- Не ори.
Когда Руслана зашипела, Артём осёкся так резко, будто ему не слово сказали, а ладонью рот прикрыли. Воздух ещё стоял в груди, злой, горячий, готовый выйти следующей фразой, но он проглотил его, резко скосил взгляд на дверь и замер на полсекунды, прислушиваясь. Это движение вышло у него почти звериным, выученным: сначала проверить, не долетело ли до детской, не шевельнулась ли тишина, не пошёл ли по квартире тот самый звук, после которого всё летит к чёрту. Лицо у него в этот миг стало жёстче, старше, а раздражение, поднявшееся было на Руслану за её тон, сменило русло и ушло в другое место, более трезвое: да, он действительно повысил голос, а она сейчас не истеричка, а женщина, у которой за стеной спит ребёнок.
- Не ори.
Когда она повторила это уже спокойнее, Артём услышал в этой второй реплике больше, чем в первой, и это, как назло, укололо сильнее. Он кивнул коротко, и сам тоже заставил голос опуститься ниже, чтобы дальше слова не резали воздух.
Они замолчали, и молчание у них получилось не спасительное, а колючее, с искрами по углам. Артём выдерживал его, как выдерживают сквозняк через щель: не потому что приятно, а потому что деваться некуда. Он то смотрел на Руслану прямо, не отводя глаз, то сам же первым уводил взгляд в сторону, в кружку, в край стола, в свои пальцы, только бы не дать этому взгляду превратиться в ещё одну форму давления. Внутри у него всё ещё было натянуто, как проволока. Он злился, но уже не в лоб, не тупо. И злился не только на неё. На себя. На отдел. На свой длинный язык. На то, что самый простой и, как ему казалось, честный жест в итоге вывернулся против неё так быстро и так гадко. Когда Руслана нервно рассмеялась, Артём дёрнулся почти незаметно: этот смех был хуже крика. В крике хотя бы всё честно. А здесь смех звучал так, будто у человека внутри уже болит, просто он ещё не решил, плакать ему или резать.
- Что "ты"? - язвительно переспросила она.
Её язвительность ударила точно туда, куда она и целилась. Артём сначала хотел перебить, вставить своё жёсткое "не передёргивай", но сдержался и дал ей договорить.
- Нормально? Нормально?! По-твоему нормально рассказывать всем, что ты здесь "чай пьешь" на постоянной основе?
И чем дольше она говорила про то, что он всем рассказывает, будто тут чай пьёт на постоянной основе, тем сильнее у него менялось лицо. Не в сторону мягкости, нет. В сторону очень неприятного уязвления, когда тебя обвиняют не в том, что ты сделал, а в том, что сделал ты это по дешёвой, сальной причине. Он смотрел на Руслану уже без прежнего горячего нажима, а внимательно, даже тяжело, словно пытался понять, правда ли она сейчас настолько низкого мнения о нём, или это просто её ярость говорит грязнее, чем думает она сама. В конце он всё-таки не выдержал и ответил, но голос удержал ровным, только чуть суше, чем надо, а потому опаснее.
- Ты вот реально такого мнения обо мне? - спросил он тихо, и в этом "реально" было больше обиды, чем он сам хотел бы показать. - Думаешь, я хожу и по углам с серьёзной рожей докладываю, у кого я чай пью и на какой основе? Прям с графиком посещений, блять?
Он зло усмехнулся сам себе, но усмешка вышла пустая, без веселья, и тут же стёрлась. Ему пришлось продолжать, хотя каждое следующее слово уже заранее звучало у него в голове как оправдание, а оправдываться он не умел и терпеть этого в себе не мог.
- Было так, как было, - сказал он уже жёстче, не потому что хотел надавить, а потому что иначе бы сорвался в совсем ненужную сейчас мягкость. - Утро. Телефон. Я спросонья взял трубку и ляпнул, кто я, а звонили с работы тебе. Не потому что решил устроить праздник откровенности. Не потому что хотел кого-то порадовать новостями. А потому что у меня, сука, работа так в башке сидит. Звонит дежурка - я отвечаю на автомате. И уже потом соображаю, что сказал. Звучит как херовое враньё? Понимаю. Но это не враньё. Так и было.
- Узнали бы. А если нет? Никто даже и близко не думал, что у нас...чай и кино.
Артёма будто в грудь толкнули чем-то тяжёлым и тупым. Не так, чтобы он развалился снаружи, он был не из тех, кто красиво белеет и хватается за сердце, но удар он принял телом целиком. Сначала у него даже не лицо изменилось, а осанка: плечи чуть осели, будто он неожиданно вспомнил про вес собственных костей.
Он действительно думал, что всё между ними идёт не к "чаю и кино". Не к глупой интрижке, не к тому, что потом можно объяснить сухо и удобно. Он не давал себе громких слов, не лепил внутри "любовь" как идиот-подросток, но, чёрт возьми, он думал, что там есть чувства, что это не только ему не всё равно. А теперь из её рта это прозвучало так, будто между ними максимум что-то, о чём можно шутить с кривой улыбкой и потом вычеркнуть. И именно от этого он не шагнул к ней, как собирался, а наоборот, отошёл и снова сел, почти резко, на прежнее место, создавая между ними зазор. Не картинный, не демонстративный, а мужской, тупой и очень понятный: если сейчас стоять близко, можно сказать лишнее. Он сел, упёрся локтем в колено, на секунду опустил голову и медленно провёл ладонью по рту, будто стирал с лица всё то, что не имело права на нём проступать.
Он молчал дольше, чем было удобно. Глотал их желчь, и этот перерыв не был пустым. В нём Артём успевал злиться, одёргивать себя, снова злиться и снова одёргивать. Да, его задело. Очень. Да, ему хотелось сейчас ответить в лоб, что для него это было не "чай и кино", и если для неё только это, могла бы сказать раньше. Но он тут же сам себя поймал: а с какого, собственно, хера? Она ему ничего не обещала. Не клялась. Не расписывалась кровью под его ожиданиями. И злиться на неё за то, что он внутри себе достроил нечто большее, было бы уже настоящим свинством. Это понимание не успокоило. Оно только сделало злость тяжелее, потому что девать её было некуда.
Когда Руслана нервно рассмеялась на его вопрос про роман и базарящих говнюков, а потом выдала это длинное, едкое "о-о-о!", Артём медленно поднял на неё глаза. Теперь в них было уже меньше сиюминутного раздражения и больше усталой, тёмной внимательности.
- Удиви.
Когда она встала боком и сделала к нему этот небольшой шаг, почти кокетливый, Артём отреагировал не движением навстречу, а наоборот, внутренним напряжением: захотелось потянуться к ней немедленно, взять за локоть, встряхнуть, сказать не играть. Не потому что ему не понравилась эта почти кокетливость, а потому что она была слишком опасной. Слишком легко было ответить на неё телом и окончательно потерять разговор. Он остался сидеть, только поднял голову так, чтобы смотреть на неё снизу вверх без подчинения, а скорее с жёстким вниманием, как смотрят на человека, которого и хочется понять, и хочется придушить за один особенно удачный укол.
- Давай, расскажи, что ты там понял. Если у нас милиция научилась ещё и женщин понимать, а не только преступников, я попрошу Юльку тебе медальку нарисовать.
Её шпилька заставила его зло выдохнуть через нос. Угол рта дёрнулся, но не в улыбку, а в какую-то усталую, почти сердитую гримасу. Он выдержал паузу, не торопясь с ответом, и в этой паузе было слышно, как он отбрасывает первое, второе и третье, слишком грубое, прежде чем сказать хоть что-то. Потом он опёрся локтем о стол, чуть подался вперёд и заговорил уже тише, но плотнее, без красивостей, без попытки быть хорошим.
- Ладно. Удивляю, - произнёс он ровно. - Сплетни пошли, да? Треплются?
Он замолчал на секунду, перевёл взгляд в сторону, словно досматривая собственную мысль до конца, а потом вернул его обратно, теперь уже прямо ей в лицо.
- Наверно, ты не слышала тот разговор утром. Иначе вспыхнула бы ещё тогда и не думала, что я хвалюсь на работе. Какой-то длинный язык решил, будто может жрать твою жизнь на обеде. И тут мне уже плевать, как ты сама это называешь - кино, роман, дурость, ошибка. Даже если для тебя это просто чёртов чай, у этих глоток всё равно нет права болтать.
Он сказал это и понял, что впервые за весь разговор злость у него полностью сменила адрес. Не на неё. Не на её слова. Даже не на своё задетое мужское. На тех, кто позволил себе разносить это по отделу. Он слишком хорошо знал, как так работает среда, как быстро одинокой женщине начинают приписывать всё сразу: голод, расчёт, "пристроилась", "наконец-то", "ну а что ей ещё". И ребёнок там всегда идёт следом не ребёнком, а приложением. Слово "довесок" снова вспыхнуло в памяти, и Артём ощутил очень холодное, очень конкретное желание кому-нибудь сломать лицо. Не красивое чувство, но честное.
Он снова посмотрел на Руслану и теперь уже спросил прямо, без кружев, без удобных обходов, потому что дальше юлить было бы просто трусостью.
- Кто сказал? - тихо спросил он. - Конкретно. Чей рот?
И тут же, почти сразу, потому что понял, как это может прозвучать, добавил, уже жёстче к себе, чем к ней:
- Не для того, чтобы я побежал всех строить, как идиот с шашкой. Хотя хочется, не вру. Потому что если там уже начали так чесать языками, это надо давить. Не наш роман, не чай, не кино, а вот эту дрянь.
Он выпрямился чуть сильнее, не вставая, но собираясь внутри, и в этом движении было что-то очень виноградовское: не ласка, не покаяние, а опора через злую собранность. Ему всё ещё было больно от её "чай и кино", всё ещё сидел под рёбрами неприятный осадок от того, что, возможно, он один видел это иначе, но сейчас он уже не имел права делать разговор о своих надеждах. Не сейчас. Не после её лица, не после её смеха, не после того слова про довесок.
- Потому что я не считаю, что тебя надо прятать. И не хочу. Но это не отменяет того, что им работки надо подкинуть, раз на сплетни свободное время остаётся.
Он замолчал и на этот раз молчал уже не защищаясь, а оставляя место ей. Не уходя, не сглаживая. Просто смотрел, ждал, напряжённый, злой, честно задетый, но уже стоящий не против неё, а где-то рядом, чуть сбоку, там, где в драке обычно встают плечом к плечу, даже если ещё секунду назад почти скандалили.
