Рома уверял себе, что не ждёт этого дня, как праздника. Он ведь не тот человек, чтобы складывать ожидания в аккуратные коробочки в своей голове. Но всё равно с утра в нём сидело что-то странное, дергающее, как будто под кожей кто-то тихо постукивал ложкой по батарее. Не радость - нет. Скорее предвкушение, злое и терпкое, как дешёвое вино, от которого потом першит в горле. Потому что впервые за всю эту неделю они оставались вдвоём. Без Шурупа с его вечным нытьём и шутками не в кассу. Без Кости. Без лишних глаз, без чужих пауз, без этих дурацких обломов, когда уже почти - и обязательно кто-то влезет, кто-то окликнет, кто-то сломает момент.
Рома это всё помнил слишком телесно: как Вася стояла близко, как дыхание цепляло шею, как взгляд задерживался чуть дольше, чем можно, и каждый раз - стоп. Смешно даже, как будто их кто-то сверху за нитку дёргал: "не сейчас". Он от этого не злился - он заводился. Это копилось, как давление, как перегретый воздух.
Собирался он быстро и как попало - джинсы те же, что вчера, футболка, на которой уже было не отстирать пятно у воротника. Он потянулся к куртке, потом передумал, потом снова взял - вечер мог стать холодным, а стоять на концерте и делать вид, что не мёрзнешь, он ненавидел. К тому же, можно было бы накрыть Васины плечи... В зеркале мельком глянул на себя и тут же отвернулся. Не из скромности. Просто не было привычки себя рассматривать. Он знал, как выглядит: нормально. Хватит.
За стеной в этот момент заорал отец. Голос был тот же, что всегда - сорванный, злой, с этим мерзким хрипом, когда каждое слово будто цепляется за горло и не хочет выходить. Рома на секунду замер, рука зависла на молнии. Тело отреагировало быстрее головы: плечи напряглись, челюсть сжалась, дыхание стало короче. Не страх - уже не совсем. Скорее автомат. Как будто внутри кто-то щёлкнул рубильником: "внимание".
- Ты где, блядь, шляешься?! - донеслось с кухни, и за этим последовал звук, будто что-то ударили о стол или стену.
Рома медленно выдохнул через нос, не двигаясь. Он слушал. Привычно, почти спокойно, отслеживая по звуку, насколько всё плохо. Пока не критично. Пока просто орёт. Значит, можно не идти.
С другой стороны стены завыла бабка. Голос у неё был тонкий, ржавый, будто кто-то водил ножом по краю эмалированного ведра, и от этого звука у Ромы всегда неприятно стягивало затылок. Она не разговаривала уже толком, не звала никого по имени, не просила воды, не жаловалась на сердце, как делают приличные больные старухи. Она проклинала. Всех. По очереди и скопом. Иногда казалось, что она орёт не потому, что ей больно или страшно, а потому что молчание для неё хуже смерти: пока голос режет дом, она тут, она не исчезла, она всё ещё может отравить всем жизнь.
- Да чтоб вас, сук, гнилью изнутри разнесло… чтоб вы, мрази, мокрой землёй харкали… - тянулось из-за стены с сипом и злобой. - Чтоб вас, блядей, по следу взяли, как падаль… чтоб ни норы вам, ни угла, ни шконки, ни дна под ногами… чтоб вас туда-сюда мотало, пока не захлебнётесь, твари…
Рома поморщился, провёл ладонью по лицу сверху вниз, будто стирал с кожи её голос, и резко застегнул куртку до самого горла. Это движение было почти машинальным, старым: закрыться, затянуться, стать плотнее, пока крик не полез под рёбра. За стеной старуха не унималась, наоборот, разгонялась, как будто сама себе подбрасывала угли.
- Сучье племя, чтоб вас грибом, сука, изнутри проело… чтоб в башке у вас цвело и воняло, чтоб вы по стенам глазами шарились, как крысы слепые… Чтоб вас холодом за пятки вниз тянуло, чтоб вы, мразоты, днём шастали, а ночью скулили… Чтоб тебя, выблядок, нашли там, где не ищут… чтоб вылез - и обратно в грязь мордой…
Рома слушал это не впервые и всё равно каждый раз ощущал одну и ту же мерзкую вещь: бабка не просто ругалась. Она будто нащупывала в людях самое гнилое и давила пальцем именно туда. Она сама уже вряд ли понимала, что несёт.
- Да чтоб тебе, паскуда, кишки узлом скрутило… чтоб ты, сука, в двери скрёбся, а тебя не пускали… чтоб тебя по кочкам волокли, по ямам, по жиже, пока не заткнёшься… Чтоб ты, выродок, вернулся не весь, а по кускам, по косточке, по тряпке, чтоб тебя потом по вони только и признали… - визгнула она, и на последнем слове голос сорвался в кашель, но даже кашель у неё звучал зло, как плевок.
Рома шумно выдохнул через нос, сжал челюсть так, что заболели скулы, и на секунду упёрся лбом в косяк. Хотелось врезать по стене, заорать, чтобы заткнулась, но это было бы как драться с плесенью: только руки испачкаешь, а вонь останется. Он просто стоял, застёгнутый до подбородка, с опущенными глазами, и ждал, когда этот скрипучий поток желчи хоть немного ослабнет.
- Жрите друг друга, жрите, твари… всё жрёте, всё мало… - бормотала бабка уже ниже, почти себе в грудь, но от этого не легче. - Да чтоб вас всех к хуям прибрало, если не люди вы, а одно мокрое говно ходячее…
Только после этого Рома отлепился от косяка, зло дёрнул ворот куртки и двинулся к двери, будто выходить из дома нужно было не на улицу, а из пасти.
- Да заткнись ты, блять… - пробормотал он тихо, неясно кому - отцу, бабке, всему их дому.
Он не пошёл на кухню. Не сегодня. Сегодня он не хотел в это влезать. Не хотел стоять напротив отца и ловить момент, когда тот решит, что можно ударить. Не хотел слушать, как тот дышит перегаром прямо в лицо. Не хотел потом стоять, сжимая кулаки, и думать, что лучше - дать сдачи или уйти.
Сегодня у него был вечер. Свой. С ней.
Рома натянул кроссовки, быстро, почти грубо, как будто спешил не опоздать, хотя времени было с запасом. Сердце всё ещё билось быстрее, чем нужно, но это уже было не из-за квартиры. Он поймал себя на мысли о Васе - и внутри снова щёлкнуло, но уже по-другому. Не тревога. Интерес. Голод.
Она не была удобной. Не была мягкой. Не была из тех, с кем можно расслабиться и тупо болтать. С ней всё время было как на грани - шаг в сторону, и либо смех, либо удар. И Роме это нравилось. Бесило и нравилось. Потому что рядом с ней он чувствовал себя не как дома. Не как тот, кого можно загнать в угол и давить, пока не сломается. С ней всё было про движение. Про ответ. Про игру, где никто не хочет проигрывать.
И, блять, она его заводила.
Рома хлопнул дверью, и воздух показался почти свежим, даже с этим запахом сырости и старых сигарет. На улице было уже темнее, чем он ожидал, и где-то вдали тянуло музыкой - глухо, с перебоями, как будто звук пробивался сквозь стены и расстояние.
Рома остановился на секунду, вдохнул глубже, огляделся и ухмыльнулся.
- Ну чё, - пробормотал он себе под нос, почти весело, - посмотрим, кто сегодня кого.
И двинулся вперёд, туда, где его ждала она и всё то, что наконец-то никто не сможет им обломать.
Он не стоял у её подъезда, как в кино, не ждал с букетом и лицом "я тут ради тебя". Он просто пришёл раньше, чем надо, и шлялся туда-сюда вдоль двора, пинал камни, курил быстрее обычного и делал вид, что ему вообще похуй, есть она или нет. Когда Вася появилась, Рома не кинулся, не замер - только чуть замедлил шаг и перевёл на неё взгляд, быстрый, цепкий, как будто сверил: та самая, всё нормально. Уголок рта дёрнулся, и он кивнул вместо приветствия, будто они виделись пять минут назад, а не после всей этой недели с недосказанностями.
- Ну чё, звезда, - бросил он лениво, разворачиваясь в сторону станции, как будто это она за ним пришла. - Готова в культурную столицу нашего болота?
Он не спрашивал "как дела" - он вообще такие вопросы не признавал. Шёл чуть впереди, но постоянно сбрасывал скорость, чтобы она не отставала, и пару раз специально задел её плечом, будто проверяя, не отдёрнется ли.
Двор перетекал в улицу, улица - в тёмный проход между гаражами, где всегда пахло маслом и чем-то тухлым. Рома автоматически стал внимательнее: взгляд скользнул по теням, по углам, по чужим силуэтам, которых вроде не было, но привычка искать осталась. Он говорил при этом спокойно, даже с насмешкой, будто всё это не имело значения.
- Шуруп, кстати, слился, - хмыкнул он, пнув банку, которая с грохотом улетела под стену. - Сестру нянчит, герой семейного фронта. Костю мамка вообще под замок посадила.
Он покосился на Васю, чуть прищурившись, и в этом взгляде было что-то откровенно довольное, почти хищное, но прикрытое шуткой.
- Так что ты сегодня со мной один на один, - добавил он, чуть тише, с ленивой растяжкой слов. - Без группы поддержки, без свидетелей. Опасно, знаешь ли. Я, когда без присмотра, начинаю вести себя как полный отморозок с фантазией.
Рома сказал это с усмешкой, но внутри у него в этот момент щёлкнуло - то самое, что щёлкало каждый раз, когда они оказывались слишком близко и слишком безлюдно. Он вспомнил, как они уже почти доходили до края, и каждый раз что-то ломалось. Сейчас ломать было некому.
Он сунул руки в карманы, потом вытащил одну, провёл по затылку, будто стряхивая лишние мысли, и снова заговорил, уже грубее, привычнее.
- Я тебе сразу скажу, чтоб без сюрпризов, - бросил он, не глядя на неё, но слушая реакцию. - Если ты сегодня опять начнёшь эти свои "подойду, посмотрю, а потом соскочу", я тебя, блять, лично с рельс не отпущу. Чисто из вредности. Не люблю, когда меня за нос водят, как лоха на ярмарке.
Он усмехнулся, но в усмешке была не злость - азарт. Он не обвинял, он подначивал, втягивал, как в игру, где оба знают правила, но делают вид, что нет.
- Только не вздумай мне тут культурную барышню включать, - бросил он, искоса глянув на неё. - Типа "ой, я на концертах не была, ой, я стесняюсь". Я тебя знаю. Ты если захочешь, там половину зала в оборот возьмёшь, а вторую половину пошлёшь так, что они спасибо скажут.
Он усмехнулся шире, и в этом уже было настоящее удовольствие не от шутки, а от неё, от того, как она отвечает, как держит удар, как не даёт ему расслабиться.
- И да, - добавил он, уже ближе к станции, когда свет фонарей стал ярче, а людей больше, - если кто-нибудь до тебя доебётся… - он запнулся на долю секунды, будто выбирая, как сказать, и выдал по-своему. - Я ему просто объясню, что он лишний в этой вселенной. Быстро и доходчиво.
Рома сказал это спокойно, без пафоса, и тут же отвернулся, будто ничего особенного не произнёс. Но плечи у него при этом стали чуть шире, шаг увереннее, и он снова оказался на полшага впереди, как будто автоматически закрывал её от всего, что могло вылезти из темноты между домами.
К станции они подошли, когда уже стемнело достаточно, чтобы фонари выглядели как отдельные миры. Платформа жила своей жизнью: кто-то курил, кто-то ругался, кто-то просто стоял и смотрел в темноту, как будто оттуда должен был выйти ответ на все вопросы. Рома привычно огляделся, отметил пару подозрительных типов, одну компанию подростков, бабку с сумками, и расслабился ровно настолько, насколько позволял опыт.
Рома только успел достать сигарету, щёлкнуть зажигалкой и затянуться, как сбоку возник бомж.
Он был из категории "вечный житель платформы": одежда на нём висела, как на гвозде, лицо было серое, но глаза - живые, слишком внимательные. Он подошёл без предупреждения, как будто был тут всегда, и протянул руку.
- Браток, сигаретку стрельни, а?
Рома даже не посмотрел сразу - сделал ещё затяжку, выдохнул медленно, потом перевёл взгляд на него, оценивающе, сверху вниз. Внутри мелькнуло раздражение, но не злое - скорее ленивое, привычное.
- Ты чё, с порога на карман лезешь? - хмыкнул он, прищурившись. - Ладно, держи, пока я добрый.
Он протянул сигарету. Бомж прикурил, затянулся так, будто это была не сигарета, а подарок судьбы, и вдруг… расплылся.
- О-о-о… - протянул он, глядя уже не на Рому, а на Васю. - Какая у тебя девка… огонь! Прям огонь, брат! Глаза - ух! И характер, видно, с перчинкой!
Рома на секунду замер, потом медленно повернул голову к Васе, и в этом движении было больше реакции, чем в словах. Его бровь чуть приподнялась, уголок рта дёрнулся не в смехе, а в этом его фирменном "ну давай, посмотрим, куда это пойдёт".
- Слышала? - бросил он негромко, с ленивой ухмылкой. - Эксперт подъехал, сейчас нам тут разбор полётов устроит.
Но бомж уже разогнался.
- Вы ж пара, да? - засиял он, переводя взгляд с одного на другую. - Ну видно же! Стоите, как… как эти… киношные! Любовь-морковь! Когда свадьба-то, а?
Рома сначала фыркнул, потом коротко хохотнул, но смех быстро перешёл в что-то более острое. Он шагнул чуть ближе к Васе, не касаясь, но встал так, чтобы это "вы пара" вдруг стало выглядеть почти правдой. Сам для себя неожиданно.
Бомж захохотал, хлопнул себя по колену и вдруг, не сбавляя оборотов, заорал на всю платформу:
- ГОРЬКО-О-О!!!
Рома вздрогнул не от крика - от внезапности. На секунду у него даже дыхание сбилось, потом он резко выдохнул, провёл рукой по лицу и посмотрел на Васю уже иначе - внимательно, с искрой, которая до этого только намекала на себя.
Он мог сейчас отшутиться, отойти, послать всех нахуй и закончить сцену. Но не стал. Ждал, как она отреагирует на это.
