда, где рубаха задралась от борьбы и открывала мягкое место под рёбрами.

— Не... не... — Фёдор пытался сказать это уже без голоса, одними губами, потому что смех забирал каждый вдох раньше, чем он успевал стать словом.

Зубы вошли в бок. Не как нож, а грубее, тупее: сперва давление, потом скольжение, потом мокрый рывок, от которого тело Фёдора выгнулось дугой. Он засмеялся так высоко, что смех сорвался в визг. Хозяин леса держал его и ел, а длинные пальцы всё не прекращали. Они щекотали под рёбрами рядом с раной, и от этого боль распадалась на невозможные куски: тело дёргалось от щекотки, рвалось от зубов, пыталось закрыться, но каждое защитное движение открывало новое место. Фёдор прижимал локоть к боку — пальцы забирались в подмышку. Он сводил колени — когти щекотали внутреннюю сторону бедра. Он пытался повернуться на живот — пасть находила спину у лопатки и сдирала кожу вместе с сукном.

Снег под ним стал мокрым и тёмным. Фонарь лежал в стороне, светил снизу, и из-за этого всё выглядело не ночным, а подвальным: шерсть хозяина леса отливала бурым, пар от разорванного тела поднимался между ними, красные нитки в его шерсти набухли от крови и прилипли к сосновым иглам. Фёдор мочился под себя и уже не мог отделить это тепло от крови. Живот сводило всё чаще. Смех шёл короткими толчками, потом длинной судорогой, потом снова толчками. Хозяин леса вдруг отнял пальцы от рёбер, и на одну секунду Фёдор вдохнул по-настоящему — резко, хрипло, с таким жадным звуком, что сам же захлебнулся. В ту же секунду зверь сунул морду к его открытому боку и начал рвать глубже.

Кожа отрывалась полосами. Под ней блестел жёлтый жир, тёмное мясо, плёнки, которые тянулись за зубами и лопались с тонким влажным щелчком. Хозяин леса ел не торопясь, но и не медлил, как голодное животное, которому давно знакома эта работа. Он прижимал Фёдора лапой, откусывал, жевал крупно, давясь только тогда, когда вместе с мясом попадала ткань рубахи. Тогда он выплёвывал тряпку рядом с лицом Фёдора и снова брался за тело. Фёдор видел это сбоку, сквозь слёзы и снег на ресницах: куски собственной рубахи, свои волосы на чужой губе, кровь на кривых зубах. Потом пальцы вернулись к его шее, мягко, почти ласково, и снова начали щекотать под подбородком.

Смех пошёл уже не из груди. Грудь не справлялась. Он выходил из горла мелкими сиплыми толчками, с пузырями крови у губ. Рот растягивался сам, нижняя челюсть дрожала, зубы стучали друг о друга. Хозяин леса поднял голову от его бока, посмотрел на это раскрытое, смеющееся, залитое слюной лицо и ткнул длинным пальцем в живот, чуть ниже пупка. Фёдор дёрнулся, зашёлся новым приступом, и зверь тут же наклонился к открытому месту под рёбрами, где плоть ещё была горячей. Он откусил снова. Смех не прекратился. Наоборот, он стал тоньше, страшнее, почти детским, пока зубы уходили в живое мясо.

Где-то рядом детские голоса подхватили его. Не громко. Не хором. Один смешок у корня, второй за сосной, третий сверху, среди веток. Фёдор не мог понять, слышит ли чужих детей или собственный смех уже отскакивает от стволов и возвращается к нему другим голосом. Он попытался закрыть уши ладонями, но одна рука не слушалась, а второй хозяин леса играл, перебирая пальцы от запястья к локтю, находя смешные места даже там, где кожа была содрана о кору. Фёдор смеялся и тряс головой в снегу. На губах у него была земля. В зубах застряла хвоя. В боку открывалась широкая рваная яма, из которой шёл пар.

Потом зверь добрался до живота. Не одним ударом: он сначала разодрал ремень, вытянул рубаху из штанов, обнюхал кожу, ткнулся мордой в мягкое место и прижал Фёдора сильнее, потому что тот забился от прикосновения. Пальцы хозяина леса щекотали у самого паха, и тело Фёдора опять ответило предательским, жалким хохотом. В этот хохот вошли зубы. Живот раскрылся не красиво, не как в лубочной страшилке, а рвано и грязно: кожа потянулась, жир блеснул, потом поддалась мышца, и изнутри ударил кислый тёплый запах, от которого сам Фёдор дёрнул головой в сторону. Его вырвало кровью и желчью, но смех продолжал рваться сквозь рвоту. Хозяин леса отступил только на миг, дал грязной струе уйти в снег, потом сунул морду обратно и вытащил из раны первый мягкий кусок.

Фёдор уже не видел толком, что именно зверь держит в пасти. Тёмное, блестящее, волокнистое, связанное с ним изнутри тонкими плёнками. Хозяин леса потянул, упёрся лапой ему в бедро, и внутри всё сместилось так, что смех оборвался коротким беззвучным открытием рта. Потом пальцы на шее снова задвигались, и звук вернулся: сиплый, мокрый, сдавленный, невозможный. Фёдор смеялся, пока из него тянули человечину. Смеялся, когда зверь жевал у него над животом. Смеялся, когда тёплая петля кишки выскользнула на снег и легла рядом с его рукой, а он машинально попытался втолкнуть её обратно, но пальцы соскользнули по гладкой живой поверхности.

— Смешно же, — повторил хозяин леса почти у самого его лица, с набитой пастью, так что слова вышли мокро и невнятно.

Фёдор попытался ответить. Из горла пошёл свист, потом мелкая дрожь, потом опять смех. Не человеческий уже, не взрослый, не его. Тело смеялось само, как оставленная заведённая игрушка, пока хозяин леса ел. Зверь перегрызал кишку, отрывал мягкое с живота, запускал пальцы под рёбра не только чтобы щекотать, но уже и чтобы достать удобнее. Иногда он путал эти движения: щекотал рану изнутри, и тогда Фёдор выгибался так резко, что спина стучала о корень, а из раскрытого живота выплёскивалась новая горячая грязь. Он смеялся без языка смеха, без воздуха для смеха, одними спазмами, лицом, горлом, животом, которого уже почти не было.

Смерть пришла не сразу и не торжественно. Сначала пропали сильные движения. Ноги перестали бить по снегу, только пятка иногда дёргалась, задевая пустой сапог. Потом руки перестали искать хозяина леса и начали просто скрести землю рядом с телом, собирая под ногтями мокрую хвою. Потом смех стал тише, но от этого хуже: мелкий, сухой, с пузырями у губ, он всё ещё выскакивал из Фёдора после каждого движения длинных пальцев. Хозяин леса, занятый животом, не сразу заметил, что добыча почти не отвечает. Он ещё раз провёл когтями по рёбрам. Тело дрогнуло. Рот Фёдора растянулся, из него вышел последний обломок смешка, похожий на кашель старой печной заслонки.

Хозяин леса перестал жевать. Поднял морду, прислушался. Потом ткнул Фёдора пальцем под мышку, почти осторожно. Тело не засмеялось. Только из живота вытекла ещё одна тёмная волна, пропитала снег у красной нитки. Зверь подождал, наклонив голову, и, потеряв интерес к игре, вернулся к еде. Теперь он уже не щекотал. Просто держал лапой раскрытую грудь и вытаскивал из-под рёбер тёплые куски, жуя медленно, с тяжёлым влажным звуком.

Когда фонарь наконец погас, лес не сделался тише. Где-то под корнями, совсем негромко, снова хихикнул ребёнок. На снегу осталась шишка с красной ниткой, втоптанная щекой Фёдора в кровь и землю; рядом лежал его пустой сапог, краюха хлеба из-за пазухи и разорванная рукавица, набитая хвоей так плотно, будто маленькая ладонь всё ещё пыталась кого-то удержать.