Ключевая версия

Костя почти не участвует. Он познакомил их с Эшбери-О’Нилами в Лондоне, всем понравилось общество друг друга, и через три недели Татьяну, Филиппа и Константина пригласили остановиться на семейном острове у британского побережья. На острове Костя занят домашним театром, гостями, залом, декорациями и прочей деятельностью человека, которому жизнь почему-то снова доверила бумагу и карандаш.

Расследуют Татьяна и Филипп. Филипп после Шотландии против: он уже знает, что семейные призраки редко прячут что-то чистое и красивое. Татьяна лезет, потому что смерть уже произошла, а молчание обычно оказывается не милосердием, а способом аккуратно положить следующего покойника.

До начала дела

1. Много лет назад Генри Эшбери, старший сын сэра Реджинальда и муж Элеонор, завёл связь с ирландской служанкой Мойрой О’Кэллахан.
2. Мойра родила мальчика Томаса. Элеонор узнала об этом и добилась, чтобы ребёнка убрали из дома.
3. Бриджет Кин, старая ирландская няня, участвовала в этом: помогла вынести младенца, возможно, получила деньги, возможно, сказала Мойре, что ребёнок умер. Поэтому она молчит не просто из страха, а из вины.
4. Томаса отдали в католический приют под чужой фамилией. Документы о нём частично хранятся в приюте, частично у отца Маллахи.
5. Доктор Уитмор помог скрыть роды Мойры или подделал медицинскую запись. Он не убийца, но давний соучастник.
6. Мойра вскоре умерла. Дом сделал вид, что она просто ушла. Удобная формулировка, любимое одеяло всех приличных мерзостей.
7. Генри позже умер. Элеонор осталась вдовой, её сын считается будущим наследником.
8. Сэр Реджинальд недавно узнал правду о Томасе: через письмо Генри, намёки Бриджет, старые бумаги Уитмора и сведения от Маллахи.
9. Реджинальд решил изменить завещание: дать Томасу содержание, образование и признать его как кровь рода, пусть и без титула.
10. Правда разбросана по разным людям: у Реджинальда письмо и черновик завещания; у Бриджет медальон, зелёная лента и бытовая правда; у Уитмора медицинская запись; у Маллахи приютские документы. Элеонор не может уничтожить всё одним движением.
11. Реджинальд приглашает Маллахи на остров под приличным предлогом: как старого знакомого семьи, духовника ирландской части дома, человека, который якобы должен поговорить с ним о благотворительности приюта. На деле Реджинальд хочет сверить документы перед встречей с юристом.
12. На острове Реджинальд назначает разговор с юристом/поверенным на ближайшее утро или день. Элеонор понимает, что времени нет.

Глава 1. Часть 1. Приезд на остров и ужин

1. Татьяна, Филипп и Константин приезжают на маленький семейный остров Эшбери-О’Нилов: дом, причал, старый зал для домашних спектаклей, скалы, сад, служебные лестницы, ветер, сырость, чайки.
2. Костя счастлив: зал, спектакль, планы, бумажки. Он в расследование потом почти не лезет, потому что занят театральной суетой.
3. На ужине представлены основные фигуры: сэр Реджинальд, Элеонор, Артур, доктор Уитмор, Бриджет, Нора, отец Маллахи.
4. За столом вспоминают родовую легенду: перед смертью людей Эшбери-О’Нилов слышится женский плач.
5. Элеонор будто бы пресекает тему, но делает это слишком гладко: не гасит легенду, а задаёт её правильное звучание. Татьяна позже поймёт: Элеонор не боится банши, она умеет пользоваться страхом вокруг неё.
6. Ложные подозреваемые намечаются сразу: Артур злится из-за денег; Уитмор нервничает при разговоре о лекарствах и смерти; Маллахи выглядит нежеланным гостем; Нора пугается слова «банши»; Бриджет замирает при имени Мойры или старых ирландских разговорах.
7. Реджинальд почти проговаривается о завтрашнем разговоре с юристом и о долге перед кровью. Элеонор слышит.
8. Ночью Элеонор заранее подменяет дозировку сердечного лекарства Реджинальда. В момент смерти её рядом не будет.
9. Глава 1. Часть 2. Первый плач и смерть Реджинальда
10. Ночью Татьяна и Филипп слышат плач. Филипп слышит женское причитание. Татьяна слышит больше: мокрый звук у стекла, слабый скрежет, будто гребень проходит по влажным волосам.
11. Филипп пытается остановить её: после Шотландии ему не нужна ещё одна мёртвая женщина за семейной легендой.
12. Татьяна всё равно идёт смотреть.
13. Утром Реджинальда находят мёртвым в запертой комнате. Внешне — сердце, возраст, лекарство.
14. У Элеонор алиби: она была у сына, её видели слуги, к Реджинальду ночью она не заходила. И это правда.
15. Улики: слишком чистый лекарственный стакан; исчезнувший или заменённый флакон; влажный след у окна; длинный светлый волос на подоконнике; обгоревший уголок письма O’Callaghan; свеча у окна почти не сгорела.
16. Ложные версии: Артур убил ради наследства; Уитмор дал неправильную дозу; ирландская прислуга раздувает банши.
17. Татьяна понимает, что окно и банши отвлекают от лекарства.
18. Филипп видит, что она уже расследует, и злится. Он говорит, что они снова идут туда, где чужая правда расколет живых. Она отвечает: если не идти, будет следующая смерть.

Глава 2. Часть 1. Бриджет ломается, но не умирает

1. Дом держится прилично: чай, соболезнования, закрытые двери, театральные приготовления Кости как странная попытка сделать вид, что жизнь не развалилась.
2. Элеонор мягко направляет подозрения на Артура, Уитмора и ирландскую прислугу.
3. Снова слышится плач. Банши не ведёт к улике как экскурсовод для глупых туристов, но после её плача люди, связанные с виной, начинают сыпаться.
4. Бриджет срывается: пытается уйти через служебный выход или прячется в кладовой со свёртком.
5. Татьяна и Филипп перехватывают её.
6. В свёртке: медальон Мойры с локоном ребёнка, зелёная лента, часть письма Генри, молитвенник.
7. Татьяна не касается серебряного медальона, просит Филиппа взять платком якобы ради следов. Филипп замечает странность.
8. Бриджет признаёт часть правды: ребёнок был, Мойра не сбежала, мальчика отдали. Но она не может сразу выложить всё, потому что сама участвовала.
9. Филипп хочет оставить старуху в покое. Татьяна давит. Конфликт между ними обостряется: он видит перед собой старую женщину, которую сейчас добьют вопросами; она видит человека, чьё молчание уже стоило жизни.
10. Бриджет называет Мойру и намекает на Томаса, но не успевает дать полную цепочку.
11. Глава 2. Часть 2. Уитмор как ложный виновник и вторая смерть
12. После разговора с Бриджет герои выходят на Мойру и Томаса.
13. Татьяна идёт по женской линии: Нора, прачка, кухарка, служанки. Собирает бытовую правду: кто стирал вещи Мойры, кто видел зелёную ленту, кто помнит младенца.
14. Филипп разговаривает с мужчинами: Артуром, Уитмором, Маллахи.
15. Доктор Уитмор выглядит почти идеальным виновником: лекарство его, рецепт его, Реджинальд был его пациентом, он связан со старыми родами Мойры, он подделывал или прятал запись, Бриджет хотела позвать его перед срывом.
16. Читатель должен всерьёз подозревать Уитмора. Он трус, лжёт, боится, раздражается, пытается спрятать старую запись. Но его вина старая: он помог замести Мойру. Сейчас он не убивал.
17. Артур тем временем тоже выглядит плохо: долги, злоба, ночные хождения, интерес к бумагам отца.
18. Ближе к концу части Уитмор решает поговорить или хотя бы начинает двигаться к признанию. Элеонор понимает, что доктор опасен: он связывает роды Мойры, медицинскую запись и лекарство Реджинальда.
19. Второй смертью становится Уитмор. Его находят мёртвым или умирающим, но лучше именно мёртвым, чтобы дело получило настоящий удар. Способ: Элеонор пытается использовать привычный безопасный метод — лекарство/яд, но делает это не так идеально, как с Реджинальдом, потому что спешит.
20. Смерть Уитмора сначала выглядит как самоубийство из страха разоблачения или как ошибка с собственным лекарством. Это усиливает ложную версию: доктор был виновен и не выдержал.
21. Татьяна не верит. Слишком удобная смерть. Слишком вовремя. Слишком быстро после того, как Уитмор начал паниковать.
22. Филипп начинает сомневаться в своей прежней щадящей позиции: пока он пытался остановить Татьяну от давления, свидетель умер.
23. Глава 3. Часть 1. Приют, Маллахи и настоящая цепь
24. Татьяна и Филипп через Бриджет, бумаги Уитмора и Нору выходят к Томасу.
25. Так как действие на острове, Маллахи уже должен быть там как гость. Он приехал по приглашению Реджинальда, привёз часть приютских документов или знает, где лежат копии.
26. Маллахи сначала выглядит шантажистом: писал Реджинальду, говорил о деньгах, связан с приютом. Потом выясняется: он добивался признания или содержания Томаса, а не платы себе.
27. Томас живёт в католическом приюте под чужой фамилией. Документы исправлены. Запись о поступлении меняли.
28. Филипп видит, что правда не принесёт чистого счастья: Томас получит шанс, но вместе с ним скандал; сын Элеонор получит пятно за преступление матери.
29. Татьяна видит другое: Томаса уже лишили имени. Не тронуть эту правду — значит оставить преступление жить дальше.
30. Бриджет остаётся живым, неудобным свидетелем. Она может подтвердить бытовую часть: ребёнка вынесли, Мойра не сбежала, Элеонор знала.
31. После смерти Уитмора последним опасным человеком для Элеонор становится Маллахи. Он может подтвердить Томаса документально.

Глава 3. Часть 2. Артур как ложный виновник и финальная ловушка

1. Татьяна и Филипп собирают картину, но прямого доказательства против Элеонор ещё нет.
2. Элеонор всё ещё защищена: алиби на смерть Реджинальда, смерть Уитмора выглядит как самоубийство/ошибка, Артур и доктор были грязны по-настоящему.
3. Филипп уже не просто сопротивляется. Он понимает, что молчание стало ширмой для новых смертей.
4. Ночью ловят Артура с нужным документом: письмом Генри к Мойре или бумагой из кабинета Реджинальда.
5. Читатель должен подумать: вот он, уничтожает мотив, значит, убийца.
6. На деле Артур хотел использовать письмо для шантажа Элеонор или доктора, чтобы покрыть долги. Он мерзок, но не главный.
7. Татьяна и Филипп строят ловушку на ложном документе: дают Элеонор поверить, что старая запись о рождении Томаса у Маллахи и утром уйдёт юристу.
8. На самом деле настоящий документ спрятан иначе или уже в безопасности, а у Маллахи/в кабинете лежит приманка.
9. Элеонор идёт уничтожать “запись” и убрать Маллахи как последнего опасного свидетеля. Теперь не доктор финальная цель, потому что доктор уже мёртв. Финальная цель — Маллахи.
10. Слышится плач банши. Не как подсказка, а как повторяющийся смертный ритм дома.
11. Татьяна слышит больше, чем остальные, но объясняет движение бытовыми деталями: дверь, сквозняк, шаги, лампа.
12. Филипп идёт за ней и лично участвует в срыве покушения: закрывает дверь, удерживает Элеонор от камина, не даёт ей уничтожить флакон или бумагу, зовёт свидетелей.

Глава 3. Часть 3 / финал. Разоблачение и сделка

Можно оформить как третью часть главы или как отдельную финальную главу, если нужно больше воздуха.

1. Элеонор ловят у Маллахи с флаконом, чашкой, бумагой у огня или подменённой дозой.
2. Разоблачение строится не на банши, а на предметах: флакон, старый рецепт Уитмора, письмо Генри, медальон Бриджет, зелёная лента, приютская запись, черновик завещания, показания Норы, показания Бриджет, бумаги Маллахи.
3. Цепь доказательств: Реджинальд узнал о Томасе; хотел изменить завещание; Элеонор знала; лекарство Реджинальда было подменено; Уитмор мог подтвердить старую ложь и умер слишком вовремя; Бриджет начала говорить; Артур крал документ для шантажа; Маллахи мог подтвердить Томаса; Элеонор попыталась убрать последнего документального свидетеля.
4. Банши в доказательства не входит. Она остаётся сверхъестественной правдой, но юридически бесполезной. Как обычно, самое важное невозможно подшить к делу, потому что мир устроен из дурной канцелярии.
5. Элеонор не ломается. Она говорит, что защищала сына, дом, имя, порядок. Глубинный мотив раскрывается здесь: она убивала не только за наследство, а чтобы не стать видимой виновницей уничтожения Мойры.
6. Татьяна хочет сдать её полиции. После смертей Реджинальда и Уитмора это естественно.
7. Филипп удерживает её. Не ради Элеонор, а ради детей: если дело уйдёт в полицию и газеты, Томаса сожрут как бастарда из скандала, сына Элеонор — как сына убийцы, Мойру снова превратят в грязную газетную историю.
8. Маллахи подтверждает: публичная кара не воскресит мёртвых, но может уничтожить Томаса.
9. Бриджет, живая и виноватая, тоже просит не превращать Мойру в газетный корм.
10. Возникает сделка, не прощение.
11. Условия сделки: Элеонор не сдаётся полиции; официально Реджинальд умер от сердца, Уитмор — от несчастной ошибки/самоубийства; Элеонор уезжает “на лечение” или к родственникам; она отказывается влиять на имущество; Томас получает содержание и образование через траст; Маллахи становится попечителем выплат; Бриджет получает возможность дожить спокойно; сын Элеонор сохраняет будущее.
12. Элеонор теряет главное: власть над домом, право определять, кто существует, контроль над историей. Для женщины её круга это не виселица, но медленное социальное удушье.
13. Томаса переводят из приюта в лучшее место или обеспечивают образование. Не сказочный наследник, а мальчик, которому наконец перестали запрещать существовать.
14. В финале банши не появляется. Никаких волос на стекле, никакой мокрой ладони, никакого “спасибо, герои”. Просто ночью нет плача.
15. Тишина и есть финальный знак: Мойру больше не делают человеком, которого удобно никогда не было.
16. Итог дуг: Татьяна принимает, что абсолютная кара может добить невиновных; Филипп принимает, что молчание тоже убивает. Правда не исцелила дом, но остановила наследование лжи.

сцена: 1912 год, первая встреча татьяны и филиппа после его возвращения

Кондитерская на Невском была из тех мест, где богатые люди делали вид, будто пришли за пирожными, а не смотреть друг на друга. За высокими окнами серел мартовский вечер; снег у тротуаров уже превратился в грязную кашу, от экипажей тянуло мокрой лошадью и угольным дымом, а внутри пахло ванилью, жжёным сахаром, кофе и апельсиновой цедрой. Под потолком дрожали электрические лампы в матовых плафонах, и от этого весь магазин казался чуть ненастоящим, будто нарядной декорацией к жизни, в которой люди никогда не умирают, не расстаются и не носят под сердцем чужих призраков. Очень оптимистичная концепция. Петербург, как обычно, врал с особым старанием.

Татьяна стояла у стеклянной витрины и раздражённо смотрела на засахаренные фрукты. Последние недели её тянуло то на лимоны, то на клубнику со сливками, то внезапно на совершенно бессмысленные вещи вроде жжёного миндаля среди ночи. Сейчас организм решил, что без апельсиновых цукатов жить невозможно. Она подозревала заговор. Ребёнок Дашкевича явно уже начал проявлять характер ещё до рождения.

На ней было тёмное пальто с меховым воротником и маленькая шляпка с вуалью; живот пока ещё можно было принять за неудачный крой платья, особенно если человек был достаточно воспитан, чтобы не пялиться женщине под рёбра. Татьяна как раз ткнула кончиком перчатки в очередной поднос и сухо сказала продавщице:

— Нет, эти выглядят так, будто пережили Крымскую войну.

— Татьяна Алексеевна, — произнёс знакомый голос за её спиной, — Вы всегда так разговариваете с кондитерскими или только с теми, которые не оправдали Ваших надежд?

Она обернулась слишком быстро. Вуаль качнулась у щеки.

Филипп стоял в нескольких шагах от неё, снимая перчатки. На нём было светлое весеннее пальто, слишком элегантное для мартовской слякоти, и шарф, завязанный с той нарочитой небрежностью, на которую у мужчин уходит обычно больше времени, чем на государственный переворот. Волосы стали чуть длиннее, чем раньше; он зачесал их назад, и теперь в нём было что-то от молодого дипломата, что-то от избалованного наследника и что-то раздражающе английское.

Татьяна несколько секунд просто смотрела на него. Не улыбаясь. В магазине кто-то звякнул ложкой о чашку; за кассой мальчишка уронил коробку с леденцами.

Филипп первым нарушил молчание.

— Признаюсь, я представлял нашу встречу иначе. Более трагично. Хотя Ваш спор с цукатами тоже производит впечатление.

Татьяна медленно сняла перчатку с правой руки. Не потому, что было жарко; просто пальцы вдруг перестали нормально сгибаться в тонкой коже.

— Вы могли хотя бы предупредить, что уже ходите по городу без сопровождения дипломатов и оркестра.

— Я пытался. Но Вы, как назло, собираетесь замуж и всё время заняты.

Он улыбнулся. Легко. Почти по-старому. И именно это ударило сильнее всего.

Татьяна отвела взгляд к витрине. На стекле отражались они оба: её тёмная фигура, его светлое пальто, лампы над головой. Очень приличная картинка для людей, между которыми когда-то лежал мёртвый ребёнок и несколько лет молчания.

— Вы изменились, — сказала она.

— Вы тоже.

Она тихо хмыкнула.

— Нет, я просто беременна.

Филипп замолчал.

Не театрально, не с выражением шока на лице. Просто слова оборвались, и он впервые за весь разговор посмотрел не ей в глаза, а ниже. Совсем ненадолго. Но Татьяна заметила.

Конечно заметила.

Она вдруг почувствовала странное, почти жестокое удовлетворение. Не от его боли даже. От того, что правда наконец оказалась в комнате не только между ней и Дашкевичем. Теперь её видел и Филипп.

Продавщица у витрины неловко кашлянула:

— Сударыня, Вам завернуть?..

— Да, — ответила Татьяна слишком резко и тут же смягчила голос. — Простите. Да. Полфунта цукатов и… нет, не эти. Те, что слева.

Филипп всё ещё смотрел на неё внимательно. Без прежней мальчишеской растерянности. Взрослее. Осторожнее. Только пальцы у него медленно мяли снятую перчатку, пока шов не начал выгибаться.

— Дмитрий Александрович уже знает, что Вы пугаете кондитеров? — спросил он наконец.

— Дмитрий Александрович считает, что мне можно всё, потому что иначе я начинаю терроризировать дом.

— Звучит разумно.

Татьяна повернулась к нему. Теперь между ними стояла коробка с марципаном, украшенным сахарными фиалками. Филипп когда-то терпеть не мог марципан и говорил, что он похож на подслащённую штукатурку. Она помнила это так ясно, что стало почти неприятно.

— А Вы? — спросила она. — Всё ещё делаете вид, будто чай в России невозможно пить?

— Уже нет. Я смирился. Это была тяжёлая эмигрантская работа над собой.

— Бедняга.

Он чуть улыбнулся, но глаза оставались настороженными. Будто они оба ходили вокруг места, где под снегом тонкий лёд.

Продавщица перевязывала коробку лентой слишком долго. Татьяна уже собиралась потребовать быстрее, когда Филипп вдруг сказал:

— Я видел Ваши приглашения.

Она подняла взгляд.

— И?

— Очень красивые. У Дашкевича вкус похоронного бюро, но Вы, очевидно, вмешались.

— Разумеется вмешалась. Иначе нас бы венчали на листе для судебных протоколов.

Филипп тихо рассмеялся. На секунду всё стало мучительно привычным: этот смех, её колкость, магазинный свет, даже запах апельсинов. Настолько привычным, что Татьяне захотелось немедленно уйти.

Она взяла коробку с цукатами.

— Вам идёт ревновать его, кстати.

Филипп моргнул.

— Простите?

— Вы прекрасно меня услышали.

Она сказала это почти лениво, но внутри уже начинала натягиваться тонкая струна. Потому что Филипп смотрел сейчас слишком внимательно. Слишком мягко. А она слишком хорошо помнила, как выглядит его лицо, когда он перестаёт защищаться шутками.

Он медленно надел одну перчатку.

— И как Вы пришли к этому выводу?

— Он после Вашего приезда ходит по дому так, будто собирается либо жениться, либо стреляться. Иногда одновременно.

— Утешает, что я всё ещё способен производить впечатление.

— Не льстите себе. Вы просто неудобный человек.

— А Вы?

Татьяна уже повернулась к выходу, но остановилась. За стеклом мимо проехал трамвай; свет скользнул по витрине, на секунду высветив её отражение рядом с Филиппом снова.

— А я выхожу замуж, — сказала она тихо.

Филипп смотрел на неё молча.

Потом вдруг шагнул ближе. Не вплотную. Ровно настолько, чтобы она уловила запах его табака и холодного воздуха с улицы.

— Вы счастливы? — спросил он.

Татьяна сжала коробку чуть сильнее. Картон тихо хрустнул под пальцами.

Она могла соврать. Могла отшутиться. Могла уколоть его чем-нибудь острым и красивым, как делала раньше.

Вместо этого она подняла руку и поправила ему шарф. Совершенно машинально. Старым движением, которое жило в пальцах отдельно от здравого смысла.

Они оба заметили это одновременно.

Татьяна тут же убрала руку.

Филипп опустил глаза на узел шарфа, потом снова посмотрел на неё. И впервые за весь разговор его манерность дала трещину: что-то живое, почти болезненное мелькнуло в лице и сразу исчезло.

— Это не ответ, — сказал он тихо.

— Другого у меня нет.

Она развернулась раньше, чем он успел что-то добавить. Колокольчик над дверью резко звякнул, впуская в магазин мартовский холод. Татьяна вышла на Невский, прижимая коробку с цукатами к груди, и только у экипажа поняла, что купила не апельсиновые, а лимонные. Те самые, которые терпеть не могла.

сцена: беременная татьяна манипулирует мужем

К началу осени живот у Татьяны стал уже не намёком, не подозрением и не тем удобным женским округлением, которое приличные люди могли великодушно не заметить. Нет, теперь он присутствовал в комнате раньше неё, занимал место в разговорах, требовал уступать ему кресла, подушки, проходы, тарелки с ягодами и, по мнению самой Татьяны, право вносить поправки почти во все решения домашнего, служебного и, вероятно, государственного значения. Она носила это новое положение с таким важным видом, будто не ребёнка ждала, а принимала под временное управление небольшую губернию. Дом уже привык, что если Татьяна останавливалась посреди коридора, положив ладонь на живот, все вокруг немедленно замирали: не от умиления даже, а от страха, что сейчас последует распоряжение. И распоряжение обычно следовало. Человечество, как выяснилось, за тысячелетия цивилизации так и не выработало защиты от беременной женщины с хорошей дикцией и плохим характером.

В тот день Дашкевич застал её в столовой перед завтраком. Татьяна стояла у буфета, в домашнем платье цвета густой сливы, с чуть распущенными волосами и выражением лица чрезвычайно официальным, почти комитетским. На столе перед ней были разложены три тарелки: на одной лежали тонкие ломти холодной телятины, на другой — сырники, на третьей — яблоки, разрезанные ровными дольками. Рядом стояла чашка молока, к которой Татьяна относилась с мрачным недоверием с тех пор, как врач произнёс слово «полезно». Она держала в руке вилку и не ела; судя по положению бровей, происходило нечто куда более серьёзное, чем завтрак. Дашкевич остановился в дверях, ещё не успев застегнуть запонку, и уже по одному виду этой сцены понял: утро будет долгим, и, возможно, не все выйдут из него прежними.

— Почему сырники справа? — спросила Татьяна, не оборачиваясь, будто обращалась не к нему, а к невидимой комиссии по нарушению порядка вселенной.

Дашкевич посмотрел на стол, потом на неё, потом снова на стол. Сырники выглядели беззащитно. Ни один из них явно не был готов к допросу.

— Потому что справа от тарелки было свободное место.

Татьяна медленно повернулась. Живот под платьем мягко натянул ткань, и она положила на него ладонь с таким величием, словно собиралась зачитать манифест от имени будущего поколения.

— Дмитрий Александрович, ребёнок сегодня желает сырники слева.

Он некоторое время молчал. Не потому что не нашёл ответа; ответы у него, к несчастью окружающих, находились почти всегда. Просто за последние месяцы он научился выбирать между достоинством и миром в доме, причём мир в доме чаще всего побеждал, хотя и с позорным счётом. Дашкевич подошёл к столу, взял тарелку с сырниками и переставил её слева. Татьяна проследила за движением крайне внимательно, как ревизор за казённой печатью, затем чуть кивнула.

— Так лучше.

— Ребёнок удовлетворён? — спросил он сухо, садясь напротив и наконец застёгивая запонку.

Татьяна наколола вилкой кусочек сырника, понюхала его, поморщилась и отложила вилку.

— Пока нет. Теперь я хочу телятину.

Дашкевич поднял глаза к потолку, но, надо отдать ему должное, сделал это так, будто просто проверял состояние лепнины.

— Телятина уже стоит перед Вами.

— Она стоит не там.

— Татьяна.

— Что? — Она посмотрела на него с возмутительной невинностью, но уголок губ предательски дрогнул. — Вы хотите спорить с беременной женщиной? С матерью Вашего ребёнка? С графиней, между прочим. Очень смелое решение, почти самоубийственное.

Он аккуратно отложил салфетку. Вся его поза оставалась безупречно собранной, но Татьяна уже видела, как у него у виска чуть натянулась кожа. Это был прекрасный знак. Ей нравилось доводить его до той степени сухого отчаяния, на которой он ещё не выходил из себя, но уже начинал говорить медленнее и опаснее. В беременном состоянии это удовольствие стало особенно сладким; возможно, потому что все вокруг теперь боялись раздражать её, а Дашкевич один продолжал раздражаться в ответ. Семейная жизнь, в сущности, и держится на таких мелких подлостях, как ни печально это признавать.

— Вы используете ребёнка как процессуальное преимущество, — произнёс он.

— Разумеется. Было бы глупо не пользоваться тем, что уже доставляет мне столько неудобств.

— Он ещё не родился.

— Тем более. Пусть с ранних месяцев привыкает к общественной пользе.

Дашкевич всё-таки переставил телятину ближе к её правой руке, потом не выдержал и сам положил ей на тарелку два ломтя, аккуратно, без жира по краям. Татьяна смотрела на него с видом победительницы, которая получила не только крепость, но и право переставить в ней мебель. Когда он пододвинул к ней горчицу, она подняла палец, остановив его на полпути, и отрицательно качнула головой. Он убрал горчицу. Она ткнула этим же пальцем в яблоки. Он пододвинул яблоки. Потом она снова посмотрела на сырники. Дашкевич медленно выдохнул носом, взял тарелку и вернул её ближе. В дверях столовой лакей сделал вид, что изучает стену с такой преданностью, будто от качества штукатурки зависела его душа.

— Семён, — сказал Дашкевич, не оборачиваясь, — если Вы сейчас улыбнётесь, я отправлю Вас пересчитывать бельё на чердаке.

Лакей мгновенно вытянулся.

— Никак нет, Ваше сиятельство.

Татьяна довольно устроилась в кресле, подложив маленькую подушку под поясницу. Подушек в доме за последние месяцы стало столько, что они размножались быстрее слухов после бала: одна лежала у неё в кресле, другая на диване, третья у камина, четвёртую Дашкевич лично таскал за ней из комнаты в комнату с лицом человека, который ещё недавно командовал оперативниками Дружины, а теперь повышен до переносчика мягкого инвентаря. Она отрезала кусочек телятины, наконец съела его и сразу же взяла сырник. Вид у неё был важный и задумчивый, хотя вся глубина момента сводилась к тому, какой именно завтрак она сейчас соизволит признать допустимым.

— Я сегодня не поеду в Дружину, — объявила она после второго куска, не глядя на него.

Дашкевич поднял глаза от чашки.

— Сегодня Вы и не должны были ехать.

— Вот и прекрасно. Значит, моё распоряжение совпало с действительностью.

— Это не распоряжение, если действительность уже сама справилась.

— Не умаляйте моих административных талантов. Мне вредно.

Он взял свою чашку и сделал глоток. На лице его не дрогнуло ничего, но чашку он поставил чуть громче, чем требовалось. Татьяна заметила и съела яблочную дольку с видом человека, который только что получил важные доказательства.

— Кроме того, — продолжила она, — я намерена сегодня принять только два решения: где поставить новую колыбель и почему Ваша тётка не должна читать мне наставления о младенцах.

— Моя тётка не читала Вам наставлений.

— Она попыталась.

— Она сказала, что младенцам полезен свежий воздух.

— С тоном женщины, которая лично изобрела воздух.

Дашкевич прикрыл глаза на секунду. Очень коротко. Потом открыл и посмотрел на неё поверх стола.

— Я поговорю с тёткой.

— Нет. Вы её напугаете, она начнёт извиняться, потом плакать, потом я буду виновата, что довела старую женщину до слёз. Я сама.

— Именно этого я и опасаюсь.

Татьяна улыбнулась и откинулась на спинку кресла, поглаживая живот медленным круговым движением. Это движение появилось у неё недавно и первое время раздражало её саму своей непрошеной нежностью; теперь она использовала его вполне сознательно, особенно когда хотела, чтобы Дашкевич перестал спорить. Работало чудовищно. Он мог сопротивляться логике, язвительности, угрозам и даже слезам, которых она почти не позволяла себе, но стоило ей положить ладонь на живот, как его взгляд менялся: становился внимательнее, тише, и вся его сухая дисциплина начинала перестраиваться вокруг этой ладони, как мебель вокруг печи.

— Между прочим, — сказала она, заметив этот взгляд, — Ваш сын требует, чтобы Вы сегодня не работали после ужина.

— С чего Вы взяли, что это сын?

— С того, что он уже ведёт себя упрямо, неудобно и заставляет меня есть в странном порядке. Девочка была бы милосерднее.

— Если это девочка и она услышит такое начало материнской дипломатии, нам всем конец.

— Если это девочка, — Татьяна взяла чашку молока, с отвращением посмотрела внутрь и всё же отпила, потому что Дашкевич следил, — конец вам всё равно. Я научу её всему.

— Вот этого я и боюсь.

Она поставила чашку, вытерла верхнюю губу салфеткой и вдруг сделала очень серьёзное лицо. Настолько серьёзное, что Дашкевич сразу насторожился. У него вообще выработалась за месяцы беременности целая классификация её лиц: лицо «меня тошнит от рыбы», лицо «я сейчас расплачусь и убью свидетелей», лицо «ребёнок желает клубнику», лицо «я вспомнила обиду десятилетней давности и Вы почему-то виноваты». Сейчас было новое, комитетское, с оттенком театральной важности.

— Дмитрий Александрович, — произнесла она, — Вы должны поцеловать нас перед уходом.

Он посмотрел на неё через стол.

— Нас?

— Меня и наследника. Или наследницу. Пока формулируем широко.

— Я никуда ещё не ухожу.

— Это неважно. Процедуру можно провести заранее.

В дверях снова появился Семён с кофейником, увидел лицо Дашкевича, лицо Татьяны, живот Татьяны, понял, что попал в опасную зону, и попытался бесшумно отступить. Поздно. Татьяна повернула к нему голову, величественно, как императрица на медали.

— Семён, поставьте кофе и не смотрите так, будто в этом доме происходит что-то странное. В этом доме всегда происходит что-то странное.

— Слушаюсь, сударыня.

Дашкевич медленно поднялся. Он обошёл стол без спешки, хотя Татьяна прекрасно видела, что смеяться ему нельзя только потому, что тогда она немедленно сделает вид, будто оскорблена до глубины всех возможных достоинств. Он остановился рядом с её креслом, наклонился и поцеловал её сначала в губы — коротко, почти целомудренно, но с той сухой точностью, от которой у неё всё равно потеплело лицо. Потом, после еле заметной паузы, положил ладонь ей на живот и коснулся губами ткани платья чуть ниже её руки. Семён в этот момент поставил кофейник на стол так осторожно, что фарфор не издал ни звука; бедный человек явно понял, что присутствует при семейном ритуале и теперь обречён унести это знание в могилу.

— Довольны? — спросил Дашкевич, выпрямляясь.

Татьяна посмотрела на него снизу вверх с самым важным видом, на какой была способна после сырников, телятины, молока и победы над порядком тарелок.

— В целом да. Но завтра потребуется повторить. Для закрепления результата.

— Разумеется, — сказал он. — Нельзя же рисковать устойчивостью Империи.

Она кивнула, совершенно серьёзно, и взяла ещё одну яблочную дольку. Дашкевич вернулся на своё место, но теперь уже сам выглядел так, будто окончательно смирился с новой формой правления в доме: самодержавие Татьяны Алексеевны, ограниченное только поясницей, аппетитом и временем сна. На дальнем конце стола остывал кофе, сырники всё-таки стояли слева, телятина справа, яблоки между ними, и в этом нелепом порядке было больше семейной правды, чем во всех наставлениях старших родственниц, вместе взятых.

сцена: рождение первого ребёнка, ирины

Роды начались не с крика, а с того, что дом вдруг сделался слишком слышным. В южной спальне ещё стояла предутренняя серость, окна были плотно закрыты, как велела Устинья, и по стёклам снаружи медленно сползала влажная мгла; сад за ними едва проступал тёмными пятнами, яблони казались не деревьями, а тяжёлыми тенями, приставленными к дому караулом. Татьяна проснулась от глубокого, тянущего сжатия внизу живота и несколько секунд не двигалась, вцепившись пальцами в простыню. На столике у кровати лежали сложенные полотенца, приготовленная сорочка, ножницы, перевязанные чистой тряпицей, и маленький мешочек с речным жемчугом, который Мария Степановна велела сунуть под подушку без объяснений, будто вся прислуга в Андреевке давно смирилась: если хозяйка носит дары со дна омута, приличный дом обязан делать вид, что это обычная часть акушерства. Дашкевич спал рядом неглубоко; точнее, притворялся спящим так же плохо, как последние недели притворялся спокойным. Когда Татьяна второй раз втянула воздух сквозь зубы, он уже открыл глаза.

Он не задал лишнего вопроса. Сел сразу, повернул фитиль лампы, и по комнате пошёл жёлтый, неровный свет: по её побледневшему лицу, по смятой простыне, по животу под тонкой тканью, по закрытым окнам, где на задвижках уже темнели полоски воска, нанесённого Марией Степановной от сквозняка и, возможно, от воды, которая «любит дорогу». Дашкевич опустил ладонь ей на плечо, затем ниже, к спине, не прижимая, только давая опору, пока схватка поднималась и проходила через тело, как тяжёлая волна через берег. Татьяна сидела, согнувшись, с прилипшими к шее волосами, и не пыталась выглядеть лучше, чем было. Это, пожалуй, уже говорило о серьёзности момента больше всяких медицинских признаков; Татьяна Алексеевна, добровольно отказавшаяся от достоинства перед свидетелем, означала, что мир действительно дошёл до края.

— Началось, — сказала она наконец, когда смогла выпрямиться, и голос вышел низким, сердитым, с сухой хрипотцой от сна.

Дашкевич кивнул, но не так, как кивают человеку, чтобы его успокоить, а как принимают приказ, который уже давно ждали. Он поднялся, накинул халат, дёрнул шнур звонка и сразу же вернулся к кровати, будто боялся оставить между ними больше двух шагов. В коридоре почти мгновенно послышались быстрые, уверенные шаги Марии Степановны; эта женщина, видимо, спала в последние недели не ушами, а совестью дома. За ней проснулась прислуга: хлопнула дальняя дверь, где-то внизу загремело ведро, на лестнице зашептались, но в спальне всё ещё держалась странная, тугая собранность. Мария Степановна вошла в шали, с убранными под чепец волосами и лицом человека, который за свою жизнь видел достаточно крови, чтобы не тратить силы на драматический ужас. Она посмотрела на Татьяну, на простыню, на часы, на Дашкевича, уже слишком прямого и слишком бледного, и без всякой почтительности указала ему на дверь.

— За врачом уже послали, Ваше сиятельство. Вода будет через пять минут. Если желаете быть полезным, не стойте у неё над душой столбом.

Он хотел ответить, это было видно по губам, но Татьяна схватила его за рукав прежде, чем он успел превратить комнату в штаб и испортить роды распоряжениями. Схватка снова шла снизу вверх, сильнее, гуще, и слова стали ненужной роскошью, придуманной людьми в более удобных обстоятельствах. Она только сжала ткань его рукава, а когда боль отпустила, не сразу разжала пальцы. Дашкевич сел рядом на край кровати и подставил ей руку, уже не спрашивая, можно ли. В кармане его жилета, надетого в спешке поверх рубашки, лежала крупная жемчужина Устиньи, завернутая в платок; Татьяна видела квадрат ткани под краем лацкана, и это почему-то удержало её лучше, чем вся благоразумная медицина. Он всё-таки носил её. Молчал, ворчал, делал вид, что не верит во всякую донную хтонь, но носил. Мужчины, конечно, отвратительно устроены: пока не положишь им в карман суеверие, они будут называть себя разумными.

Следующие часы распались не на разговоры, а на куски телесной работы, и каждый кусок оставлял в комнате свой след. Вода в тазах остывала быстрее, чем её успевали менять; простыни становились влажными от пота; лавандовая вода в блюдце у изголовья пахла всё слабее, уступая место крови, горячему льну, дыму из печи и свежему дереву южной спальни, где совсем недавно ещё строгали половицы. Окна оставались закрытыми, и это почему-то заметили все: Мария Степановна дважды проверяла задвижки, врач бросил на неё недоумевающий взгляд и благоразумно не спросил, почему старшая женщина дома шепчет под нос что-то о воде. Татьяна не спорила. В промежутках между схватками она лежала на боку или сидела, опираясь на Дашкевича, и вся её прежняя величавая беременная важность постепенно сходила с неё вместе с потом, злостью и последними остатками приличного вида. Осталась женщина, которой больно; женщина, которая злится на боль, на тело, на врачебные руки, на необходимость выживать не красиво, а мокро, грубо, с зажатыми зубами и дрожью в коленях.

— Не уходите, — сказала она один раз, когда Дашкевича попытались отодвинуть к стене, чтобы дать врачу место.

Он не ответил сразу, только подался ближе, так что она снова нашла его руку. Мария Степановна покосилась на это, но ничего не сказала; врач что-то коротко велел горничной, на полу под ногами тихо плеснула вода из переполненного таза, а за окном сад оставался молочно-серым, будто омут за деревьями держал дыхание и слушал. Дашкевич наклонился к Татьяне, убрал мокрую прядь от её виска, и это движение было до странности спокойным рядом с тем, как побелели у него губы.

— Я здесь, — сказал он. — Смотрите на меня, если сможете.

Она посмотрела. Не потому что это помогало боли исчезнуть, таких чудес, к сожалению, природа не предусмотрела, видимо, была занята разработкой особенно мерзкой анатомии. Но в его лице было то, за что можно было зацепиться: страх, сжатый до неподвижности; ярость на собственную бесполезность; любовь, которую он сейчас не смог бы спрятать даже за всеми протоколами Дружины. Временами ему всё же приходилось отходить: врач требовал света, Мария Степановна — чистого места, горничные — доступа к воде. Тогда Татьяна слышала его шаги у стены, короткие, ровные, почти невыносимо сдержанные. Он не метался. Он держался так, что любой посторонний назвал бы его спокойным. Посторонних вообще нельзя подпускать к человеческой боли: они всё время путают камень с выдержкой.

К полудню южная спальня уже не походила на комнату, которую так тщательно готовили к рождению. Стул у окна был завален использованными полотенцами, на полу темнели мокрые следы, на спинке кресла висела измятая шаль, жемчужный мешочек перекочевал из-под подушки в ладонь Марии Степановны, потому что Татьяна во время особенно злой схватки едва не смахнула его на пол. За дверью то и дело слышались приглушённые шаги: прислуга носила воду, топила печь, шепталась и тут же замолкала, стоило кому-нибудь из комнаты поднять голос. Дом Яблочковых, столько лет державший в стенах пропавшую Лизу, свечу Тихона, Устиньину недосказанную правду и мокрую память о смерти, теперь впервые слушал не исчезновение, а рождение. И слушал, надо признать, с тем же старым скрипом половиц и тихим стуком труб, будто не знал, как себя вести при такой дерзкой перемене.

Татьяна устала до такой степени, что злость стала мутной. Между схватками она уже не держала лицо, не отвечала колкостями на каждое слово врача, не следила, как выглядит. Один раз, когда боль особенно долго не отпускала, она рванулась вперёд и вцепилась зубами в рукав Дашкевича, не в кожу даже, а в ткань, словно тело само вспомнило прежнюю привычку кусаться, если нельзя кричать. Он не отнял руку. Только второй ладонью удержал её затылок, не позволяя ей удариться о спинку кровати, и когда схватка прошла, на чёрной ткани остался мокрый, смятый след её рта. Татьяна увидела его и вдруг почти рассмеялась, но смех оборвался дыханием; сил на смешное уже не оставалось, да и смешного было мало, кроме самого факта, что граф Вронский-Дашкевич, человек протоколов, серебра, допросов и железной воли, теперь сидел на краю родильной постели с прокушенным рукавом и жемчугом русалки у сердца.

Ближе к вечеру боль сменила характер. Татьяна это поняла не по словам врача, а по тому, как все в комнате сразу стали двигаться иначе: Мария Степановна переставила таз ближе, горничная побежала за новыми полотенцами, врач коротко вытер руки и наклонился, а Дашкевичу вдруг велели отойти. Он не отошёл. Не сразу. Татьяна сама удержала его пальцы, и в этом хватании уже не было просьбы о нежности, только грубая, последняя необходимость. Её тело делало работу, которую никто не мог сделать вместо неё, и от этой правды в комнате стало тесно. Она зажмурилась, потом открыла глаза, потому что темнота под веками мгновенно становилась водой, омутом, Устиньей, белой лентой в тине. Нет. Не туда. Не в воду. Здесь. В доме. В закрытой спальне. На сухой постели, с рукой Дашкевича в своей и жемчугом со дна, пришитым к её рубашке у сердца маленькой тайной строчкой, как велела мёртвая женщина, которой не дали донести правду до любимого.

— Окна закрыты? — спросила она хрипло, почти не узнавая собственного голоса.

Дашкевич посмотрел сначала на неё, потом на окна, где задвижки стояли плотно, а в щелях темнел воск. Он понял, о чём она спрашивает, без объяснений. В такие минуты объяснения вообще были бы оскорблением для всех участников, включая воду.

— Закрыты, — сказал он. — Ни одна створка не двигается.

Она кивнула, но уже не ему, а себе, дому, Устинье, всей этой ночной донной логике, которая вдруг стала частью родов так же естественно, как горячая вода и полотенца. Следующая волна боли отняла у неё возможность думать. Она упёрлась пятками, выгнулась, сжала руку Дашкевича так, что у живого человека кости бы хрустнули, и впервые за день закричала не резко, не испуганно, а низко, глубоко, с той телесной силой, от которой Мария Степановна перекрестилась уже без всякого стыда перед врачом. Дашкевич побледнел так, что лицо стало почти восковым, но руку не убрал. Его пальцы другой руки легли на платок в кармане, где лежала крупная жемчужина, и сжались вокруг неё через ткань. Молчать, велела Устинья. Пусть держит и молчит. Он держал. Почти.

— Ещё, Татьяна Алексеевна, — сказал врач. — Сейчас.

Дашкевич наклонился ниже, не мешая врачу, но оставаясь в её поле зрения. На лбу у него выступил пот, хотя в комнате уже было душно для всех, кроме, кажется, самой смерти, которой сегодня не оставили открытого окна. Он не говорил лишнего. Только держал её руку, и в его взгляде было столько обнажённого ужаса, что Татьяна вдруг разозлилась даже сквозь боль. Не на него. На саму возможность, что мир посмеет взять у них это, после всего. Устинья не дошла до дома. Лиза не вернулась. Ирина умерла родами. Сестра Дашкевича умерла родами. Слишком много женщин закончили там, где начиналась новая жизнь. Татьяна вцепилась в эту мысль не как в память, а как в приказ: не будет.

Она тужилась, пока комната не стала белой от боли и света, пока голос Марии Степановны не превратился в резкую нитку у самого уха, пока рука Дашкевича не сделалась единственной твёрдой вещью в мире. Потом что-то внутри неё сдвинулось окончательно, боль разорвалась, превратилась в жар, давление, мокрый ужас, и в следующий миг спальню пронзил тонкий, сердитый, живой крик. Не сразу громкий, не красивый, но настоящий. Такой маленький звук, а весь дом словно перестал скрипеть, дышать и думать. На секунду замерли все: врач, Мария Степановна, горничная у таза, Дашкевич, сама Татьяна, обессиленная, мокрая, с прилипшими к вискам волосами и рукой, всё ещё впившейся в его пальцы.

— Девочка, — сказал врач.

Мария Степановна тут же что-то сделала с полотенцами, с узлом пуповины, с водой; всё вокруг снова пришло в движение, но уже иначе, как после удара колокола. Татьяна не сразу поняла слово. Девочка. Оно дошло медленно, через усталость, через жар, через пустоту в животе, которая сразу стала почти страшной после месяцев тяжести. Дашкевич рядом не двигался. Она повернула к нему голову и увидела, что он смотрит не на врача, не на ребёнка даже, а на неё, словно сначала проверял, осталась ли она здесь. Живая. Дышит. Смотрит на него. Только когда она моргнула и попыталась, совершенно безуспешно, усмехнуться, он выдохнул так, будто всё это время держал в груди не воздух, а весь дом.

Ребёнка завернули в чистую тёплую пелёнку и положили Татьяне на грудь. Девочка была красная, сморщенная, сердитая до неприличия, с мокрыми тёмными волосами и крошечным ртом, который открывался в возмущённом крике, как будто её вытащили не в мир, а на плохо организованное заседание. Татьяна посмотрела на неё и вдруг совсем не заплакала так, как, наверное, полагалось бы. Только провела пальцем по влажной височной прядке, потом по щеке, такой тонкой и горячей, что страшно было касаться. Вот она. Не символ, не надежда, не примета, не победа над омутом. Просто дочь. Живая, недовольная, маленькая, страшно настоящая.

Дашкевич опустился рядом на край кровати. Никто уже не пытался его выгнать; возможно, у всех просто кончились силы спорить с человеком, который за эти часы постарел внутренне лет на сто и всё равно ухитрился не разнести дом. Он осторожно коснулся края пелёнки двумя пальцами, не решаясь сразу дотронуться до самой девочки. В кармане его жилета всё ещё лежала жемчужина, и Татьяна видела, как его другая рука на секунду снова легла туда, проверяя, на месте ли донный оберег. Она хотела сказать что-нибудь язвительное, но голос не слушался; вместо этого она чуть сдвинула пелёнку, открывая ему маленькую сжатую ручку.

— Ирина, — сказала она наконец, едва слышно.

Дашкевич наклонился ниже. Его лицо было почти неприлично открытым: усталость, страх, нежность, неверие, всё сразу, без той привычной сухой перегородки, которую он ставил между собой и миром. Он коснулся губами сначала Татьяниных пальцев, всё ещё мокрых и слабых, потом края пелёнки у крошечной руки. Не торжественно. Не красиво. Почти неловко, как человек, который не знает, имеет ли право прикасаться к чуду, пока оно так хмуро орёт ему в лицо.

— Ирина, — повторил он.

За окнами, плотно закрытыми, уже темнел вечер. Вода не вошла в дом. Омут остался за садом, за яблонями, за мокрой землёй. В южной спальне Яблочковых пахло кровью, горячим льном, дымом, молоком и речным жемчугом, спрятанным в швах и карманах. Дом, который помнил исчезновение Лизы и смерть Устиньи, теперь держал в своих новых стенах первый хриплый крик Ирины Дмитриевны, и если где-то под старой ивой вода этой ночью шевельнулась, то до закрытых окон она уже не дошла.

баюн разрывает свою добычу

Кот опустил морду к разорванному боку, ткнулся носом в мокрую ткань, раздражённо фыркнул и вцепился ниже, где ткань уже разошлась от первого удара. Зубы вошли в тёплое место под рёбрами, в мягкую податливую часть тела. Ткань мешала. Кот мотнул головой, прихватил ткань вместе с кожей, и всё это пошло одним грязным лоскутом: шерстяная нитка, рубаха, кожа, жёлтая прослойка жира, красные волокна, ещё живые, ещё сжимающиеся под давлением лапы. Митя дёрнулся всем корпусом, пятка выскребла в мху мокрую борозду, рот открылся, но не выпустил наружу ни одного звука.

Кот упёрся передними лапами ему в живот и потянул назад всем хребтом. Мясо не оторвалось сразу. Оно держалось белыми плёнками, тонкими и крепкими, тянулось за пастью, блестело. Одна перемычка лопнула с влажным щелчком, за ней другая, и кусок наконец отстал - неровный, с бахромой рубахи по краю. Кот откинул голову, пережал добычу клыками, и мясо на секунду повисло у него из пасти тяжёлой красной складкой, как обрезок сырой говядины на рынке. Митя под ним ещё бил пяткой по земле, ещё держал глаза открытыми, а его бок уже лежал в пасти зверя.

Кот мял. Челюсти сходились боком, клыки проваливались в плоть, потом скользили, находили жилу, тянули её наружу. Красная масса хлюпала, выпуская кровь на снег, и от каждого движения по ране на боку мальчика проходила новая дрожь. Кот проглотил не весь кусок - часть выплюнул обратно, потому что вместе с мясом в пасть попала пуговица и грубая нитка жилета. Пуговица щёлкнула о камень у лица Мити. Он повернул к ней глаза. Круглая костяная пуговица лежала в мху, обмазанная кровью и жиром. Кот тем временем уже снова наклонился к ране.

Теперь он работал ближе к ребру. Лапа легла на грудь, продавила ткань, когти вошли неглубоко, только чтобы удержать тело. Кот подцепил зубами край разорванной плоти и потянул вдоль кости. Там мясо сопротивлялось иначе: отходило полосами, длинными, волокнистыми, как варёное мясо, которое снимают с ребра, только здесь оно было горячим, скользким, с живой кровью. Кость под зубами дала сухой скрежет. Кот остановился, сменил угол, вцепился глубже и дёрнул снова. Ребро показалось белым в узкой щели раны; по нему сразу пробежала кровь, закрыла белизну, и кот слизнул её вместе с мелкими клочьями ткани.

Запах сделался густым и кухонным: железо крови, мокрая шерсть, кислый пот, раздавленная трава, тёплый жир, который размазывался по кошачьей морде и по краям разорванной рубахи. Митя всё ещё был здесь, в этом теле, но кот ни разу не посмотрел ему в лицо. Он ел бок, потом плечо, потом снова бок, выбирая, где легче зацепиться. Личность человека оставалась где-то выше, в открытом рту, в глазах, в пальцах, которые скребли землю. Зверю нужна была нижняя, часть — мясо, сухожилие, жир, кость.

Когда кот добрался до плеча, ткань снова помешала. Кот раздражённо заурчал, вцепился у проймы и рванул. Рука Мити дёрнулась в сторону, сустав вывело грубо, плечо хрустнуло. Кот не стал отрывать руку целиком - ему было не нужно. Он только раскрыл место у ключицы, где под кожей пошла тёплая кровь, и выел мягкое вокруг, оставляя сухожилие натянутым белым шнуром. Кот зажал его клыками, потянул, отпустил, снова поймал и наконец перекусил. Рука упала в мох уже не как рука, а как привязанная плохо вещь, с пальцами, которые ещё два раза согнулись и раскрылись.

Вот это было хуже боли. Тело продолжало выдавать мелкие человеческие остатки: пальцы искали нож, губы пытались сложить имя, пятка цеплялась за землю, будто можно было отползти из собственной разорванной середины. Но Баюн ел его поперёк этих попыток, как едят тушу, которая иногда ещё дёргается после разделки. Митрофан Петрович больше не был человеком для того, кто склонился над ним; он стал тёплой работой зубов, мешающей одеждой, неудобной костью, удачным местом под ребром, сладковатым жиром у края раны. Кот оторвал новый кусок, поднял морду, и кровь брызнула ему на усы, на лоб, на мох у фонаря. Одна капля попала на стекло и зашипела, оставив тёмное пятно.

Только потом Баюн перестал есть как голодный зверь. Он поднял голову и долго держал её неподвижно, с лоскутом мяса в зубах, пока тело под ним всё ещё мелко работало ногой. Старый детский голос, которым он вывел Митрофана Петровича из дома, больше не звучал. Кот проглотил кусок, провёл шершавым языком по клыку и переставил лапу выше, на грудь. Теперь он больше не рвал наугад. Морда пошла к горлу, к месту под челюстью, где кожа оставалась целой, странно чистой рядом с раскрытым боком. Человек успел закрыть шею ладонью. Баюн положил лапу ему на запястье и продавил вниз; кость не выдержала, ладонь съехала, оставив горло открытым.

Здесь он кусал иначе. Не тянул широкий кусок, не мотал головой, не жевал вместе с тканью. Зубы вошли под челюсть точно, с плотным мокрым звуком, и на этот раз Митрофан Петрович всё-таки сумел бы закричать, если бы крик ещё принадлежал ему. Рот раскрылся, язык ударился о нижние зубы, из глотки вышел пузырящийся хрип. Баюн потянул вверх и к себе. В горле что-то отстало не сразу: сначала хрящ дал внутренний сухой треск, потом влажно разошлись мягкие ткани, и между пастью кота и раскрытой шеей протянулась розово-красная перемычка. Она дрожала, скользила, тянулась, как последняя жила в плохо отрезанном куске мяса. Кот сжал челюсти. Перемычка оборвалась, и тело под ним наконец перестало искать нож.

Баюн отступил на полшага и сел рядом, перемалывая добычу уже без спешки. Мясо в его пасти больше не было просто мясом: оно мешало ему дышать, заставляло сглатывать, дёргать горлом, подбирать положение языка. Первый звук вышел мокрым, испорченным, почти кошачьим. Второй уже напоминал человеческое слово. На третий раз из окровавленной пасти, с мясной хрипотцой на согласных, вышел голос Митрофана Петровича:

— Не будите…

Кот замер, прислушиваясь к новой связке внутри себя, потом повторил ровнее:

— Не будите барина. Я сам схожу.

кар-гуш ест свою жертву

Фёдор упал не сразу. Сначала он ещё стоял на коленях, обеими руками вцепившись в древко фонаря, будто фонарь мог удержать его на земле среди живых и целых. Стекло звякнуло о корень, огонь внутри перекосился, выхватил из темноты нижние ветви сосны, грязный снег, собственный сапог с развязанной тесёмкой и чёрную лапу, уже стоявшую у него на груди. Кар-галуш навалился тяжестью, какой не могло быть у простой птицы: когти вошли под сукно, один зацепил ключицу и продавил кожу до кости, другой распорол плечо, заставив руку раскрыться. Фёдор попытался ударить его кулаком в горло, но попал в мокрые перья; пальцы ушли между ними, как в грязную щётку, вымазались тёплым птичьим жиром, помётом и чужой кровью. Птица не отпрянула. Только переступила выше, ближе к лицу, и склонила голову так низко, что Фёдор увидел на клюве старую красную корку, прилипший волос и тонкую белую жилку мяса, застрявшую у самого края.

Первый удар пришёлся в рот. Не в глаз, не в горло, а именно в рот, будто птица проверяла, чем человек отвечает миру. Клюв рассёк верхнюю губу, ударился о зубы, один зуб хрустнул и ушёл внутрь; Фёдор захлебнулся не криком, а кровью, которая сразу наполнила рот солёной горячей кашей. Он выплюнул обломок, вместе с ним вылетел тёмный сгусток, и Кар-галуш дёрнул головой следом, ухватил мясистый край губы, потянул в сторону. Кожа не оторвалась сразу. Она вытянулась, побелела по краю, потом лопнула мокро, с тонким звуком рвущейся тряпки. Птица запрокинула голову и проглотила кусок так быстро, что Фёдор ещё успел увидеть собственную кровь на её горле. После этого клюв вернулся к лицу уже увереннее, ткнулся в щёку под скулой, пробил мягкое место и начал вынимать оттуда плоть короткими, жадными рывками, не отрывая взгляда от его открытого глаза.

— Не-ет… — выдавил Фёдор, и слово вышло криво: губы уже не сходились, кровь стекала по подбородку на ворот, язык толкался в разбитых зубах, пытаясь нащупать прежнюю форму рта.

Кар-галуш услышал движение языка. Голова его дёрнулась, клюв вошёл сбоку, разжал челюсть, ударил по нижним зубам и поймал язык у самого корня. Фёдор вскинул обе руки, пальцы сомкнулись на клюве, ногти заскребли по роговой поверхности, но птица только провернула голову. Язык натянулся, толстый, скользкий, живой, с фиолетовыми прожилками у основания; из горла вырвался звук, уже не похожий на человеческое слово. Клюв сжал сильнее. Ткань не выдержала одним куском: сперва разошлась по краю, потом рванулась глубже, и язык выскользнул наружу, ещё соединённый с мясом тонкой тёмной перемычкой. Кар-галуш наступил лапой Фёдору на нижнюю челюсть, прижал её к снегу и дёрнул вверх. Перемычка лопнула. Птица отступила на шаг, держа во рту человеческий язык, и проглотила его с коротким движением горла, будто это была жирная личинка под корой.

После этого Фёдор уже не мог кричать как человек. Он хрипел открытым ртом, из которого текла кровь, слюна и пузырящаяся мокрота; нижняя губа болталась рваным лоскутом, щёка провалилась, обнажив зубы сбоку. Он ещё видел. Одним глазом хорошо, другим сквозь кровь и ресницы. И именно это зрение Кар-галуш забрал следующим. Клюв ударил по верхнему веку, рассёк его до надбровья, потом ткнулся ниже, в мягкую влажную выпуклость. Глазное яблоко не выскочило красиво и целиком, как в балаганной страшилке; оно смялось под ударом, мутная жидкость брызнула на скулу, чёрный зрачок ушёл в сторону, а белок разорвался серым мокрым лоскутом. Фёдор закрыл лицо ладонью, но птица просунула клюв между пальцами, раздвинула их, как прутья плохой клетки, и снова ударила в орбиту. На этот раз она ухватила остаток глаза вместе с рваным веком и потянула. Из глазницы вытянулось что-то скользкое, жилистое, тянущееся обратно в голову. Кар-галуш дёрнул резче. Внутри лица хрустнуло не костью, а чем-то тонким, влажным, и глаз ушёл в клюв.

Фёдор бился уже вслепую на одну сторону, пяткой выбивая снег до земли, локтем царапая корень. Второй глаз ещё ловил свет фонаря, рваную черноту крыльев, белое брюхо птицы, испачканное кровью и сукном. Кар-галуш не спешил к нему сразу. Он опустил голову к разорванной щеке и начал есть лицо сбоку: клюв входил под кожу, поднимал её вместе с жёлтым жиром, отрывал полосами от скулы к уху. С каждым рывком зубы открывались всё дальше, уже не в оскале, а в простой мясной работе: лицо расходилось, как туша, с которой снимают шкуру. Птица проглатывала куски без разбора — кожу, жир, кровь, волокна мышц, край уха. Ухо она оторвала не сразу; сначала клюв несколько раз скользнул по хрящу, потом ухватил мочку, потянул вниз, и вся ушная раковина отслоилась с мокрым треском. Кар-галуш отбросил её, наступил когтем, потом всё-таки подобрал и проглотил.

Когда птица добралась до второго глаза, Фёдор успел увидеть только её зрачок. Маленький, чёрный, без злости и без торжества. Клюв пошёл снизу, под нижнее веко, как нож под край пирога. Свет фонаря распался, сжался, превратился в жёлтую дрожащую полоску, потом в грязное пятно. Второй глаз лопнул тише первого. Не было красивого последнего видения, не было молитвы, не было человеческой развязки, которую так любят сочинять люди, чтобы смерть выглядела воспитаннее. Было мокрое давление в черепе, пустота спереди и клюв, который продолжал работать там, где только что был мир.

Слепого Кар-галуш начал есть ниже. Лапа съехала с груди на живот, когти вцепились в ремень, дёрнули, распороли ткань. Клюв несколько раз ударил в место под рёбрами, где кожа тоньше и теплее; сперва не получалось, сукно мешало, рубаха наматывалась на край клюва, и птица раздражённо тряхнула головой, вырывая ткань вместе с кожей. Потом живот открылся. Не сразу огромной раной, а узкой тёплой прорехой, из которой полез пар, запах кислого нутра и жёлтый блеск жира. Фёдор выгнулся, без языка издавая мокрый, захлёбывающийся вой; руки его ударили птицу по спине, но в ударах уже не было силы, только судорога. Кар-галуш сунул клюв глубже, подцепил мягкое под рёбрами и вытащил первый настоящий кусок человечины — тёмно-красный, тяжёлый, скользкий, ещё связанный внутри тонкими плёнками. Он не оторвал его сразу, потянул, упёрся лапой в пах, дёрнул снова, и ткань сдалась. Птица подняла голову. Кусок печени или селезёнки повис у неё из клюва, капая на снег густой тёплой кровью. Она проглотила его частями, давясь, с коротким сипом, и тут же полезла обратно в живот.

Кишка вышла наружу петлёй, серо-розовая, блестящая, нелепо живая на снегу. Фёдор попытался прижать её рукой, как будто можно было собрать себя обратно ладонью, но пальцы легли прямо на скользкую петлю и соскользнули. Кар-галуш перехватил эту кишку клювом и потянул, не резко, а протяжно, как вытягивают мокрую верёвку из ведра. В животе у Фёдора что-то сместилось, он дёрнулся всем телом, сапоги застучали по корням, из разорванного рта пошла пена с кровью. Птица отступила, таща за собой внутренности; петля кишки ложилась на снег, пачкалась хвоей, цеплялась за пуговицу сюртука. Потом Кар-галуш наступил на неё лапой, откусил кусок и проглотил. Не выбирал. Не мучил. Просто ел.

Фонарь всё ещё горел. Рядом лежал хлеб, выпавший из кармана, и завёрнутый в тряпицу кусок солонины. Кар-галуш ни разу не склонился к ним. Он клевал человека. Вырывал мягкое с внутренней стороны бедра, где кровь шла горячее; рвал кожу у подмышки, добираясь до плотного тёмного мяса; бил клювом между рёбрами, пока одно ребро не треснуло и не отдало внутрь тупым сухим звуком. Фёдор уже не защищался. Пальцы только загребали снег, сжимали грязь, отпускали, снова сжимали. В какой-то момент птица подняла голову, прислушалась к этому движению, потом наклонилась и откусила два пальца на правой руке — не из злобы, а потому что они шевелились у самого клюва. Кости хрустнули тонко, как куриные. Кар-галуш проглотил пальцы вместе с грязью под ногтями.

Когда тело наконец перестало дёргаться, птица ещё долго не уходила. Она переступала по раскрытому животу, выбирала тёплое, запускала клюв под рёбра, вытаскивала волокнистые куски и мотала головой, чтобы отделить их от плёнок. На снегу вокруг лежали не “останки”, не “жертва”, не удобное слово для отчёта, а раскрытый человек: лицо без глаз, рот без языка, живот с вываленными петлями кишок, грудь, по которой перья размазали кровь и птичий помёт. Хлеб рядом размок от пара и крови. Солонина в тряпице осталась целой. Кар-галуш постоял над ней, повернул голову, потом снова сунул клюв под рёбра. Человечина была свежее.

сцена: хозяин леса убивает свою жертву

Фёдор услышал смех уже за последними избами, там, где огороды сходили на нет и начинался старый бор: не разом, не громко, а короткими перебежками между соснами, точно кто-то сдерживался, давился рукавом и всё равно не мог удержаться. На стройке к этому часу стихли пилы, угли в железной бочке у барака просели красной трухой, а над сложенными шпалами тянуло смолой, конским потом и кислым рабочим дымом. Фёдор шёл к складу за потерянной скобой, сунув за пазуху краюху хлеба и обвязав шею старым шарфом; фонарь бился о бедро, керосин в нём плескался, и от каждого шага стекло звякало о железную дужку. Смех повторился уже дальше, у бора. Детский. Сразу несколько голосов, тонких, захлёбывающихся, спрятанных за деревьями так неуклюже, как прячутся мальчишки, уверенные, что взрослый их не видит только потому, что они сами зажмурились.

— Эй, шантрапа, — крикнул Фёдор, подняв фонарь выше и останавливаясь у края вырубки. — Домой марш. Нашли место беситься.

Смех сдвинулся левее. За сосной хрустнула ветка, потом мелькнуло что-то светлое у земли: то ли край рубахи, то ли береста на корне. Фёдор сплюнул, поправил шарф и полез через канаву, ворча уже не столько на детей, сколько на собственные сапоги, которые вязли в раскисшей земле у насыпи. Бор принимал его без ветра: ветки не качались, хвоя висела неподвижно, снег под деревьями лежал грязными островками, подтаявшими снизу, и только смех всё перескакивал дальше, заманивая не песней, не зовом, а самой обыкновенной мальчишеской пакостью. Фёдор поставил фонарь на пень, чтобы перелезть через поваленный ствол, и пальцы его на секунду задержались на коре: она была тёплой. Не весенне-тёплой, не от солнца, которого здесь почти не бывало, а живой, влажной, как кожа под шерстью.

— Вылезайте, кому сказал, — рявкнул он уже жёстче, хотя голос сам ушёл ниже. — За уши выволоку, вашим матерям сдам. Будете у меня потом играть.

Ответом стал новый смех, совсем близко, за спиной. Фёдор резко обернулся и задел боком нижнюю ветку. Она скользнула под полой тулупа, прошла по рёбрам сухими кончиками, и из него вырвался смешок — короткий, злой, неожиданный. Он тут же ударил себя ладонью по боку, сорвал ветку и швырнул на снег. Ветка упала у сапога, но не осталась лежать: её тонкий конец чуть согнулся, втянулся под хвою, как червяк в землю. Фёдор уставился на это место, потом поднял фонарь, но жёлтое пятно света выхватило только мокрый снег, раздавленную шишку и собственный след, уже наполовину заполненный тёмной водой.

Смех пошёл вокруг него кругом. Не хороводом даже, а перебежками: справа, за спиной, у пня, ближе к оврагу, снова справа. Фёдор сделал несколько шагов, держа фонарь перед собой, и увидел у старой сосны детскую рукавицу. Она висела на сучке, набитая хвоей, пальцами вниз, как маленькая дохлая птица. Он снял её двумя пальцами, понюхал машинально и скривился: от шерсти пахло не ребёнком, не дымом и не снегом, а сырой берлогой. В этот миг что-то тонкое коснулось его шеи сзади, прямо под шарфом, и пробежало по коже к уху. Он дёрнулся, втянул голову в плечи, но второй палец уже нашёл место под мышкой, быстро, уверенно, без всякой детской неуклюжести.

Смех вылетел из него громче. Фёдор выругался, но ругань развалилась на середине, потому что чужие пальцы задвигались сразу с двух сторон: под рёбрами, у пояса, в мягкой складке над животом. Он попытался прижать локти, но пальцы протискивались под ними, сухие на концах, тёплые у основания, с мелкими когтями, которые не резали, а цепляли кожу сквозь рубаху. Фёдор отступил, споткнулся о корень и сел в снег; фонарь качнулся, свет метнулся вверх по стволам, и на секунду над ним обозначилось огромное тёмное туловище, заросшее свалявшейся шерстью, из которой торчали сосновые иглы, красные нитки и засохшие комья земли. Лицо не успело сложиться в лицо: только низко посаженная морда, влажная чёрная пасть и глаза, слишком маленькие для такой туши.

— Пошёл прочь! — Фёдор ударил ногой, попал во что-то плотное, мохнатое, и снова захохотал, когда пальцы поднырнули под тулуп уже к голой коже.

Хозяин леса не отступил. Он навалился медленно, тяжело, без рывка, как валится на человека целый ствол, только ствол при этом дышит в затылок. Одна лапа прижала Фёдору плечо к снегу, другая сорвала ремень с живота вместе с пуговицей; длинные пальцы скользнули под рубаху и начали перебирать рёбра — не хаотично, а с неприятной точностью, находя каждую щель между костями. Фёдор смеялся уже не вспышками. Смех пошёл длинной рваной струёй, изнутри, от живота к горлу, ломая дыхание на куски. Он пытался вдохнуть, но грудь тут же выбрасывала воздух обратно. Он пытался сжать зубы, но губы сами расходились, рот раскрывался, слюна летела на шарф, на снег, на шерсть чужой лапы.

— Хва... хватит... — выдавил он и тут же захлебнулся новым приступом.

Где-то сбоку опять засмеялись дети. Теперь уже ближе, под корнями. Тонко, с придыханием, как смеются, когда сами устали, но всё ещё ждут, что взрослый сейчас обернётся и поймает. Фёдор дёрнулся на этот звук, хотел повернуть голову, но хозяин леса прижал его подбородок к снегу одним пальцем, а другой рукой забрался выше, к подмышке. Там щекотка стала хуже боли. Мышцы сами подались назад, тело выгнулось, пятки забили по земле, сапог слетел с одной ноги и остался у корня, смешной, пустой, с торчащей мокрой портянкой. Фёдор уже не ругался. Из него выходил один смех, сиплый, мокрый, неприличный для такой темноты, для такого леса, для такой тяжести на груди.

— Ну чего ты, — сказал хозяин леса у самого уха.

Голос был не рыком. В нём не было ни злобы, ни торжества. Так взрослый говорит ребёнку, которого слишком долго держит за бока, не замечая, что тот уже красный, мокрый от слёз и не может сказать “хватит”. От этой ласковой тупости Фёдор забился сильнее. Он вцепился в шерсть на чужом предплечье, вырвал клок вместе с грязью и тут же получил быстрые касания под нижние рёбра. Смех взорвался в нём так резко, что перед глазами пошли чёрные мушки. Живот свело судорогой. В горле запузырилось. Он начал кашлять и смеяться одновременно, выплёвывая слюну, хвою и кислую горечь из желудка. Хозяин леса чуть отодвинул морду, дал ему перевалиться на бок, и Фёдор на миг оказался щекой к снегу, ртом к раздавленной шишке с красной ниткой. Нитка была мокрой, прилипла к чешуйкам; он смотрел в неё одним открытым глазом, пока пальцы продолжали работать у него под рубахой.

Потом игра переменилась. Не сразу. Сначала хозяин леса всё ещё щекотал, всё ещё перебирал рёбра, живот, шею, внутреннюю сторону бедра, заставляя Фёдора корчиться и смеяться до хрипа. Потом тёплая пасть опустилась к его плечу. Фёдор почувствовал запах: падаль, прелая хвоя, сырое мясо, старый звериный рот. Зубы легли поверх тулупа, сжали ткань, потянули. Он попытался отползти, но от нового движения пальцев под мышкой опять засмеялся, и в этот смех вошёл первый укус. Ткань лопнула, кожа под ней разошлась, и хозяин леса оторвал от плеча не большой кусок, но достаточно, чтобы Фёдор почувствовал, как горячее потекло под спину и сразу стало холодеть на снегу.

Он смеялся.

Звук стал страшнее именно тогда, когда в нём появилась боль. Не крик вместо смеха, не чистый вопль, а смех с рваной мясной подкладкой, где каждый выдох цеплял разорванное плечо и возвращался в горло мокрым хрипом. Фёдор ударил хозяина леса по морде, попал в зубы, ободрал пальцы, но лапа тут же поймала его запястье и прижала к земле. Пальцы другой руки нашли живот, быстро забегали по коже, и рот Фёдора снова раскрылся сам, предательски широко, пока зверь жевал у него над плечом. Хозяин леса мотнул головой, проглотил первый кусок и опустился ниже, к боку, туда, где рубаха задралась от борьбы и открывала мягкое место под рёбрами.

— Не... не... — Фёдор пытался сказать это уже без голоса, одними губами, потому что смех забирал каждый вдох раньше, чем он успевал стать словом.

Зубы вошли в бок. Не как нож, а грубее, тупее: сперва давление, потом скольжение, потом мокрый рывок, от которого тело Фёдора выгнулось дугой. Он засмеялся так высоко, что смех сорвался в визг. Хозяин леса держал его и ел, а длинные пальцы всё не прекращали. Они щекотали под рёбрами рядом с раной, и от этого боль распадалась на невозможные куски: тело дёргалось от щекотки, рвалось от зубов, пыталось закрыться, но каждое защитное движение открывало новое место. Фёдор прижимал локоть к боку — пальцы забирались в подмышку. Он сводил колени — когти щекотали внутреннюю сторону бедра. Он пытался повернуться на живот — пасть находила спину у лопатки и сдирала кожу вместе с сукном.

Снег под ним стал мокрым и тёмным. Фонарь лежал в стороне, светил снизу, и из-за этого всё выглядело не ночным, а подвальным: шерсть хозяина леса отливала бурым, пар от разорванного тела поднимался между ними, красные нитки в его шерсти набухли от крови и прилипли к сосновым иглам. Фёдор мочился под себя и уже не мог отделить это тепло от крови. Живот сводило всё чаще. Смех шёл короткими толчками, потом длинной судорогой, потом снова толчками. Хозяин леса вдруг отнял пальцы от рёбер, и на одну секунду Фёдор вдохнул по-настоящему — резко, хрипло, с таким жадным звуком, что сам же захлебнулся. В ту же секунду зверь сунул морду к его открытому боку и начал рвать глубже.

Кожа отрывалась полосами. Под ней блестел жёлтый жир, тёмное мясо, плёнки, которые тянулись за зубами и лопались с тонким влажным щелчком. Хозяин леса ел не торопясь, но и не медлил, как голодное животное, которому давно знакома эта работа. Он прижимал Фёдора лапой, откусывал, жевал крупно, давясь только тогда, когда вместе с мясом попадала ткань рубахи. Тогда он выплёвывал тряпку рядом с лицом Фёдора и снова брался за тело. Фёдор видел это сбоку, сквозь слёзы и снег на ресницах: куски собственной рубахи, свои волосы на чужой губе, кровь на кривых зубах. Потом пальцы вернулись к его шее, мягко, почти ласково, и снова начали щекотать под подбородком.

Смех пошёл уже не из груди. Грудь не справлялась. Он выходил из горла мелкими сиплыми толчками, с пузырями крови у губ. Рот растягивался сам, нижняя челюсть дрожала, зубы стучали друг о друга. Хозяин леса поднял голову от его бока, посмотрел на это раскрытое, смеющееся, залитое слюной лицо и ткнул длинным пальцем в живот, чуть ниже пупка. Фёдор дёрнулся, зашёлся новым приступом, и зверь тут же наклонился к открытому месту под рёбрами, где плоть ещё была горячей. Он откусил снова. Смех не прекратился. Наоборот, он стал тоньше, страшнее, почти детским, пока зубы уходили в живое мясо.

Где-то рядом детские голоса подхватили его. Не громко. Не хором. Один смешок у корня, второй за сосной, третий сверху, среди веток. Фёдор не мог понять, слышит ли чужих детей или собственный смех уже отскакивает от стволов и возвращается к нему другим голосом. Он попытался закрыть уши ладонями, но одна рука не слушалась, а второй хозяин леса играл, перебирая пальцы от запястья к локтю, находя смешные места даже там, где кожа была содрана о кору. Фёдор смеялся и тряс головой в снегу. На губах у него была земля. В зубах застряла хвоя. В боку открывалась широкая рваная яма, из которой шёл пар.

Потом зверь добрался до живота. Не одним ударом: он сначала разодрал ремень, вытянул рубаху из штанов, обнюхал кожу, ткнулся мордой в мягкое место и прижал Фёдора сильнее, потому что тот забился от прикосновения. Пальцы хозяина леса щекотали у самого паха, и тело Фёдора опять ответило предательским, жалким хохотом. В этот хохот вошли зубы. Живот раскрылся не красиво, не как в лубочной страшилке, а рвано и грязно: кожа потянулась, жир блеснул, потом поддалась мышца, и изнутри ударил кислый тёплый запах, от которого сам Фёдор дёрнул головой в сторону. Его вырвало кровью и желчью, но смех продолжал рваться сквозь рвоту. Хозяин леса отступил только на миг, дал грязной струе уйти в снег, потом сунул морду обратно и вытащил из раны первый мягкий кусок.

Фёдор уже не видел толком, что именно зверь держит в пасти. Тёмное, блестящее, волокнистое, связанное с ним изнутри тонкими плёнками. Хозяин леса потянул, упёрся лапой ему в бедро, и внутри всё сместилось так, что смех оборвался коротким беззвучным открытием рта. Потом пальцы на шее снова задвигались, и звук вернулся: сиплый, мокрый, сдавленный, невозможный. Фёдор смеялся, пока из него тянули человечину. Смеялся, когда зверь жевал у него над животом. Смеялся, когда тёплая петля кишки выскользнула на снег и легла рядом с его рукой, а он машинально попытался втолкнуть её обратно, но пальцы соскользнули по гладкой живой поверхности.

— Смешно же, — повторил хозяин леса почти у самого его лица, с набитой пастью, так что слова вышли мокро и невнятно.

Фёдор попытался ответить. Из горла пошёл свист, потом мелкая дрожь, потом опять смех. Не человеческий уже, не взрослый, не его. Тело смеялось само, как оставленная заведённая игрушка, пока хозяин леса ел. Зверь перегрызал кишку, отрывал мягкое с живота, запускал пальцы под рёбра не только чтобы щекотать, но уже и чтобы достать удобнее. Иногда он путал эти движения: щекотал рану изнутри, и тогда Фёдор выгибался так резко, что спина стучала о корень, а из раскрытого живота выплёскивалась новая горячая грязь. Он смеялся без языка смеха, без воздуха для смеха, одними спазмами, лицом, горлом, животом, которого уже почти не было.

Смерть пришла не сразу и не торжественно. Сначала пропали сильные движения. Ноги перестали бить по снегу, только пятка иногда дёргалась, задевая пустой сапог. Потом руки перестали искать хозяина леса и начали просто скрести землю рядом с телом, собирая под ногтями мокрую хвою. Потом смех стал тише, но от этого хуже: мелкий, сухой, с пузырями у губ, он всё ещё выскакивал из Фёдора после каждого движения длинных пальцев. Хозяин леса, занятый животом, не сразу заметил, что добыча почти не отвечает. Он ещё раз провёл когтями по рёбрам. Тело дрогнуло. Рот Фёдора растянулся, из него вышел последний обломок смешка, похожий на кашель старой печной заслонки.

Хозяин леса перестал жевать. Поднял морду, прислушался. Потом ткнул Фёдора пальцем под мышку, почти осторожно. Тело не засмеялось. Только из живота вытекла ещё одна тёмная волна, пропитала снег у красной нитки. Зверь подождал, наклонив голову, и, потеряв интерес к игре, вернулся к еде. Теперь он уже не щекотал. Просто держал лапой раскрытую грудь и вытаскивал из-под рёбер тёплые куски, жуя медленно, с тяжёлым влажным звуком.

Когда фонарь наконец погас, лес не сделался тише. Где-то под корнями, совсем негромко, снова хихикнул ребёнок. На снегу осталась шишка с красной ниткой, втоптанная щекой Фёдора в кровь и землю; рядом лежал его пустой сапог, краюха хлеба из-за пазухи и разорванная рукавица, набитая хвоей так плотно, будто маленькая ладонь всё ещё пыталась кого-то удержать.

сцена: волколак съедает свою жертву

Фёдор сначала решил, что мальчишки опять гоняют Сеньку или кого другого, кому не повезло родиться не там, не от той бабы и не под тем именем. Смех ходил по краю старого бора перебежками: тонкий у поваленной сосны, глухой у канавы, потом сразу за спиной, хотя за спиной была только дорога к складу и чёрная куча шпал. Он поднял фонарь, и жёлтый свет с трудом достал до первых стволов. На снегу у корней темнели маленькие следы, много, кругом; будто дети долго топтались вокруг сосны, наступая друг другу на пятки, а потом разом провалились под землю.

— Эй, — крикнул он, но голос не пошёл далеко. Сосны взяли его, подержали между стволами и вернули обратно уже тише. — Домой. Кому сказал.

За деревом мелькнуло серое. Фёдор сделал шаг, уверенный, что сейчас увидит овчину, брошенную на сучок, или собаку из рабочих бараков. Но серое сдвинулось ниже, мягко, живо, и исчезло там, где между стволами не было места для крупного зверя. Фёдор остановился. На ветке висела детская рукавица, набитая хвоей; большой палец торчал в сторону, как будто показывал не туда, куда надо идти. Под рукавицей лежал клок шерсти, перевязанный красной ниткой.

— Нашли забаву, щенки, — сказал Фёдор уже без прежней громкости.

Смех оборвался. И сразу стало слышно другое: не рычание, не вой, а низкое дыхание у земли, справа от него. Фёдор резко повернул фонарь. Пусто. Только мокрая хвоя, корень и старая колея от саней. Слева хрустнул наст. Он повернулся туда, и свет выхватил волка.

Не огромного. Не сказочного. Серого, худого, с мокрым брюхом и узкой мордой. Он стоял на дороге к деревне так спокойно, будто давно ждал именно там. Пасть была закрыта. Глаза не светились. От этого стало хуже: зверь не пугал, не бросался, не торопился. Просто занимал выход.

Фёдор отступил вправо. Серое движение тут же скользнуло между соснами справа. Он шагнул влево, и там тоже хрустнул снег. Фонарь качался всё сильнее, свет прыгал по стволам, и каждый раз на краю жёлтого пятна возникал кусок волка: плечо, хвост, ухо, мокрая шерсть на боку. Целого зверя не было нигде. Зверь был везде понемногу.

— Пошёл, — выдавил Фёдор и поднял фонарь выше, будто огонь мог что-то решить.

Из темноты, совсем низко, детский голос прошептал:

— С краю не стой.

Фёдор сорвался с места. Не к деревне, потому что дорогу держал волк; не к складу, потому что там снова мелькнула серая спина; вдоль сосен, туда, где оставался проход. Он бежал и уже через несколько шагов понял, что проход ведёт кругом. Та же рукавица на ветке. Тот же клок шерсти в снегу. Та же сосна с содранной корой. Он рванул в другую сторону, сапог попал в старую вмятину, голень ушла почти до колена, и смех ударил со всех сторон сразу: детский, мелкий, злорадный, как на деревенской игре, где один уже плачет, а остальные всё ещё считают это весельем.

Волк не прыгнул ему на спину. Он вышел сбоку, когда Фёдор упал на локоть и попытался закрыть горло рукой. Зверь даже не посмотрел на горло. Он понюхал край тулупа, место под рёбрами, где ткань задралась от падения и открыла рубаху. Фёдор ударил фонарём, стекло треснуло, огонь плюнул копотью. Волк принял удар мордой и только чуть повёл ухом.

Потом пасть раскрылась у самого бока.

Зубы вошли не сразу глубоко, сперва сомкнулись на ткани и мясе, примеряясь, как берутся за край мешка. Фёдор дёрнулся, но волк прижал его лапой к снегу и потянул. Боль пошла в сторону, тупая, рвущая, будто его вытаскивали из собственного тела за мягкое место под рёбрами. Он закричал, и детский смех вокруг стал громче, радостнее, почти благодарный. Волк мотнул головой. Тулуп лопнул по шву, рубаха разошлась, в снег брызнуло горячее, и серый зверь наконец зарычал, низко, довольно, не выпуская человеческий бок из пасти.

Васька наклонила голову, глядя на него так, будто видела каждую гребанную мысль, которая роилась в его черепушке. Рома почувствовал, как внутри всё переворачивается - от этого взгляда, от этой усмешки, от того, как она, блять, умела делать из него тряпку одним движением ресниц.

Она рассмеялась тем самым своим каркающим смехом, от которого у него в штанах становилось тесно - запрокинула голову, открывая длинную шею, вены, ключицы, всё то, что он хотел целовать часами, не отрываясь. Расплылась на лавке с такой вальяжностью, будто была сучкой-императрицей, а он - её ручным кобелем на поводке.

- Настолько не впечатлила? - спросила она, и её палец уже привычно наматывал прядь волос на указательный - жест, который Рома выучил наизусть, жест, от которого у него сносило крышу. - Или ты её?

Она смотрела на него с таким бешеным пламенем в глазах, что у него внутри всё загоралось, как бензин от спички.

- Сыс, - выдохнул он, и голос его просел куда-то в самые низы, стал хриплым, как у человека, который только что проглотил наждачку. - Та, летом - да хуй её знает, как её звали. Я её через минуту забыл.

Она шепнула что-то про влажные фантазии, и Рома почувствовал, как кровь прилила к щекам, к паху, к кончикам пальцев. Её смех, её промычала, её запрокинутая голова - всё это было игрой.

- ты на это дрочить собираешься или чисто из любопытства спрашиваешь? - прошептала она, и этот шёпот был таким же колючим, как её обычный голос, но в нём сквозило то самое, от чего у него внутри всё переворачивалось.

- Дрочу, Сыс, - ответил он, не отводя взгляда. - Дрочу и плачу. Ты надо мной издеваешься, а я, как последний лох, смотрю на твои руки, на твои ноги, на твою шею и думаю: да ну нахуй такой концерт, да ну нахуй этот Ярославль.

Электричка мчалась, но для Ромы она уже остановилась. В том смысле, что он был готов выпрыгнуть на ходу, лишь бы не прекращать эту игру, от которой у него горела каждая клетка.

А потом Васька встала у стены в тамбуре, уперевшись лопатками в холодную поверхность, и следила за ним - за его руками, за пачкой, за тем, как он протянул ей сигарету.

- А ты просто сделать не можешь? - спросила она, и её губы скользнули по фильтру так, что у него пересохло в горле. - Давай. Засоси меня. А потом, в лесу на шишках...

Она зажала сигарету зубами, подняла руки, сложив пальцы так, что даже идиот понял бы, что она показывает - проникающий жест, грязный, откровенный. От этого жеста у Ромы встало так, что штаны чуть не треснули по шву.

- Давай, м? - прошептала она, и он шагнул к ней, чувствуя, как мир сужается до точки - до её глаз, до её губ, до того, как она дышит.

А потом она наклонилась к его уху, и её дыхание обожгло кожу.

- Драл кого-то в лесу?

Рома сглотнул, сжал кулаки, заставил себя не сорваться, не вжать её в стену прямо здесь, прямо сейчас, не задрать это дурацкое платье и не показать ей, кто тут кого и как.

- Драл, - соврал он, и голос его был низким, хриплым, почти звериным. - Хочешь проверить, на что я способен? Не на шишках, а там, где тебе будет удобно. На подоконнике. На столе. На коленях. Выбирай. Я, блять, где угодно. Хоть на рельсах.

Она оскалилась, качнула подбородком - мол, пошли? - и вдруг дёрнула стоп-кран.

Вагон взвизгнул, колёса заскрежетали по рельсам, и Рома, не удержав равновесия, влетел в стену тамбура - туда, где только что стояла она, а её смех наполнил всё пространство, такой громкий, такой бешеный, такой васин.

Электричка остановилась. Где-то в динамике хрипел машинист, перекрываясь матом, но Рома уже ничего не слышал. Только видел, как двери распахнулись, как Васька выскочила на улицу, как обернулась - на секунду, на долю секунды, а потом рванула в сторону леса.

Не думая, не соображая, не спрашивая себя - зачем, почему, куда, - Рома ломанулся следом.

На улице было темно. Холодный ветер ударил в лицо, но он не чувствовал ничего, кроме азарта, кроме бешеного стука сердца, кроме желания догнать её, схватить, повалить в траву, в листву, на шишки, на хуй с этими шишками, - словом, сделать то, о чём он думал каждую ночь.

- Стоять, Сыса! - заорал он, перекрывая шум ветра. - Ты, блять, куда?

Он бежал за ней, не отставая, не сбавляя шага, и знал - она не остановится. Она никогда не останавливалась. Ей нравилось, чтобы за ней бегали. Ей нравилось, чтобы её догоняли. Ей нравилось, чтобы она была целью, а он - охотником, который никогда не насытится, даже если поймает.

Лес подступил внезапно - деревья выросли, как призраки, и ветки хлестали по лицу, по рукам, по голым ногам, но Рома не чувствовал боли. Только её спину, её волосы, которые мелькали между стволами, только её смех - тот самый, каркающий, который разрывал ночную тишину на клочки и собирал обратно в бешеный, пульсирующий комок где-то в груди.

- Стоять, Сыса! - заорал он, перепрыгивая через поваленное дерево, и голос его сорвался на хрип, на рык, на что-то первобытное, звериное, что просыпалось в нём только рядом с ней. - Ты, блять, куда? В чащу? Хочешь, чтобы мы тут заблудились и нас волки сожрали? Или ты сама волчица? Да? Покажи зубы, сука!

Рома взбесился. Неглубоко, не так, как тогда, на реке с Глебом, а иначе - горячо, томно, с привкусом слюны и желания, которое распирало изнутри. Он рванул быстрее, не разбирая дороги, не глядя под ноги, только на неё - на её фигуру, на её волосы, на то, как её тело двигалось между деревьями, как ветки цеплялись за её платье, как она смеялась, сводя его с ума.

- Я тебя догоню, Сыса! - заорал он, чувствуя, как ноги сами ускоряют бег. - Я тебя, сука, везде догоню! Хоть в лесу, хоть в гребаном Ярославле, хоть на том свете! Ты от меня не спрячешься!

Каркающий смех прокатился по округе, а затем умолк, когда Сыса шагнула в темноту леса. Всё слилось с шелестом листьев, что начинали желтеть, с ухающим кличем филина и протяжного «ку-ку» кукушки. Сюда не добирались запахи железной дороги, но Васька знала - та недалеко. Блестели шары фонарей, монотонно грохотали колёса товарного поезда. 

Сыса бежала, не разбирая дороги. Лес будто расступался перед ней, сам вёл туда, где тише всего. Девчонка взрывалась каркающим смехом и он поглощал отчаянные вопли Ромки, который гнался за Васей как охотник за своей добычей. 

Их фигуры мелькали между стволами и со стороны это было похоже на чехарду. Ветки цеплялись за одежду, хватали Ваську за волосы и ей казалось, что она оставила в листве как минимум клок своей шевелюры. 

- Стоять, Сыса! - в очередной раз гавкнул мальчишка и голос долетел до неё вместе с шумом ветра, что свистел в ушах. 

Васька «закаркала» и даже машинально запрокинула голову, едва не споткнувшись об вылезший из-под земли корень. 

- Хуёво просишь! Старайся лучше! - прохрипела девчонка. 

Она замерла на короткий миг, облокотившись ладонью об ствол дерева. Перевела дух, а затем подпрыгнула, напоминая пружину, снова начиная набирать скорость. 

- Ты, блять, куда? В чащу? Хочешь, чтобы мы тут заблудились и нас волки сожрали? 

Васька рассмеялась в очередной раз и звук стал отскакивать от деревьев, от темноты. Сбивал, заставлял искать девчонку по разным сторонам и только мелькающий силуэт подсказывал Ромке - добыча прямо по курсу. 

- Ссышь? - выкрикнула Сыса. - А ты не ссы! Волки таким говном как мы подавятся. 

На мгновение стало тихо, а затем так близко голос: 

- Или ты сама волчица? Да? Покажи зубы, сука! 

И снова этот мерзкий смех - хриплый от дыма сигарет, выкуренных годами, от быстрого прыгающего бега. 

- Поймай меня и я тебе не только зубы покажу! 

Она обещала с такой готовностью, будто действительно собиралась исполнить его самые сокровенные мечты и влажные фантазии. 

- Я тебя догоню, Сыса! Я тебя, сука, везде догоню! Хоть в лесу, хоть в гребаном Ярославле, хоть на том свете! Ты от меня не спрячешься! 

Вася заурчала, чувствуя как в животе всё скрутилось, а затем стянулось в тугой узел. Слова звучали приятно, совсем как признание в любви. 

Сыса махнула через большую лужу и вдруг остановилась на другом её берегу. Застыла, удерживая равновесие, чтобы не потянуло назад, а затем развернулась - круто, резко, на пятках. В темноте глаза её сверкнули вызовом, встречая приближающегося Ромку. 

Она оказалась на траве уже в следующее мгновение. Позволила не просто уронить себя, а вжать в сырую листву, что отдавала запахом дождливой осени. Дыхание сбилось, спуталось с чужим, пока глаза смотрели в чёрное небо, заволочённое серой дымкой. 

- Догнал таки, - проскрипела Васька с удовольствием. 

Губы у неё дрогнули в следующее мгновение в темноте сверкнули Сысины зубы, которые Ромка так просил показать. 

- Ну, и что ты сделаешь? 

Фраза была не просто вызовом, а предложением, возможностью выбрать всё, что мальчишка себе пожелает. 

Сбоку от них проехала электричка - последняя до станции «Молога» на сегодняшний день. Не смотря на то, как долго они бежали, рельсы остались совсем рядом, не давая сбиться с пути и вернуться домой. 

Лес дышал в лицо сыростью, прелой листвой и той самой дикой свободой, от которой у Ромы кругом шла голова. Он бежал, не разбирая дороги, не чувствуя, как ветки хлещут по рукам, как корни норовят вывернуть ступню, как сердце готово выскочить из груди и ускакать вперёд, туда, где мелькала её фигура - белая, светлая, неуловимая, как призрак.

- Хуёво просишь! Старайся лучше! - прохрипела она.

Этот хрип, этот её разорванный голос заставили его рвануть быстрее, почти лететь, почти забыть, что земля под ногами существует.

- Я тебя, сука, выпорю! - заорал он в ответ, перемахивая через поваленный ствол. - Я тебя накажу, как следует, что бегаешь от меня!

Она рассмеялась - тот самый каркающий смех, который разрывал ночную тишину на клочки, и Рома почувствовал, как внутри всё переворачивается, путается, встаёт колом где-то в горле и ещё ниже.

- Ссышь? - крикнула она, и голос её отскочил от деревьев, размножился, окружил его со всех сторон. - А ты не ссы! Волки таким говном, как мы, подавятся! Поймай меня и я тебе не только зубы покажу!

Рома чуть не споткнулся. Потому что в этом обещании было столько всего - и вызов, и игра, и то, о чём он боялся думать даже ночью, лёжа в своей кровати и глядя в потолок.

- А что ещё? - выкрикнул он, набирая скорость. - А если я, сука, всё хочу? Всё, что ты можешь дать? И даже больше?

Вася махнула через лужу широко и вдруг застыла на другом берегу. Развернулась на пятках, круто, резко, и в темноте её глаза сверкнули таким вызовом, что у Ромы подкосились колени.

Он не помнил, как настиг её. Как его тело, подчиняясь какому-то древнему, первобытному инстинкту, рвануло вперёд, как руки схватили её за плечи, как они оба полетели вниз - в сырую листву, в запах дождя и осени, в темноту, которая обступила их со всех сторон.

Она оказалась под ним. Тяжело дышала, и её дыхание смешивалось с его дыханием, и сердце её колотилось где-то у него под рёбрами, и пахло от неё лесом, табаком и чем-то ещё, васиным, от чего у него темнело в глазах.

- Догнал таки, - проскрипела она с удовольствием, и в этом скрипе было столько довольной, кошачьей гордости, что Рома захотел зарычать.

Губы её дрогнули, зубы сверкнули в темноте - те самые, которые он просил показать, и она спросила:

- Ну, и что ты сделаешь?

Рома смотрел на неё сверху вниз, и внутри него всё кипело, бурлило, заворачивалось в тугой, болезненный узел. Руки его сжимали её плечи, колени прижимали её бёдра к земле, и он чувствовал, как её тело напряжено, как оно готово либо вырваться, либо поддаться - и он не знал, чего хочет больше.

- Что я сделаю, Сыса? - переспросил он, и голос его был низким, хриплым, почти нечеловеческим. - А ты, блять, сама подумай. Что делает мужик, когда догоняет такую бешеную суку, как ты?

Он наклонился ближе, и его губы почти касались её губ - он чувствовал их тепло, их влажность, их вкус, которого он ещё не знал, но который уже предвкушал каждой клеткой своего тела.

- Может, я тебя сейчас поцелую, - прошептал он, и в этом шёпоте было столько угрозы и столько же нежности, что они смешались в один комок, который застрял в горле. - Может, я тебя укушу. Может, я тебя раздену прямо здесь, в лесу, на листве, и сделаю так, что ты всю ночь будешь волком выть. А может, я просто отпущу тебя.

Рома смотрел на неё в упор, и в глазах его горел тот самый огонь - голодный, хищный, от которого у нормальных людей подкашиваются колени. Рука его скользнула с плеча на шею, пальцы запутались в её волосах, сжались так, что она не могла отвернуться.

- Ты, Сыса, сама виновата, - сказал он тише. - Ты начала эту игру. Ты дразнила меня, убегала, дёргала стоп-кран, бегала по лесу, как зайчиха от голодного волка. А теперь, когда я тебя поймал, спрашиваешь - что я сделаю? А я, блять, не знаю. Я никогда не знаю, что произойдёт в следующую секунду. И мне это нравится.

Он чуть ослабил хватку, давая ей воздух, давая ей пространство, давая ей выбор. Но его тело всё ещё было над ней, его дыхание всё ещё касалось её губ, его руки всё ещё лежали на ней, горячие, сильные, почти дрожащие.

- Ну, - выдохнул он. - Что выберешь, Сыса?

Сбоку прошла электричка - последняя до их станции Рома ждал.

Ромка оказался сверху, как это было во всех влажных фантазиях Сысы. Шершавые руки легли на девичьи плечи, сжали, чтобы не вырвалась. Колени обхватили бёдра, не позволяя разжать ноги. Оставалось только лежать, всматриваться в лицо мальчишки во мраке леса и прислушиваться к сбитому после бега дыханию. 

- Что я сделаю, Сыса? - переспросил он и голос у него захрипел, вынуждая всё внутри у Васьки содрогнуться в сладостной неге. 

Девчонка оскалилась шире, ловя себя на том, что палец снова собрался запутаться в волосах, наматывая прядь. 

- А ты, блять, сама подумай. Что делает мужик, когда догоняет такую бешеную суку, как ты? 

Васька «закаркала», но смех получился сдавленным, хриплым, ещё более мерзким чем обычно. 

- Где мужик-то? - поинтересовалась она с издёвкой. 

С бешеной сукой соглашалась, даже принимала. Из Ромкиных уст это звучало как комплимент: красивая, желанная, смешная. 

Мальчишка наклонился к ней ближе и тело неосознанно поддалось, двинулось навстречу. То ли устала бегать, то ли готовила очередной коварный план, который обломит их у самого пика. Дыхание у них смешалось и кожа на губах стало влажной от его жара, от слюны. 

- Может, я тебя сейчас поцелую, - прошептал Ромка. 

Тело покрылось мурашками и Васька почувствовала, как тугой узел внизу живота разорвался, наполняя нижнее белье влагой.  

- Может, - отозвалась девчонка таким тоном, будто это она размышляла над собственной участью, а не он. 

- Может, я тебя укушу. Может, я тебя раздену прямо здесь, в лесу, на листве, и сделаю так, что ты всю ночь будешь волком выть. А может, я просто отпущу тебя. 

Васька захохотала и голова невольно запрокинулась назад. Ей хватило секунды, чтобы успокоиться и сверкнуть глазами в темноте. 

- Ты и такой скучный вариант обдумываешь? Серьёзно? - она оскалилась. - Девственник что ли, хвастунишка? 

Ладонь Ромки вдруг скользнула с девчачьего плеча. Переместилась на шею, а затем вцепилась в волосы - место, которое срывало тормоза у Сысы, заставляло звереть. 

- Слышь, блять, - процедила она, предупреждая. 

- Ты, Сыса, сама виновата, - рыкнул Ромка и в нём почувствовался тот самый хищник, сводящий с ума. - Ты начала эту игру. Ты дразнила меня, убегала, дёргала стоп-кран, бегала по лесу, как зайчиха от голодного волка. А теперь, когда я тебя поймал, спрашиваешь - что я сделаю? А я, блять, не знаю. Я никогда не знаю, что произойдёт в следующую секунду. И мне это нравится. 

- Если ты сейчас волосы не отпустишь, то узнаешь, что произойдёт. 

Хватка ослабла, позволяя выдохнуть, расслабиться, но не полностью. Сердце всё ещё металось в грудной клетке и руки наливались свинцом, мечтая расквасить мальчишке нос. 

- Ну, что выберешь, Сыса? 

- Что я выберу? - переспросила Васька. 

Она рванула под ним тугой пружиной и уже в следующее мгновение перекатилась вместе с Ромкой в другую сторону. Теперь она восседала на нём, а он оказался прижатым лопатками к земле. 

- Выберу быть сверху, - прошептала Вася. 

Она поддалась к нему навстречу и бёдра её нарочно качнулись, имитируя характерный жест в позе «наездницы». Лицо озарилось оскалом, когда сквозь одежду почувствовалось шевеление, напряжение. Ладонь коснулась подбородка Ромки и требовательно сжала. Взгляд глаза в глаза стал острее и это заводило гораздо сильнее поцелуев, поглаживаний интимных мест. 

- Нашёл «резинку»? 

Васька склонилась так низко, что её приоткрывшиеся губы почти касались чужих. Дыхание спуталось, выдавая желание девчонки. 

- Я без «резинки» не могу. Вдруг ты в меня «стрельнешь»? - прошептала она. 

Её зубы сошлись на нижней губе Ромки. Схватили сильно, по-звериному. Это было не просто заигрывание, а желание откусить, оторвать. Васька потянула на себя, сдавила так, что искры из глаз посыпались. На языке завальсировал металлический привкус и глаза невольно закатились. 

Сыса отпустила с выдохом. Откинулась назад, устраиваясь на паху мальчишки. Облизнулась довольно, грязно, похабно, чтобы потом снова прильнуть к Ромке. Язык размашисто скользнул по коже, убирая красные капли с его лица. 

- Вкусно, - прохрипела она. 

Васька наклонила голову. 

- Вот так я кусалась под лестницей, когда сосалась. Нравится? 

Она соскользнула с него так же быстро, как оказалась сверху. Отряхнулась несколькими уверенными движениями, туже затянула резинку на голове. 

- Вставай, нехуем валяться. Ты мне пиво обещал. 

И Сыса двинулась через кусты прямиком к железной дороге, чтобы по ней махнуть обратно в Мологу, в гараж, где стоял мотоцикл. 

- Где мужик-то? - спросила она с издёвкой.

Рома почувствовал, как внутри всё закипает, заворачивается в тугой, колючий комок где-то под рёбрами.

- Может.

Она захохотала тем самым своим мерзким, хриплым, сдавленным смехом, от которого у него в штанах становилось тесно, и голова её невольно запрокинулась назад, открывая шею, ключицы, всё то, что он хотел целовать часами, не отрываясь.

- Ты и такой скучный вариант обдумываешь? Серьёзно? - она оскалилась, и в этом оскале было столько хищного, звериного, что у него кровь прилила к паху. - Девственник что ли, хвастунишка?

- Сыс, - выдохнул он, и голос его просел куда-то в самые низы, стал хриплым. - Я, блять, может, и хвастунишка, но не девственник. Я других трахал, не спрашивая.

А потом она рванула. Тугой пружиной, выгнулась под ним, перекатилась - и вот уже она сверху, восседает на нём, прижимает его лопатки к сырой, пахнущей грибами земле.

- Выберу быть сверху, - прошептала она, и от этого шёпота у него пересохло в горле.

Её бёдра качнулись нарочно, специально, имитируя то самое движение, от которого у него потемнело в глазах. Сквозь ткань джинсов он почувствовал её жар, её напряжение, её пульс, который бился в унисон с его собственным.

- Нашёл «резинку»? - спросила она, и в этом вопросе было столько вызова и столько же обещания, что Рома забыл, как дышать.

Она наклонилась так низко, что её губы почти касались его губ - он чувствовал их тепло, их влажность, их вкус, которого всё ещё не знал, но который уже предвкушал каждой клеткой своего тела.

- Я без «резинки» не могу, - прошептала она. - Вдруг ты в меня «стрельнешь»?

Рома открыл рот, чтобы ответить, чтобы выдать что-то острое, матерное, своё, но её зубы впились в его нижнюю губу. Сильно, по-звериному, так, что искры из глаз посыпались. Металлический привкус затанцевал на языке, и Рома зарычал глухо и низко. Он чувствовал, как кровь смешалась со слюной, как боль превратилась в удовольствие, как мир сузился до точки - до её глаз, до её дыхания, до того, как она откинулась назад, устраиваясь на его паху, и облизалась довольно, грязно, похабно.

- Вкусно, - прохрипела она, и от этого хрипа у него внутри всё перевернулось.

Вася снова прильнула к нему, и её язык скользнул по его разбитой губе, собирая кровь, убирая красные капли. Рома смотрел на неё, на её лицо, на её глаза, в которых горел тот самый огонь, и чувствовал, как член в штанах затвердел так, что стало больно.

- Вот так я кусалась под лестницей, когда сосалась, - сказала она. - Нравится?

- Сыс, - выдохнул он, и голос его дрожал, хотя он пытался этого не показывать. - Ты знаешь, что я сейчас сделаю, если ты не слезешь? Я тебя трахну прямо здесь. В лесу. На шишках. Без резинки. И мне будет насрать. Ты меня дразнишь, кусаешь, облизываешь и спрашиваешь - нравится? Нравится, Сыса!

Но она уже соскользнула с него. Отряхнулась несколькими уверенными, кошачьими движениями, туже затянула резинку на голове, поправила платье, которое задралось, открывая то, что он уже видел на чердаке.

- Вставай, нехуем валяться, - бросила она, даже не глядя на него. - Ты мне пиво обещал.

Рома лежал на спине, глядя в небо, затянутое дымкой, и чувствовал, как земля под ним кружится. Как сердце колотится где-то в горле, как член пульсирует в штанах, как всё тело кричит от неудовлетворённого желания.

Он встал, отряхнул листву, прилипшую к спине, и пошёл за Васей, чувствуя, как дрожат колени.

Они шли по путям молча, только ветер свистел в ушах да гравий хрустел под подошвами. Рома смотрел на Васю - на её спину, на её волосы, на то, как она идёт, чуть покачивая бедрами. Внутри у него всё ещё кипело, бурлило, никак не хотело успокаиваться. Губа саднила, на языке всё ещё был привкус крови.

Гараж был старый. Ключи Рома носил с собой на брелоке - засаленном, потёртом, с дыркой от сигареты. Он открыл замок, дёрнул на себя тяжёлую, проржавевшую дверь, и они ввалились внутрь - в темноту, в запах масла, бензина и сырости, которая здесь жила годами, не выветривалась, пряталась по углам.

Рома щёлкнул зажигалкой, нашёл старый фонарь на полке и включил - тусклый, жёлтый свет выхватил из темноты старый диван, покрытый брезентом, стол из досок, заваленный автозапчастями, и холодильник - старый, поцарапанный, но работающий. Он открыл его, достал две бутылки пива и протянул одну Васе.

- На, Сыс, - сказал он, и голос его прозвучал тихо, почти нежно, хотя он хотел быть брутальным и важным. - Пей. Не обляпайся.

Он сел на диван, брезент зашуршал под ним, и похлопал рядом, приглашая её.

- Че встала, как изваяние? - спросил он, усмехнувшись, и сделал большой глоток. - Садись. Или ты боишься, что я к тебе пристану?

Он откинулся на спинку дивана, чувствуя, как усталость разливается по телу, как болят мышцы после бега, как саднит разбитая губа. Но внутри было тепло не от пива, от чего-то другого.