Неделя выдалась той ещё. Артём в который раз за последние дни поймал себя на мысли, что его жизнь, ещё недавно чётко разделённая на "до" и "после", теперь превратилась в какую-то бесконечную петлю из ожидания и внутреннего напряжения. И виной всему был он сам. Его дурацкий, несдержанный язык.

История вышла глупая. Спросонья взял у Геремеевых телефон и выдал, что был у них подозрительно рано для визитов в гости. Понятно же было, что ночевал там, а дальше достроить историю ничего не стоило.

Внутри всё перевернулось. Потому что поздно. Потому что слово не воробей, и теперь эта информация даже в таком размытом виде существует где-то помимо него.

А главное Руслана не знала. Они не обсуждали это вообще. Ни тогда, после первой их ночи, ни в последующие дни, когда он забегал, пил чай, ночевал. Тема "кто мы друг другу и что об этом знают другие" осталась где-то за скобками, в зоне молчаливого, почти трусливого умолчания.

И теперь его трясло. Не на людях, не на работе - там он был собран и спокоен. А внутри, когда оставался один. Мысль о том, что Руслана может узнать от кого-то чужого, не от него, и посмотреть на него другими глазами, вымораживала изнутри. Он представлял её взгляд - тёплый, чуть насмешливый, тот, от которого у него всегда под ложечкой сосало, и понимал, что не переживёт, если в этом взгляде появится холод.

Он надеялся. Надеялся, что она или не узнает вообще, или, если узнает, не придаст значения. Поймёт. Простит. В конце концов, у них же чувства. У него точно. У неё... он не знал наверняка, не смел спрашивать, боялся спугнуть, но надеялся. Ждал. Чувствовал в том, как она отвечала на его прикосновения, как улыбалась, как доверяла ему Юльку, что это не просто так. Что-то большее.

Но сегодня случилось другое. Сегодня он застрял.

Забрать Юлю удалось, всё шло по плану, пока не позвонили соседи - сверху затопило. Пришлось срочно мотаться домой, вызывать аварийку, вычерпывать воду, ругаться с соседями. Всё это заняло несколько часов, и девочку пришлось оставить с Наташкой и Муратом, лишь потом поняв, что этим создаст ещё больший прецедент для слухов и вопросов.

И вот теперь, когда вода откачана, бумаги подписаны, а он, мокрый, уставший и злой на весь мир, наконец сидел в машине, всё внутри снова сжималось от предвкушения и страха.

Он поедет к ним. К Руслане и Юльке.

Девочка, скорее всего, уже спит. А Руслана... Он не знает, как она встретит его после этой дурацкой выходки утром, о которой она даже не подозревала. Не знал, как впустит в свой вечер, в свою ночь. Впустит ли вообще.

Руль скользил под влажными ладонями. За окном моросил дождь со снегом, дворники монотонно шаркали по стеклу, а он всё прокручивал в голове варианты, как подойти, что сказать, как не выдать себя раньше времени.

И самое дурацкое - он так и не понял, боится он больше её гнева или собственной слабости, которая снова толкнёт его к ней, несмотря ни на что.

Он припарковался у её дома и ещё с минуту сидел, глядя на светящиеся окна. Где-то там, за одним из них, Юлька, уже спящая после долгого дня. И Руслана. Его Руслана? Имел ли он право так её называть после всего, что натворил?

Артём выдохнул, хлопнул дверцей машины и зашагал к подъезду. Ноги несли его сами, на автомате, пока голова лихорадочно прокручивала варианты. Может, пронесло? На работе могли и не связать. Могли забыть. А если нет? Если кто-то ляпнул, если слухи дошли?

Он шагнул в подъезд. Сжимал и разжимал кулаки, пытаясь унять дрожь в пальцах.

Дверь открылась. Он шагнул внутрь.

Тишина. Густая, плотная, совсем не та, что была вчера. Из Юлькиной комнаты не доносилось ни звука. Телевизор молчал. Часы в коридоре тикали так громко, будто отсчитывали секунды до приговора.

Он замер в прихожей, прислушиваясь к себе. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Что-то было не так. Он чувствовал это кожей, каждой клеткой, каждым нервом, оставшимся от вчерашней близости.

- Спит? - спросил он в пространство шёпотом, кивая в сторону детской.

Артём медленно стянул куртку, повесил на крючок. Пальцы плохо слушались, когда он расстёгивал молнию на ботинках. Он поставил их носками к стене - армейская привычка, от которой не мог избавиться даже здесь, даже сейчас, когда внутри всё дрожало от нехорошего предчувствия.

Он прошёл на кухню. В кухне горел верхний свет - холодный, резкий, выстужающий пространство. Не тот уютный полумрак, в котором они сидели недавно.

Артём остановился в дверном проёме, не решаясь пройти дальше. Он чувствовал себя чужим. Нет, не чужим - непрошеным. Будто переступил порог, куда его не звали, хотя ключи от домофона всё ещё грели карман.

- Привет, - сказал он в спину, в пустоту, в тишину.

Голос прозвучал хрипло, с надрывом, которого он сам от себя не ждал.

Он шагнул к столу, сел на тот же стул, где сидел вчера, когда они ели холодец и пили шампанское. Провёл ладонью по столешнице, будто искал следы вчерашнего тепла, но дерево было холодным.

- Юлька уснула? - спросил он снова, хотя прекрасно понимал, что говорит в никуда.

Слова нужны были ему самому, чтобы заполнить эту гулкую, давящую пустоту.

Он поднял взгляд, пытаясь считать, уловить, понять. Но натыкался только на стену, которую не мог пробить.

Внутри нарастала глухая, тянущая тревога. Не злость, нет. Страх. Ледяной, липкий страх, что всё, что было недавно: их смех, их прикосновения, её шёпот в темноте, оказалось сном. Что он здесь чужой. Что его молчаливо терпят, но не ждут.

Артём сжал пальцы в кулак под столом, стараясь, чтобы голос звучал ровно, будто ничего не происходит.

- Я там с потопом разрулил. Соседи, блин, - сказал он, пытаясь хоть чем-то заполнить паузу. - Всё нормально, в общем. Документы подписал, воду откачали. Юльку Наташка с Муратом караулили, пока я бегал.

Он говорил и говорил, потому что молчание становилось невыносимым. Потому что каждый произнесённый вслух звук отодвигал момент, когда придётся спросить прямо.

- У вас тут тихо, - добавил он и тут же пожалел.

Глупость. Дежурная фраза. В этой тишине она звучала издевательски.

Артём перевёл взгляд на окно. За стеклом моросил дождь, и капли стекали по стеклу, искажая свет фонарей. Он смотрел на них, боясь повернуть голову, боясь встретиться с тем, что ждало его в этом молчании.

- Ты чего напряжённая такая? - спросил он наконец, и голос сорвался, выдал всё: и страх, и надежду, и эту проклятую, раздирающую грудь нежность, с которой он сюда ехал.

Утро выдалось морозным, колючим, из тех, когда снег скрипит под ногами, а воздух, кажется, застывает стеклянными иглами.

Наташа сидела за своим столом, заваленным бумагами. Дело о маньяке, которое они вели уже которую неделю, стояло поперёк горла у всего отдела. Показания свидетелей, сводки, ориентировки - всё это громоздилось стопками, требуя анализа, но мысли то и дело ускользали в сторону.

В сторону Мурата.

Наташа ловила себя на том, что украдкой наблюдает за ним уже который час. Она знала теперь, на что способны его пальцы, какова на ощупь его кожа, как пахнет его шея, какой хриплой становится его голос в минуты, когда он теряет контроль. Знала - и от этого знания работать становилось невыносимо.

Сосредоточиться на деле было невозможно. Вместо того чтобы вчитываться в показания, она ловила каждое его движение, каждый вздох. Наташа следила взглядом за линией его плеча. Он был просто коллегой, просто следователем, который сидел рядом. Но для неё теперь он был чем-то большим. Тем, от чего хотелось бежать и к чему хотелось прижиматься одновременно.

"Прекрати, Наталья. Ты на работе. У тебя дело, в конце концов, люди гибнут". Но ничего не могла с собой поделать. Сердце пропускало удары всякий раз, когда он двигался в пространстве. Наташа гнала от себя мысль, что для него та ночь могла значить меньше, чем для неё.

В коридоре послышались шаги, тяжёлые, быстрые, и Наташа с облегчением отвлеклась от своих терзаний. В дверях появился Артём.

Он выглядел... странно. Не то чтобы растерянно - Артём вообще редко терялся, даже в самых дурацких ситуациях, но как-то неуверенно, что ли. Обычно он входил в кабинет чётко, по-военному собранно, а сейчас мялся на пороге, переминался с ноги на ногу, и вид у него был донельзя виноватый.

За руку он держал девочку.

Наташа оторвалась от бумаг и уставилась на эту пару с искренним любопытством. Девочка лет пяти, пухлая, светловолосая.

Артём шагнул к Наташиному столу, и голос его звучал виновато, непривычно мягко:

- Наташ, выручай.

- Ты чего? - Наташа отложила ручку, с удивлением разглядывая эту пару. - Что случилось?

Артём оглянулся по сторонам, проверяя, не подслушивает ли кто, и заговорил быстро, сбивчиво, что было ему совершенно не свойственно:

- Меня попросили забрать из садика девочку Юлю и посидеть с ней, а мне тут позвонили, что меня соседи топят, там жуть, водопад просто. Не могу взять её с собой, там воду качать, с соседями ругаться. Я понимаю, что это не положено. Понимаю, что ты не нянька. Но всего на пару часов. Посади её где-нибудь в уголке, дай бумагу, карандаши. Она тихая, умная, проблем не создаст. Пожалуйста, Наташ.

Наташа перевела взгляд на девочку. Юля. И Наташа улыбнулась. Сама собой, без всякого усилия, улыбка тронула её губы.

- Конечно, - выдохнула она. - Конечно, Артём. Оставь. Я посижу.

Она любила детей. Всегда любила, сколько себя помнила. В детстве мечтала стать воспитательницей, потом передумала, пошла на юрфак, попала в милицию, но тяга к маленьким человечкам осталась. В каждом ребёнке, которого она встречала на улице, в автобусе, в магазине, она видела что-то своё, родное, от чего на душе становилось теплее. Иногда она ловила себя на мысли, что ей уже двадцать шесть, а своей семьи нет, и от этого становилось тоскливо. Но сейчас она отогнала эти мысли прочь.

Артём облегчённо выдохнул - прямо физически расслабился плечами.

- Спасибо, - сказал он искренне. - Ты не представляешь, как выручила, - он махнул рукой, будто отгоняя ненужные слова. - В общем, спасибо большое.

Он присел на корточки перед девочкой, заглянул в её серьёзное лицо. И Наташа заметила, как осторожно, почти нежно он это делает.

- Юль, слушайся тётю Наташу и дядю Мурата, ладно? - сказал он мягко. - Они хорошие, добрые. Я скоро приду. Ты пока посидишь здесь, посмотришь, как милиция работает. Интересно же?

Он поднялся, ещё раз благодарно глянул на Наташу и быстро вышел, почти выбежал из кабинета, будто боялся, что она передумает или что девочка расплачется и он не сможет уйти.

В кабинете повисла тишина. Слышно было, как где-то в коридоре звонит телефон, как кто-то ругается с задержанным, как стрекочет печатная машинка. А здесь, у Наташиного стола, образовался маленький островок неловкости.

Наташа смотрела на девочку, улыбнулась как можно теплее, стараясь не спугнуть эту настороженную тишину.

- Привет, - сказала она негромко. - Я Наташа. А ты Юля, да? Очень приятно. Ты, наверное, замёрзла с дороги, - продолжила она, стараясь говорить мягко и спокойно. - У нас тут, правда, не курорт, но чай есть. Хочешь чаю? С сахаром. И печенье где-то было, кажется.

Она порылась в ящике стола и действительно нашла помятую пачку печенья - припасённая на чёрный день, когда некогда сбегать в буфет.

- Вот, смотри, - она показала находку девочке. - Овсяное. Вкусное. Будешь?

Наташа говорила и чувствовала, как внутри разливается тепло, совсем не похожее на то, которое вызывал Мурат. Это было другое - спокойное, материнское, от которого хотелось улыбаться и заботиться. Она очень надеялась, что девочка ответит, что удастся найти с ней общий язык, что пара часов пройдут незаметно и спокойно.

- Мурат, у тебя есть что? - спросила она, имея в виду запасы печенья или чего ещё сладкого.