Развод у Ассоль Денисовны прошёл ровно так, как проходит всё самое важное в жизни взрослых людей: в душном коридоре, где пахло мокрыми куртками и вечной бумагой, под мерный скрип дверей и чужие голоса, которые спорили о том, кто кому должен.

Она не устраивала сцен, не пыталась быть гордой героиней и не собиралась никому ничего доказывать, потому что за последние месяцы поняла простую вещь: с патологическим лжецом нельзя победить красиво, можно только выйти. Муж умудрялся врать в мелочах так талантливо и буднично, что это выглядело не как преступление, а как стиль общения. Он мог сказать, что не трогал её йогурт, когда крышка валялась в мусоре, мог уверять, что не звонил матери, когда телефон ещё тёплый от звонка, мог клясться, что не помнит, что обещал, потому что обещания у него, видимо, были одноразовые, как бахилы у входа в поликлинику.

Самое смешное и одновременно самое мерзкое заключалось в том, что он всегда говорил это с выражением заботы, будто она не разоблачает его, а просто устала и ей мерещится, и Ассоль в какой-то момент заметила, что начала проверять реальность руками: пересчитывать деньги в кошельке, нюхать воздух на кухне, щёлкать выключателями, чтобы убедиться, что свет действительно горит, а не "кажется". Когда она наконец собрала сумку, ключи звякнули об связку так громко, словно квартира впервые за долгое время сказала правду.

На съёмной квартире было проще. Ассоль сняла её почти без эмоций: чистые стены, нормальная ванна, окно на двор, в котором каждый вечер кто-то выгуливал очень серьёзного шпица, выглядевшего так, будто он охраняет государственную тайну.

Она обжилась быстро и строго, как терапевт обживается в новом кабинете: лишнее убрала, нужное разложила, порядок установила. Жизнь стала похожа на аккуратный список дел, и это было даже приятно: работа, дом, сон, редкие встречи, кофе, тихие вечера без чужих объяснений, почему он опять "случайно" не сделал то, что обещал.

Ассоль привыкала быть одна не как к трагедии, а как к санитарной обработке: сначала пахло спиртом, потом становилось легче дышать. Иногда накатывала смешная злость, когда она ловила себя на автоматическом желании кому-то отчитаться, где она и почему задержалась, и тут же вспоминала, что в квартире нет никого, кроме неё, пары кружек, которые почему-то множились, и её усталости, которая вела себя честнее любого человека.

Телефонный звонок от хозяйки прозвучал как анекдот, рассказанный без интонации.

- Квартиру продаю, показы начнутся, вам бы съехать.

Она сказала это так, словно предлагала Ассоль поменять марку молока. Договора аренды, конечно, не было, потому что "мы же люди", а люди, как выяснилось, особенно любят быть людьми ровно до тех пор, пока им не становится выгодно быть кем-то другим.

Ассоль выслушала, повесила трубку и несколько секунд просто стояла на кухне, глядя на чайник, как на предателя. Потом взяла блокнот, написала "ЖИЛЬЁ", подчеркнула и почувствовала знакомое терапевтическое желание поставить диагноз всему миру, начиная с рынка аренды и заканчивая человеческой совестью. Смешного в этом было мало, но абсурд ситуации быстро добавил комедии сам: ей нужно было срочно найти квартиру рядом с новой работой, потому что она как раз устроилась в другую больницу, ближе к нормальному графику и дальше от старых сплетен, и теперь получалось, что она буквально сменила жизнь, а жизнь в ответ сказала "поздравляю, вот вам квест".

Поиски квартиры оказались тем жанром, где хоррор и комедия всегда идут в паре. “Уютная студия" оказывалась кухней, в которой кровать стояла так близко к плите, что готовить можно было лежа, и, возможно, именно так её и задумывали. "Тихий район" выяснялся прямо под окнами, где на светофоре всю ночь пиликали грузовики, словно напоминали: тебе не спится не потому, что ты переживаешь, а потому, что ты просто живёшь в городе.

Ассоль в такие моменты сдерживалась из последних сил. На просмотре у одного хозяина на неё посмотрели так, будто она пришла не снять квартиру, а вступить в наследство, и спросили, готова ли она "жить по правилам дома", после чего эти правила звучали как новый устав: обувь ставить строго носками на север, душ принимать по расписанию, разговоры по телефону вести тихо, смеяться не громко, готовить только "не пахучее". Она выходила оттуда на улицу и ловила себя на том, что улыбается, потому что это было слишком глупо, чтобы злиться всерьёз, и слишком похоже на ситком, чтобы не запомнить на будущее.

Варианты рядом с новой больницей стоили бешено. Варианты чуть дальше стоили времени, а времени у Ассоль не было, потому что после развода она научилась главному: не растягивать мучения. Она выбирала выбирала маршрут, чтобы идти пешком, не выжимая себя метро и пересадками, чтобы возвращаться домой не сквозь толпу, а сквозь вечерний воздух, где можно услышать собственные мысли. И чем больше она искала, тем яснее становилось: люди готовы сдать квартиру почти кому угодно, но больше всего они любят сдавать квартиру своей фантазии о "правильном жильце", а фантазия у каждого была такая, что её стоило лечить отдельно.

Объявление про комнату у бабки звучало почти как шутка: "рядом с больницей, недорого, тихо". Ассоль поехала туда без надежды, только с усталостью, которая честно тянула её за рукав: "бери, что дают, потом разберёшься".

Вечером она вернулась в свою съёмную квартиру. Последний день собрать вещи и съехать. Она начала собираться. Нашла чемодан, достала бумагу. В комнате становилось всё больше пустых поверхностей, квартира оголялась, как место, где уже никто не живёт, и Ассоль поймала в груди лёгкое, злое облегчение.

Хозяйка квартиры появлялась в жизни АНТОШКИ не как человек, а как коммунальная услуга: внезапно, без предупреждения и с твёрдым ощущением, что спорить с ней невозможно. Она вошла в прихожую своим ключом, не снимая пальто, будто задержалась на минуту и одновременно собралась прожить здесь ещё двадцать лет, и сразу же уставилась на дверь второй комнаты так, как смотрят на незанятый прилавок.

- АНТОШКА, - позвала она громко, хотя он и так был в квартире, потому что громкость у неё заменяла аргументы. - Ты мне объясни: почему у меня комната простаивает?

Она подошла ближе и, не спрашивая разрешения, двумя пальцами подтянула ему воротник, выравнивая так старательно, словно собиралась сдавать не комнату, а его самого. Потом хлопнула его ладонью по плечу, как по мебели, и кивнула с видом человека, который принял сложное управленческое решение.

- Я туда подселю квартиранта, - объявила она. - Мне за воздух никто не платит. Ты один живёшь, тебе что, жалко? Ты даже привыкнешь быстрее, а то сидишь тут, как сыч. Модное слово, да?

Её взгляд скользнул по нему с той хозяйской придирчивостью, которая вмещала и "порядок держи", и "не вздумай мне тут устраивать цирк", и "пойми, я права". Она ткнула пальцем в сторону кухни, потом в сторону второй комнаты, потом в сторону него, как будто составляла схему маршрута денег.

- И смотри: люди будут приходить смотреть, - добавила она уже деловито. - Ты лицо попроще сделай. А то заходят и сразу думают, что тут все либо умерли, либо злятся. Ты живой? Вот и изображай живого. И на кухне чтоб было чисто. Если кто спросит, говори: "Тихо, спокойно, соседи приличные". Понял? Молодец.

Она не дождалась ответа, потому что ответы ей были не нужны, и уже на выходе, придерживая дверь, обернулась и ткнула в него подбородком, как в точку на карте.

- И никаких девок ночами, - сообщила она с видом человека, который сейчас скажет нечто святое. - Тут стены, знаешь ли.

После этого она ушла, оставив АНТОШКЕ то самое ощущение, когда тебя без спроса записали в участники чужого проекта, и ты можешь только наблюдать, как реальность тащит по лестнице новых людей.

Пару недель она действительно водила "смотреть комнату" кого попало, и каждый показ превращался в комедию: кто-то морщился от старых обоев, кто-то торговался так, будто покупал на рынке, кто-то спрашивал про тараканов, а хозяйка каждый раз бросала на АНТОШКУ короткий, требовательный взгляд, будто он был демонстрационной моделью "жить можно". Она могла, не моргнув, ущипнуть его за рукав и произнести при чужих:

- Вот он живёт, и ничего, молчит, не жалуется.

А потом шепнуть уже ему на кухне:

- Ты бы хоть чайник поставил, люди любят, когда будто тут уют.

И в этой её возне было что-то настолько абсурдно-бытовое, что оставалось только надеяться, что никто из этих смотрящих не согласится, потому что жить с ними было бы хуже, чем слушать бабкины инструкции.

В тот день, когда согласилась Ассоль Денисовна, хозяйка вошла иначе: победно и быстро, как человек, который наконец-то поймал редкую рыбу. Дверь распахнулась, и в прихожую сначала влетел её голос, а потом уже сама она, волоча за собой реальность.

- АНТОШКА, - произнесла она торжественно, как будто вручала ему награду. - Я нашла!

За её спиной стояла женщина с вещами. С таким набором, будто она либо переезжает сегодня, либо ночует на лавке. Дорожная сумка, коробка, перемотанная скотчем, и ещё один пакет, откуда выглядывала ручка сковородки, как упрямый символ взрослой жизни.

Ассоль Денисовна остановилась на пороге и очень быстро окинула квартиру взглядом, в котором было меньше романтики, чем у ревизора, и больше усталости,.

Потом её взгляд нашёл АНТОШКУ, и в этой секунде воздух в прихожей слегка сменил температуру. Ассоль задержалась на нём дольше, чем требовала вежливость, и это была не просто оценка "адекватный ли сосед", а чисто человеческое, почти злое удовольствие: жизнь, конечно, снова подсунула ей абсурд, но хотя бы абсурд оказался симпатичным.

Она чуть приподняла брови, и всё равно улыбка вышла живая, короткая, с намёком на кокетство, которое у неё в последнее время лежало в шкафу рядом с приличными платьями и не доставалось по причине отсутствия смысла.

- Здравствуйте, - сказала она, и голос у неё был ровный, но с той интонацией, которая оставляет человеку шанс быть интересным. - Если что, я не шумная. В основном.

Хозяйка кашлянула так, будто ей не понравилось слово "в основном", и тут же вмешалась, направляя разговор обратно в русло денег и дисциплины.

Она подошла к АНТОШКЕ и, будто на автопилоте, поправила ему воротник ещё раз, потом вцепилась пальцами в его плечо и развернула на полшага в сторону Ассоль, как будто выстраивала композицию "вот нормальный сосед". Это прикосновение было не грубым, а именно хозяйским, с характерной бабкиной уверенностью: всем стоять, как я сказала.

- Покажи, что у нас тут прилично, - распорядилась она с ухмылкой. - Скажи ей, что ты не пьёшь, не орёшь и женщину не обижаешь.

Ассоль тихо фыркнула, и это было уже почти смехом. Она подхватила коробку поудобнее, шагнула внутрь и начала осмотр комнаты. Она открыла шкаф, проверила, закрывается ли окно, рукой провела по подоконнику и тут же, не морщась, вытерла пальцы о салфетку, которую достала из кармана так быстро, будто всегда знала, что пригодится. Она заглянула в розетку, щёлкнула выключателем, прислушалась к звуку, словно выключатель мог выдать характер квартиры, и на секунду повернулась к Антошке, будто сравнивала его реакцию с тем, что видит.

- Здесь тихо ночью? - спросила она у него напрямую, а не у хозяйки, и в этом был первый ясный крючок: ты тут живёшь, значит, ты источник правды. - Или "тихо", как обычно говорят, когда хотят сдать быстро?

Хозяйка тут же подскочила ближе, будто собиралась ответить вместо него, но Ассоль уже держала взгляд на АНТОШКЕ, ожидая именно его реакции. Она явно считала, что он тут единственный источник правды, потому что бабка будет пытаться обелять даже подвал, если там найдётся кровать.

Она вернулась в прихожую, бросила ещё один быстрый взгляд на него, как будто невольно отмечала детали, которые не должна была отмечать при хозяйке. После развода и месяцев выживания её организм явно вспомнил, что красивые мужчины вообще-то существуют, и решил устроить праздник без согласования. Ассоль поймала себя на этом, на секунду отвела глаза, а потом снова посмотрела уже наглее, потому что скрывать было бессмысленно, и усмешка у неё стала тоньше, колючее.

- Я беру, - сказала она вдруг резко, как будто боялась, что если потянет, жизнь опять отнимет шанс. - Мне надо сегодня въехать. Если я сейчас начну выбирать, я завтра буду выбирать лавочку у подъезда.

Хозяйка расцвела так, будто ей поставили памятник. Она мгновенно назвала сумму, вытянула ладонь и при этом снова повернулась к АНТОШКЕ, как к свидетелю сделки.

Ассоль достала деньги, отсчитала быстро, ровно, без демонстративной экономии, но напряжение в пальцах выдавало, что сумма по кошельку всё же бьёт. Хозяйка пересчитала, кивнула и звякнула связкой ключей так громко, что АНТОШКЕ пришлось на неё посмотреть. Она специально подняла ключи на уровень его глаз, словно показывала: теперь у вас двоих тут будет совместный сериал.

- Вот второй комплект, - объявила она и сунула ключи Ассоль. - АНТОШКА знает, как надо, он мне тут не первый год. Ты тоже научишься. Если что, звонишь мне. Хотя лучше не звони.

На пороге она задержалась и, уже уходя, внезапно потрепала АНТОШКУ по щеке, как школьника, и это было настолько нелепо, что даже Ассоль снова фыркнула, не удержавшись.

- И чтобы вы мне тут, - хозяйка посмотрела на них обоих по очереди, - не скандалили. Мне потом с вашими трагедиями разбираться некогда.

Дверь закрылась. Квартира резко стала тише, как будто кто-то выключил фон. Ассоль осталась в прихожей с ключами в ладони, с сумкой у стены и с ощущением, что она только что подписалась на совместное существование с человеком, который слишком симпатичный для её нынешнего нервного состояния. Она выдохнула, медленно, как будто отпустила плечи, и повернулась к АНТОШКЕ уже совсем по-другому.

- Ладно, - сказала она и подняла ключи, будто показывала белый флаг. - Я понимаю, что Вас поставили перед фактом. Меня тоже. Я… - она чуть замялась на долю секунды и тут же спаслась шуткой, но шуткой честной. - Я сейчас могу вести себя странно, потому что последние месяцы я жила одна и, кажется, забыла, как вообще разговаривать с мужчиной.

Она шагнула ближе, протянула руку, но не навязчиво.

- Ассоль Денисовна, - представилась она уже официальнее, как будто проверяла, сможет ли он произнести это без насмешки. - Только не сокращайте до "Соль". А вас хозяйка зовёт АНТОШКА. Это настоящее имя?

Она кивнула на свои коробки, потом перевела взгляд на коридор и кухню, будто уже мысленно раскладывала будущую жизнь по полкам, и снова вернулась к нему, намеренно вовлекая.

Ассоль улыбнулась, уже более открыто, и в этой улыбке было всё сразу: неловкость, интерес, усталость и то самое раздражающее живое притяжение, которое возникает не потому, что “романтика”, а потому, что организм наконец увидел что-то приятное на фоне бесконечной рутины.

- Давайте так, АНТОШКА, - сказала Ассоль, чуть наклонив голову, словно предлагая сделку. - Вы говорите мне правила этой квартиры, без которых тут начинается война, а я обещаю постараться их не нарушать. И да… - она снова скользнула взглядом по нему, уже откровеннее, но с иронией, чтобы не выглядеть отчаянной. - Если Вы окажетесь ещё и вежливым, мне придётся признать, что этот переезд не совсем наказание.

Какашка, которая пописала.

Глава первая.

Ханами пришлось покакать. Её попа очень воняла, потому что ей пришлось хорошенько просраться. Там была мерзкая женщина по имени Мира. Она загорала обнажённой и была очень толстой. Ханами подошла к ней и сказала: "Мне нужно покакать".

"Хорошо" - ответила Мира - "Я люблю какашки". Ханами наклонилась над голой загорающей женщиной и начала какать. Какашка упала на сиськи Миры. Она была похожа на писюн.

Глава вторая.

"Зачем вы здесь?!" - закричала Ханами, как только из её вагины длинной колбаской вылезла какашка. Это была вагинальная какашка. Самая противная из всех какашек. Моча попала на ногу женщины, и она закричала! Она начала какать своими сиськами! И когда моча смешалась с какашками - она начала вонять как попа.

"Магнетизм прикосновения"

Мира стояла неподвижно, её глаза, как два угля, пылали в полутьме, а губы, едва приоткрытые, словно звали Ханами к действию. Ханами чувствовала, как её собственные мысли растворяются в этом взгляде, оставляя лишь огненное желание, которое она больше не могла сдерживать.

— Ты всегда так напряжена, — протянула Мира, её голос, низкий и бархатный, растекался по коже Ханами, как мед. — Расслабься. Никто не увидит.

Ханами почувствовала, как её рука, все еще сжимающая лацкан пальто Миры, дрожит. Она сделала ещё один шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до минимума. Её дыхание стало прерывистым, грудь вздымалась, а в глазах читалась смесь страха и жажды.

Мира не отступила. Наоборот, её рука, которая только что касалась щеки Ханами, медленно опустилась на её шею, пальцы слегка сжали кожу, вызывая мурашки.

— Ты знаешь, чего хочешь, — прошептала Мира, её губы почти касались уха Ханами. — Почему не берёшь это?

Ханами вздрогнула, её рука, наконец, отпустила пальто, и она схватила Миру за воротник, притянув её ближе. Их лоб коснулся лба, дыхание смешалось, и Ханами почувствовала, как её тело начинает гореть изнутри.

— Я не могу больше терпеть, — выдохнула она, её голос звучал хрипло и прерывисто.

Мира усмехнулась, её рука скользнула вниз, охватывая талию Ханами, прижимая её к себе.

— Тогда не терпи, — шепнула она, и их губы, наконец, встретились.

"Ты в порядке?" – голос Миры был тихим, но пронзительным, словно она почувствовала внутреннее смятение Ханами.

Ханами кивнула, но не смогла произнести ни слова. Она чувствовала, как краснеют её щеки.

Мира повернулась. Её глаза, обычно полные озорства и легкой иронии, сейчас были мягкими и задумчивыми. Она подошла к Ханами и опустилась рядом, так близко, что Ханами могла почувствовать тепло её тела.

"Ханами," – Мира протянула руку и осторожно коснулась щеки Ханами. Её прикосновение было легким, почти невесомым, но оно вызвало дрожь по всему телу Ханами. – "Ты знаешь, что я чувствую?"

Ханами подняла взгляд. В глазах Миры она увидела отражение своих собственных чувств – страха, желания, нежности. Она не могла больше лгать себе или ей.

"Я... я не знаю," – прошептала Ханами, её голос дрожал. – "Но я чувствую... что-то."

Улыбка тронула губы Миры, но она была не той обычной, а скорее робкой и нежной. Она наклонилась ближе, и Ханами почувствовала её дыхание на своих губах.

"Это называется... желание," – прошептала Мира, и её губы коснулись губ Ханами.

Поцелуй был нежным, осторожным, словно они обе боялись спугнуть что-то хрупкое. Ханами ответила, её руки неуверенно легли на плечи Миры. Поцелуй становился глубже, страстнее, и в нем было все – невысказанные слова, долгие взгляды, нежность, которая копилась месяцами.

Когда они отстранились друг от друга, обе тяжело дышали. Мира провела пальцами по губам Ханами.

"Я хочу тебя, Ханами," – сказал она, её голос был хриплым от эмоций. – "Очень сильно."

Ханами не могла ответить словами. Она просто кивнула, её глаза были полны решимости и трепета. Она чувствовала, как её тело откликается на каждое прикосновение Миры, как внутри неё разгорается огонь.

Мира помогла Ханами встать и осторожно повела её к кровати. Они легли рядом, их тела прижались друг к другу. Ханами чувствовала, как бьется сердце Миры в унисон с её собственным.

"Я никогда раньше..." – начала Ханами, но Мира приложила палец к её губам.

"Я знаю," – прошептала Мира. – "И я буду очень нежной."

И она была. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждое движение было наполнено заботой и нежностью. Ханами чувствовала себя в безопасности, любимой, желанной. Она открывалась Мире, как цветок солнцу, позволяя ей исследовать себя, принимать себя.

В тишине комнаты, нарушаемой лишь их дыханием и тихим шепотом дождя за окном, они нашли друг друга. Это был не просто секс. Это было слияние душ, признание в любви, которое они так долго боялись произнести вслух. И в этот момент, в объятиях друг друга, они знали, что это только начало. Начало чего-то прекрасного и настоящего.

Ханами провела пальцем по старому шраму на внутренней стороне бедра Миры, след от ножа, о котором та никогда не рассказывала. Лёжа в потрепанной постели съёмной квартиры, где пахло пылью и старыми книгами, этот жест был громче любого вопроса. Мира вздрогнула, но не отстранилась. Её мускулы напряглись под кожей, как струны, а дыхание замерло где-то в горле. Глаза, уставшие от ночных смен и недосыпа, пристально смотрели в потолок, где трещина напоминала карту неизвестной страны.

— Это было давно, — голос её был хриплым шёпотом, будто ржавый замок. — До тебя

.

Ханами не убирала палец. Она водила по выпуклой, белесой ткани, читая эту историю на ощупь. Квартира вокруг них замерла в сочувственном молчании, и даже свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь грязное окно, казалось, притушил своё сияние

.

— Нож? — спросила Ханами, и это не был вопрос. Это было утверждение, тяжёлое и влажное, как воздух перед грозой.

Мира закрыла глаза. Под веками вспыхнули образы: тёмный переулок, запах мокрого асфальта и дешёвого виски, вспышка боли острее, чем сам клинок. И голос — не её собственный, а чей-то другой, сиплый и полный ложной скорби: «Прости, Мира. По-другому никак».

— Да, — выдохнула она, и это одно слово открыло шлюзы. — Но не чужой.

Ханами почувствовала, как по спине Миры пробежала судорога. Её рука двинулась выше, ладонь легла на холодную кожу живота, чувствуя под ней учащённый стук сердца.

— Она испугалась того, что ты знала, — предположила Ханами, её губы почти коснулись раковины уха Миры, а свободная рука начала расстёгивать пряжку на своих потрёпанных джинсах, движение неспешное и полное тёмного намерения. — Или того, что ты чувствовала?

Мира обернулась, и в её взгляде вспыхнул тот самый огонь. Её рука накрыла руку Ханами, не останавливая, а направляя её ниже, к застежке на своих собственных брюках.

— И того, и другого, — прошептала Мира, и её дыхание стало горячим на губах Ханами. — Но сейчас здесь ты. И этот шрам… теперь твой. Палец Ханами глубже вдавился в шрам, и Мира издала сдавленный звук — не боли, а признания. Её бедра приподнялись навстречу ладони, расстёгивающей её джинсы. Металлический звук «зип» разрезал тишину громче любого признания.

— Мой? — губы Ханами скользнули по челюсти Миры к её рту, но не для поцелуя, а чтобы поймать её следующее дыхание. — Ты отдаёшь ему боль. А что отдаёшь мне?

Мира ответила движением — резким, властным. Она перевернула их, прижав Ханами к прохладной простыне, теперь уже её пальцы впивались в тёмную ткань джинсов другой. Взгляд её горел мрачным торжеством.

Рука Миры накрыла растущую влагу между бёдер Ханами, сжимая через грубый деним. — Что я не отступлю. Что я буду требовать то, что считаю своим.

Ханами выгнулась, тёрлась о её ладонь, а её собственные руки скользнули под заднюю часть простых боксёров Миры, захватывая голую кожу.

— Твоим, — выдохнула Ханами, и это было клятвой, отдачей, требованием. Её ногти впились в ягодицы Миры. — Докажи. Докажи, что эта плоть, этот шрам, этот гнев — теперь мои инструменты.

Воздух загустел от запаха пота, кожи и стальной решимости. Мира наклонилась, её зубы сомкнулись на шнурке толстовки Ханами, дёрнули, обнажая ключицу. Она оставила там обещание нового шрама — не ножом, а ртом. Мира провела влажным языком по свежей отметине на ключице Ханами, ощущая подъём дрожи в теле под собой. Она отпустила зубами шнурок.

— Инструмент, — её голос был низким, хриплым от напряжения. — Ты хочешь орудовать моей болью? — Ладонь, всё ещё сжимавшая Ханами через джинсы, разжалась, чтобы проскользнуть за пояс, нащупать горячую влагу. — Тогда возьми. Возьми всё, что во мне осталось от неё. Каждую каплю.

Мира не стала медлить. Она быстро избавила Ханами от одежды и сама скинула свою. Её руки властно сжали ноги Ханами и раздвинули их - , расслабься для меня, - приглушенно прорычала Мира. Ханами выгнулась в стоне, её тело горело от предвкушения.

Мира не медлила. Нацепив на себя страп-он, одним толчком она погрузилась внутрь Ханами и обе вскрикнули от жара. Движения были хаотичны, жадны. Мира приковала руки Ханами к постели своими и давила на девушку своим телом, в момент когда её страпон входил все глубже. Ханами кричала, умоляла и хныкала. Обе не могли насытиться, не могли остановиться. Приблизившись к своему пику, Мира сделала глубокий толчок в самое сердце Ханами и обе сквиртнули, теряясь в моменте наслаждения.