сцена: беременная татьяна манипулирует мужем

К началу осени живот у Татьяны стал уже не намёком, не подозрением и не тем удобным женским округлением, которое приличные люди могли великодушно не заметить. Нет, теперь он присутствовал в комнате раньше неё, занимал место в разговорах, требовал уступать ему кресла, подушки, проходы, тарелки с ягодами и, по мнению самой Татьяны, право вносить поправки почти во все решения домашнего, служебного и, вероятно, государственного значения. Она носила это новое положение с таким важным видом, будто не ребёнка ждала, а принимала под временное управление небольшую губернию. Дом уже привык, что если Татьяна останавливалась посреди коридора, положив ладонь на живот, все вокруг немедленно замирали: не от умиления даже, а от страха, что сейчас последует распоряжение. И распоряжение обычно следовало. Человечество, как выяснилось, за тысячелетия цивилизации так и не выработало защиты от беременной женщины с хорошей дикцией и плохим характером.

В тот день Дашкевич застал её в столовой перед завтраком. Татьяна стояла у буфета, в домашнем платье цвета густой сливы, с чуть распущенными волосами и выражением лица чрезвычайно официальным, почти комитетским. На столе перед ней были разложены три тарелки: на одной лежали тонкие ломти холодной телятины, на другой — сырники, на третьей — яблоки, разрезанные ровными дольками. Рядом стояла чашка молока, к которой Татьяна относилась с мрачным недоверием с тех пор, как врач произнёс слово «полезно». Она держала в руке вилку и не ела; судя по положению бровей, происходило нечто куда более серьёзное, чем завтрак. Дашкевич остановился в дверях, ещё не успев застегнуть запонку, и уже по одному виду этой сцены понял: утро будет долгим, и, возможно, не все выйдут из него прежними.

— Почему сырники справа? — спросила Татьяна, не оборачиваясь, будто обращалась не к нему, а к невидимой комиссии по нарушению порядка вселенной.

Дашкевич посмотрел на стол, потом на неё, потом снова на стол. Сырники выглядели беззащитно. Ни один из них явно не был готов к допросу.

— Потому что справа от тарелки было свободное место.

Татьяна медленно повернулась. Живот под платьем мягко натянул ткань, и она положила на него ладонь с таким величием, словно собиралась зачитать манифест от имени будущего поколения.

— Дмитрий Александрович, ребёнок сегодня желает сырники слева.

Он некоторое время молчал. Не потому что не нашёл ответа; ответы у него, к несчастью окружающих, находились почти всегда. Просто за последние месяцы он научился выбирать между достоинством и миром в доме, причём мир в доме чаще всего побеждал, хотя и с позорным счётом. Дашкевич подошёл к столу, взял тарелку с сырниками и переставил её слева. Татьяна проследила за движением крайне внимательно, как ревизор за казённой печатью, затем чуть кивнула.

— Так лучше.

— Ребёнок удовлетворён? — спросил он сухо, садясь напротив и наконец застёгивая запонку.

Татьяна наколола вилкой кусочек сырника, понюхала его, поморщилась и отложила вилку.

— Пока нет. Теперь я хочу телятину.

Дашкевич поднял глаза к потолку, но, надо отдать ему должное, сделал это так, будто просто проверял состояние лепнины.

— Телятина уже стоит перед Вами.

— Она стоит не там.

— Татьяна.

— Что? — Она посмотрела на него с возмутительной невинностью, но уголок губ предательски дрогнул. — Вы хотите спорить с беременной женщиной? С матерью Вашего ребёнка? С графиней, между прочим. Очень смелое решение, почти самоубийственное.

Он аккуратно отложил салфетку. Вся его поза оставалась безупречно собранной, но Татьяна уже видела, как у него у виска чуть натянулась кожа. Это был прекрасный знак. Ей нравилось доводить его до той степени сухого отчаяния, на которой он ещё не выходил из себя, но уже начинал говорить медленнее и опаснее. В беременном состоянии это удовольствие стало особенно сладким; возможно, потому что все вокруг теперь боялись раздражать её, а Дашкевич один продолжал раздражаться в ответ. Семейная жизнь, в сущности, и держится на таких мелких подлостях, как ни печально это признавать.

— Вы используете ребёнка как процессуальное преимущество, — произнёс он.

— Разумеется. Было бы глупо не пользоваться тем, что уже доставляет мне столько неудобств.

— Он ещё не родился.

— Тем более. Пусть с ранних месяцев привыкает к общественной пользе.

Дашкевич всё-таки переставил телятину ближе к её правой руке, потом не выдержал и сам положил ей на тарелку два ломтя, аккуратно, без жира по краям. Татьяна смотрела на него с видом победительницы, которая получила не только крепость, но и право переставить в ней мебель. Когда он пододвинул к ней горчицу, она подняла палец, остановив его на полпути, и отрицательно качнула головой. Он убрал горчицу. Она ткнула этим же пальцем в яблоки. Он пододвинул яблоки. Потом она снова посмотрела на сырники. Дашкевич медленно выдохнул носом, взял тарелку и вернул её ближе. В дверях столовой лакей сделал вид, что изучает стену с такой преданностью, будто от качества штукатурки зависела его душа.

— Семён, — сказал Дашкевич, не оборачиваясь, — если Вы сейчас улыбнётесь, я отправлю Вас пересчитывать бельё на чердаке.

Лакей мгновенно вытянулся.

— Никак нет, Ваше сиятельство.

Татьяна довольно устроилась в кресле, подложив маленькую подушку под поясницу. Подушек в доме за последние месяцы стало столько, что они размножались быстрее слухов после бала: одна лежала у неё в кресле, другая на диване, третья у камина, четвёртую Дашкевич лично таскал за ней из комнаты в комнату с лицом человека, который ещё недавно командовал оперативниками Дружины, а теперь повышен до переносчика мягкого инвентаря. Она отрезала кусочек телятины, наконец съела его и сразу же взяла сырник. Вид у неё был важный и задумчивый, хотя вся глубина момента сводилась к тому, какой именно завтрак она сейчас соизволит признать допустимым.

— Я сегодня не поеду в Дружину, — объявила она после второго куска, не глядя на него.

Дашкевич поднял глаза от чашки.

— Сегодня Вы и не должны были ехать.

— Вот и прекрасно. Значит, моё распоряжение совпало с действительностью.

— Это не распоряжение, если действительность уже сама справилась.

— Не умаляйте моих административных талантов. Мне вредно.

Он взял свою чашку и сделал глоток. На лице его не дрогнуло ничего, но чашку он поставил чуть громче, чем требовалось. Татьяна заметила и съела яблочную дольку с видом человека, который только что получил важные доказательства.

— Кроме того, — продолжила она, — я намерена сегодня принять только два решения: где поставить новую колыбель и почему Ваша тётка не должна читать мне наставления о младенцах.

— Моя тётка не читала Вам наставлений.

— Она попыталась.

— Она сказала, что младенцам полезен свежий воздух.

— С тоном женщины, которая лично изобрела воздух.

Дашкевич прикрыл глаза на секунду. Очень коротко. Потом открыл и посмотрел на неё поверх стола.

— Я поговорю с тёткой.

— Нет. Вы её напугаете, она начнёт извиняться, потом плакать, потом я буду виновата, что довела старую женщину до слёз. Я сама.

— Именно этого я и опасаюсь.

Татьяна улыбнулась и откинулась на спинку кресла, поглаживая живот медленным круговым движением. Это движение появилось у неё недавно и первое время раздражало её саму своей непрошеной нежностью; теперь она использовала его вполне сознательно, особенно когда хотела, чтобы Дашкевич перестал спорить. Работало чудовищно. Он мог сопротивляться логике, язвительности, угрозам и даже слезам, которых она почти не позволяла себе, но стоило ей положить ладонь на живот, как его взгляд менялся: становился внимательнее, тише, и вся его сухая дисциплина начинала перестраиваться вокруг этой ладони, как мебель вокруг печи.

— Между прочим, — сказала она, заметив этот взгляд, — Ваш сын требует, чтобы Вы сегодня не работали после ужина.

— С чего Вы взяли, что это сын?

— С того, что он уже ведёт себя упрямо, неудобно и заставляет меня есть в странном порядке. Девочка была бы милосерднее.

— Если это девочка и она услышит такое начало материнской дипломатии, нам всем конец.

— Если это девочка, — Татьяна взяла чашку молока, с отвращением посмотрела внутрь и всё же отпила, потому что Дашкевич следил, — конец вам всё равно. Я научу её всему.

— Вот этого я и боюсь.

Она поставила чашку, вытерла верхнюю губу салфеткой и вдруг сделала очень серьёзное лицо. Настолько серьёзное, что Дашкевич сразу насторожился. У него вообще выработалась за месяцы беременности целая классификация её лиц: лицо «меня тошнит от рыбы», лицо «я сейчас расплачусь и убью свидетелей», лицо «ребёнок желает клубнику», лицо «я вспомнила обиду десятилетней давности и Вы почему-то виноваты». Сейчас было новое, комитетское, с оттенком театральной важности.

— Дмитрий Александрович, — произнесла она, — Вы должны поцеловать нас перед уходом.

Он посмотрел на неё через стол.

— Нас?

— Меня и наследника. Или наследницу. Пока формулируем широко.

— Я никуда ещё не ухожу.

— Это неважно. Процедуру можно провести заранее.

В дверях снова появился Семён с кофейником, увидел лицо Дашкевича, лицо Татьяны, живот Татьяны, понял, что попал в опасную зону, и попытался бесшумно отступить. Поздно. Татьяна повернула к нему голову, величественно, как императрица на медали.

— Семён, поставьте кофе и не смотрите так, будто в этом доме происходит что-то странное. В этом доме всегда происходит что-то странное.

— Слушаюсь, сударыня.

Дашкевич медленно поднялся. Он обошёл стол без спешки, хотя Татьяна прекрасно видела, что смеяться ему нельзя только потому, что тогда она немедленно сделает вид, будто оскорблена до глубины всех возможных достоинств. Он остановился рядом с её креслом, наклонился и поцеловал её сначала в губы — коротко, почти целомудренно, но с той сухой точностью, от которой у неё всё равно потеплело лицо. Потом, после еле заметной паузы, положил ладонь ей на живот и коснулся губами ткани платья чуть ниже её руки. Семён в этот момент поставил кофейник на стол так осторожно, что фарфор не издал ни звука; бедный человек явно понял, что присутствует при семейном ритуале и теперь обречён унести это знание в могилу.

— Довольны? — спросил Дашкевич, выпрямляясь.

Татьяна посмотрела на него снизу вверх с самым важным видом, на какой была способна после сырников, телятины, молока и победы над порядком тарелок.

— В целом да. Но завтра потребуется повторить. Для закрепления результата.

— Разумеется, — сказал он. — Нельзя же рисковать устойчивостью Империи.

Она кивнула, совершенно серьёзно, и взяла ещё одну яблочную дольку. Дашкевич вернулся на своё место, но теперь уже сам выглядел так, будто окончательно смирился с новой формой правления в доме: самодержавие Татьяны Алексеевны, ограниченное только поясницей, аппетитом и временем сна. На дальнем конце стола остывал кофе, сырники всё-таки стояли слева, телятина справа, яблоки между ними, и в этом нелепом порядке было больше семейной правды, чем во всех наставлениях старших родственниц, вместе взятых.

сцена: рождение первого ребёнка, ирины

Роды начались не с крика, а с того, что дом вдруг сделался слишком слышным. В южной спальне ещё стояла предутренняя серость, окна были плотно закрыты, как велела Устинья, и по стёклам снаружи медленно сползала влажная мгла; сад за ними едва проступал тёмными пятнами, яблони казались не деревьями, а тяжёлыми тенями, приставленными к дому караулом. Татьяна проснулась от глубокого, тянущего сжатия внизу живота и несколько секунд не двигалась, вцепившись пальцами в простыню. На столике у кровати лежали сложенные полотенца, приготовленная сорочка, ножницы, перевязанные чистой тряпицей, и маленький мешочек с речным жемчугом, который Мария Степановна велела сунуть под подушку без объяснений, будто вся прислуга в Андреевке давно смирилась: если хозяйка носит дары со дна омута, приличный дом обязан делать вид, что это обычная часть акушерства. Дашкевич спал рядом неглубоко; точнее, притворялся спящим так же плохо, как последние недели притворялся спокойным. Когда Татьяна второй раз втянула воздух сквозь зубы, он уже открыл глаза.

Он не задал лишнего вопроса. Сел сразу, повернул фитиль лампы, и по комнате пошёл жёлтый, неровный свет: по её побледневшему лицу, по смятой простыне, по животу под тонкой тканью, по закрытым окнам, где на задвижках уже темнели полоски воска, нанесённого Марией Степановной от сквозняка и, возможно, от воды, которая «любит дорогу». Дашкевич опустил ладонь ей на плечо, затем ниже, к спине, не прижимая, только давая опору, пока схватка поднималась и проходила через тело, как тяжёлая волна через берег. Татьяна сидела, согнувшись, с прилипшими к шее волосами, и не пыталась выглядеть лучше, чем было. Это, пожалуй, уже говорило о серьёзности момента больше всяких медицинских признаков; Татьяна Алексеевна, добровольно отказавшаяся от достоинства перед свидетелем, означала, что мир действительно дошёл до края.

— Началось, — сказала она наконец, когда смогла выпрямиться, и голос вышел низким, сердитым, с сухой хрипотцой от сна.

Дашкевич кивнул, но не так, как кивают человеку, чтобы его успокоить, а как принимают приказ, который уже давно ждали. Он поднялся, накинул халат, дёрнул шнур звонка и сразу же вернулся к кровати, будто боялся оставить между ними больше двух шагов. В коридоре почти мгновенно послышались быстрые, уверенные шаги Марии Степановны; эта женщина, видимо, спала в последние недели не ушами, а совестью дома. За ней проснулась прислуга: хлопнула дальняя дверь, где-то внизу загремело ведро, на лестнице зашептались, но в спальне всё ещё держалась странная, тугая собранность. Мария Степановна вошла в шали, с убранными под чепец волосами и лицом человека, который за свою жизнь видел достаточно крови, чтобы не тратить силы на драматический ужас. Она посмотрела на Татьяну, на простыню, на часы, на Дашкевича, уже слишком прямого и слишком бледного, и без всякой почтительности указала ему на дверь.

— За врачом уже послали, Ваше сиятельство. Вода будет через пять минут. Если желаете быть полезным, не стойте у неё над душой столбом.

Он хотел ответить, это было видно по губам, но Татьяна схватила его за рукав прежде, чем он успел превратить комнату в штаб и испортить роды распоряжениями. Схватка снова шла снизу вверх, сильнее, гуще, и слова стали ненужной роскошью, придуманной людьми в более удобных обстоятельствах. Она только сжала ткань его рукава, а когда боль отпустила, не сразу разжала пальцы. Дашкевич сел рядом на край кровати и подставил ей руку, уже не спрашивая, можно ли. В кармане его жилета, надетого в спешке поверх рубашки, лежала крупная жемчужина Устиньи, завернутая в платок; Татьяна видела квадрат ткани под краем лацкана, и это почему-то удержало её лучше, чем вся благоразумная медицина. Он всё-таки носил её. Молчал, ворчал, делал вид, что не верит во всякую донную хтонь, но носил. Мужчины, конечно, отвратительно устроены: пока не положишь им в карман суеверие, они будут называть себя разумными.

Следующие часы распались не на разговоры, а на куски телесной работы, и каждый кусок оставлял в комнате свой след. Вода в тазах остывала быстрее, чем её успевали менять; простыни становились влажными от пота; лавандовая вода в блюдце у изголовья пахла всё слабее, уступая место крови, горячему льну, дыму из печи и свежему дереву южной спальни, где совсем недавно ещё строгали половицы. Окна оставались закрытыми, и это почему-то заметили все: Мария Степановна дважды проверяла задвижки, врач бросил на неё недоумевающий взгляд и благоразумно не спросил, почему старшая женщина дома шепчет под нос что-то о воде. Татьяна не спорила. В промежутках между схватками она лежала на боку или сидела, опираясь на Дашкевича, и вся её прежняя величавая беременная важность постепенно сходила с неё вместе с потом, злостью и последними остатками приличного вида. Осталась женщина, которой больно; женщина, которая злится на боль, на тело, на врачебные руки, на необходимость выживать не красиво, а мокро, грубо, с зажатыми зубами и дрожью в коленях.

— Не уходите, — сказала она один раз, когда Дашкевича попытались отодвинуть к стене, чтобы дать врачу место.

Он не ответил сразу, только подался ближе, так что она снова нашла его руку. Мария Степановна покосилась на это, но ничего не сказала; врач что-то коротко велел горничной, на полу под ногами тихо плеснула вода из переполненного таза, а за окном сад оставался молочно-серым, будто омут за деревьями держал дыхание и слушал. Дашкевич наклонился к Татьяне, убрал мокрую прядь от её виска, и это движение было до странности спокойным рядом с тем, как побелели у него губы.

— Я здесь, — сказал он. — Смотрите на меня, если сможете.

Она посмотрела. Не потому что это помогало боли исчезнуть, таких чудес, к сожалению, природа не предусмотрела, видимо, была занята разработкой особенно мерзкой анатомии. Но в его лице было то, за что можно было зацепиться: страх, сжатый до неподвижности; ярость на собственную бесполезность; любовь, которую он сейчас не смог бы спрятать даже за всеми протоколами Дружины. Временами ему всё же приходилось отходить: врач требовал света, Мария Степановна — чистого места, горничные — доступа к воде. Тогда Татьяна слышала его шаги у стены, короткие, ровные, почти невыносимо сдержанные. Он не метался. Он держался так, что любой посторонний назвал бы его спокойным. Посторонних вообще нельзя подпускать к человеческой боли: они всё время путают камень с выдержкой.

К полудню южная спальня уже не походила на комнату, которую так тщательно готовили к рождению. Стул у окна был завален использованными полотенцами, на полу темнели мокрые следы, на спинке кресла висела измятая шаль, жемчужный мешочек перекочевал из-под подушки в ладонь Марии Степановны, потому что Татьяна во время особенно злой схватки едва не смахнула его на пол. За дверью то и дело слышались приглушённые шаги: прислуга носила воду, топила печь, шепталась и тут же замолкала, стоило кому-нибудь из комнаты поднять голос. Дом Яблочковых, столько лет державший в стенах пропавшую Лизу, свечу Тихона, Устиньину недосказанную правду и мокрую память о смерти, теперь впервые слушал не исчезновение, а рождение. И слушал, надо признать, с тем же старым скрипом половиц и тихим стуком труб, будто не знал, как себя вести при такой дерзкой перемене.

Татьяна устала до такой степени, что злость стала мутной. Между схватками она уже не держала лицо, не отвечала колкостями на каждое слово врача, не следила, как выглядит. Один раз, когда боль особенно долго не отпускала, она рванулась вперёд и вцепилась зубами в рукав Дашкевича, не в кожу даже, а в ткань, словно тело само вспомнило прежнюю привычку кусаться, если нельзя кричать. Он не отнял руку. Только второй ладонью удержал её затылок, не позволяя ей удариться о спинку кровати, и когда схватка прошла, на чёрной ткани остался мокрый, смятый след её рта. Татьяна увидела его и вдруг почти рассмеялась, но смех оборвался дыханием; сил на смешное уже не оставалось, да и смешного было мало, кроме самого факта, что граф Вронский-Дашкевич, человек протоколов, серебра, допросов и железной воли, теперь сидел на краю родильной постели с прокушенным рукавом и жемчугом русалки у сердца.

Ближе к вечеру боль сменила характер. Татьяна это поняла не по словам врача, а по тому, как все в комнате сразу стали двигаться иначе: Мария Степановна переставила таз ближе, горничная побежала за новыми полотенцами, врач коротко вытер руки и наклонился, а Дашкевичу вдруг велели отойти. Он не отошёл. Не сразу. Татьяна сама удержала его пальцы, и в этом хватании уже не было просьбы о нежности, только грубая, последняя необходимость. Её тело делало работу, которую никто не мог сделать вместо неё, и от этой правды в комнате стало тесно. Она зажмурилась, потом открыла глаза, потому что темнота под веками мгновенно становилась водой, омутом, Устиньей, белой лентой в тине. Нет. Не туда. Не в воду. Здесь. В доме. В закрытой спальне. На сухой постели, с рукой Дашкевича в своей и жемчугом со дна, пришитым к её рубашке у сердца маленькой тайной строчкой, как велела мёртвая женщина, которой не дали донести правду до любимого.

— Окна закрыты? — спросила она хрипло, почти не узнавая собственного голоса.

Дашкевич посмотрел сначала на неё, потом на окна, где задвижки стояли плотно, а в щелях темнел воск. Он понял, о чём она спрашивает, без объяснений. В такие минуты объяснения вообще были бы оскорблением для всех участников, включая воду.

— Закрыты, — сказал он. — Ни одна створка не двигается.

Она кивнула, но уже не ему, а себе, дому, Устинье, всей этой ночной донной логике, которая вдруг стала частью родов так же естественно, как горячая вода и полотенца. Следующая волна боли отняла у неё возможность думать. Она упёрлась пятками, выгнулась, сжала руку Дашкевича так, что у живого человека кости бы хрустнули, и впервые за день закричала не резко, не испуганно, а низко, глубоко, с той телесной силой, от которой Мария Степановна перекрестилась уже без всякого стыда перед врачом. Дашкевич побледнел так, что лицо стало почти восковым, но руку не убрал. Его пальцы другой руки легли на платок в кармане, где лежала крупная жемчужина, и сжались вокруг неё через ткань. Молчать, велела Устинья. Пусть держит и молчит. Он держал. Почти.

— Ещё, Татьяна Алексеевна, — сказал врач. — Сейчас.

Дашкевич наклонился ниже, не мешая врачу, но оставаясь в её поле зрения. На лбу у него выступил пот, хотя в комнате уже было душно для всех, кроме, кажется, самой смерти, которой сегодня не оставили открытого окна. Он не говорил лишнего. Только держал её руку, и в его взгляде было столько обнажённого ужаса, что Татьяна вдруг разозлилась даже сквозь боль. Не на него. На саму возможность, что мир посмеет взять у них это, после всего. Устинья не дошла до дома. Лиза не вернулась. Ирина умерла родами. Сестра Дашкевича умерла родами. Слишком много женщин закончили там, где начиналась новая жизнь. Татьяна вцепилась в эту мысль не как в память, а как в приказ: не будет.

Она тужилась, пока комната не стала белой от боли и света, пока голос Марии Степановны не превратился в резкую нитку у самого уха, пока рука Дашкевича не сделалась единственной твёрдой вещью в мире. Потом что-то внутри неё сдвинулось окончательно, боль разорвалась, превратилась в жар, давление, мокрый ужас, и в следующий миг спальню пронзил тонкий, сердитый, живой крик. Не сразу громкий, не красивый, но настоящий. Такой маленький звук, а весь дом словно перестал скрипеть, дышать и думать. На секунду замерли все: врач, Мария Степановна, горничная у таза, Дашкевич, сама Татьяна, обессиленная, мокрая, с прилипшими к вискам волосами и рукой, всё ещё впившейся в его пальцы.

— Девочка, — сказал врач.

Мария Степановна тут же что-то сделала с полотенцами, с узлом пуповины, с водой; всё вокруг снова пришло в движение, но уже иначе, как после удара колокола. Татьяна не сразу поняла слово. Девочка. Оно дошло медленно, через усталость, через жар, через пустоту в животе, которая сразу стала почти страшной после месяцев тяжести. Дашкевич рядом не двигался. Она повернула к нему голову и увидела, что он смотрит не на врача, не на ребёнка даже, а на неё, словно сначала проверял, осталась ли она здесь. Живая. Дышит. Смотрит на него. Только когда она моргнула и попыталась, совершенно безуспешно, усмехнуться, он выдохнул так, будто всё это время держал в груди не воздух, а весь дом.

Ребёнка завернули в чистую тёплую пелёнку и положили Татьяне на грудь. Девочка была красная, сморщенная, сердитая до неприличия, с мокрыми тёмными волосами и крошечным ртом, который открывался в возмущённом крике, как будто её вытащили не в мир, а на плохо организованное заседание. Татьяна посмотрела на неё и вдруг совсем не заплакала так, как, наверное, полагалось бы. Только провела пальцем по влажной височной прядке, потом по щеке, такой тонкой и горячей, что страшно было касаться. Вот она. Не символ, не надежда, не примета, не победа над омутом. Просто дочь. Живая, недовольная, маленькая, страшно настоящая.

Дашкевич опустился рядом на край кровати. Никто уже не пытался его выгнать; возможно, у всех просто кончились силы спорить с человеком, который за эти часы постарел внутренне лет на сто и всё равно ухитрился не разнести дом. Он осторожно коснулся края пелёнки двумя пальцами, не решаясь сразу дотронуться до самой девочки. В кармане его жилета всё ещё лежала жемчужина, и Татьяна видела, как его другая рука на секунду снова легла туда, проверяя, на месте ли донный оберег. Она хотела сказать что-нибудь язвительное, но голос не слушался; вместо этого она чуть сдвинула пелёнку, открывая ему маленькую сжатую ручку.

— Ирина, — сказала она наконец, едва слышно.

Дашкевич наклонился ниже. Его лицо было почти неприлично открытым: усталость, страх, нежность, неверие, всё сразу, без той привычной сухой перегородки, которую он ставил между собой и миром. Он коснулся губами сначала Татьяниных пальцев, всё ещё мокрых и слабых, потом края пелёнки у крошечной руки. Не торжественно. Не красиво. Почти неловко, как человек, который не знает, имеет ли право прикасаться к чуду, пока оно так хмуро орёт ему в лицо.

— Ирина, — повторил он.

За окнами, плотно закрытыми, уже темнел вечер. Вода не вошла в дом. Омут остался за садом, за яблонями, за мокрой землёй. В южной спальне Яблочковых пахло кровью, горячим льном, дымом, молоком и речным жемчугом, спрятанным в швах и карманах. Дом, который помнил исчезновение Лизы и смерть Устиньи, теперь держал в своих новых стенах первый хриплый крик Ирины Дмитриевны, и если где-то под старой ивой вода этой ночью шевельнулась, то до закрытых окон она уже не дошла.

кар-гуш ест свою жертву

Фёдор упал не сразу. Сначала он ещё стоял на коленях, обеими руками вцепившись в древко фонаря, будто фонарь мог удержать его на земле среди живых и целых. Стекло звякнуло о корень, огонь внутри перекосился, выхватил из темноты нижние ветви сосны, грязный снег, собственный сапог с развязанной тесёмкой и чёрную лапу, уже стоявшую у него на груди. Кар-галуш навалился тяжестью, какой не могло быть у простой птицы: когти вошли под сукно, один зацепил ключицу и продавил кожу до кости, другой распорол плечо, заставив руку раскрыться. Фёдор попытался ударить его кулаком в горло, но попал в мокрые перья; пальцы ушли между ними, как в грязную щётку, вымазались тёплым птичьим жиром, помётом и чужой кровью. Птица не отпрянула. Только переступила выше, ближе к лицу, и склонила голову так низко, что Фёдор увидел на клюве старую красную корку, прилипший волос и тонкую белую жилку мяса, застрявшую у самого края.

Первый удар пришёлся в рот. Не в глаз, не в горло, а именно в рот, будто птица проверяла, чем человек отвечает миру. Клюв рассёк верхнюю губу, ударился о зубы, один зуб хрустнул и ушёл внутрь; Фёдор захлебнулся не криком, а кровью, которая сразу наполнила рот солёной горячей кашей. Он выплюнул обломок, вместе с ним вылетел тёмный сгусток, и Кар-галуш дёрнул головой следом, ухватил мясистый край губы, потянул в сторону. Кожа не оторвалась сразу. Она вытянулась, побелела по краю, потом лопнула мокро, с тонким звуком рвущейся тряпки. Птица запрокинула голову и проглотила кусок так быстро, что Фёдор ещё успел увидеть собственную кровь на её горле. После этого клюв вернулся к лицу уже увереннее, ткнулся в щёку под скулой, пробил мягкое место и начал вынимать оттуда плоть короткими, жадными рывками, не отрывая взгляда от его открытого глаза.

— Не-ет… — выдавил Фёдор, и слово вышло криво: губы уже не сходились, кровь стекала по подбородку на ворот, язык толкался в разбитых зубах, пытаясь нащупать прежнюю форму рта.

Кар-галуш услышал движение языка. Голова его дёрнулась, клюв вошёл сбоку, разжал челюсть, ударил по нижним зубам и поймал язык у самого корня. Фёдор вскинул обе руки, пальцы сомкнулись на клюве, ногти заскребли по роговой поверхности, но птица только провернула голову. Язык натянулся, толстый, скользкий, живой, с фиолетовыми прожилками у основания; из горла вырвался звук, уже не похожий на человеческое слово. Клюв сжал сильнее. Ткань не выдержала одним куском: сперва разошлась по краю, потом рванулась глубже, и язык выскользнул наружу, ещё соединённый с мясом тонкой тёмной перемычкой. Кар-галуш наступил лапой Фёдору на нижнюю челюсть, прижал её к снегу и дёрнул вверх. Перемычка лопнула. Птица отступила на шаг, держа во рту человеческий язык, и проглотила его с коротким движением горла, будто это была жирная личинка под корой.

После этого Фёдор уже не мог кричать как человек. Он хрипел открытым ртом, из которого текла кровь, слюна и пузырящаяся мокрота; нижняя губа болталась рваным лоскутом, щёка провалилась, обнажив зубы сбоку. Он ещё видел. Одним глазом хорошо, другим сквозь кровь и ресницы. И именно это зрение Кар-галуш забрал следующим. Клюв ударил по верхнему веку, рассёк его до надбровья, потом ткнулся ниже, в мягкую влажную выпуклость. Глазное яблоко не выскочило красиво и целиком, как в балаганной страшилке; оно смялось под ударом, мутная жидкость брызнула на скулу, чёрный зрачок ушёл в сторону, а белок разорвался серым мокрым лоскутом. Фёдор закрыл лицо ладонью, но птица просунула клюв между пальцами, раздвинула их, как прутья плохой клетки, и снова ударила в орбиту. На этот раз она ухватила остаток глаза вместе с рваным веком и потянула. Из глазницы вытянулось что-то скользкое, жилистое, тянущееся обратно в голову. Кар-галуш дёрнул резче. Внутри лица хрустнуло не костью, а чем-то тонким, влажным, и глаз ушёл в клюв.

Фёдор бился уже вслепую на одну сторону, пяткой выбивая снег до земли, локтем царапая корень. Второй глаз ещё ловил свет фонаря, рваную черноту крыльев, белое брюхо птицы, испачканное кровью и сукном. Кар-галуш не спешил к нему сразу. Он опустил голову к разорванной щеке и начал есть лицо сбоку: клюв входил под кожу, поднимал её вместе с жёлтым жиром, отрывал полосами от скулы к уху. С каждым рывком зубы открывались всё дальше, уже не в оскале, а в простой мясной работе: лицо расходилось, как туша, с которой снимают шкуру. Птица проглатывала куски без разбора — кожу, жир, кровь, волокна мышц, край уха. Ухо она оторвала не сразу; сначала клюв несколько раз скользнул по хрящу, потом ухватил мочку, потянул вниз, и вся ушная раковина отслоилась с мокрым треском. Кар-галуш отбросил её, наступил когтем, потом всё-таки подобрал и проглотил.

Когда птица добралась до второго глаза, Фёдор успел увидеть только её зрачок. Маленький, чёрный, без злости и без торжества. Клюв пошёл снизу, под нижнее веко, как нож под край пирога. Свет фонаря распался, сжался, превратился в жёлтую дрожащую полоску, потом в грязное пятно. Второй глаз лопнул тише первого. Не было красивого последнего видения, не было молитвы, не было человеческой развязки, которую так любят сочинять люди, чтобы смерть выглядела воспитаннее. Было мокрое давление в черепе, пустота спереди и клюв, который продолжал работать там, где только что был мир.

Слепого Кар-галуш начал есть ниже. Лапа съехала с груди на живот, когти вцепились в ремень, дёрнули, распороли ткань. Клюв несколько раз ударил в место под рёбрами, где кожа тоньше и теплее; сперва не получалось, сукно мешало, рубаха наматывалась на край клюва, и птица раздражённо тряхнула головой, вырывая ткань вместе с кожей. Потом живот открылся. Не сразу огромной раной, а узкой тёплой прорехой, из которой полез пар, запах кислого нутра и жёлтый блеск жира. Фёдор выгнулся, без языка издавая мокрый, захлёбывающийся вой; руки его ударили птицу по спине, но в ударах уже не было силы, только судорога. Кар-галуш сунул клюв глубже, подцепил мягкое под рёбрами и вытащил первый настоящий кусок человечины — тёмно-красный, тяжёлый, скользкий, ещё связанный внутри тонкими плёнками. Он не оторвал его сразу, потянул, упёрся лапой в пах, дёрнул снова, и ткань сдалась. Птица подняла голову. Кусок печени или селезёнки повис у неё из клюва, капая на снег густой тёплой кровью. Она проглотила его частями, давясь, с коротким сипом, и тут же полезла обратно в живот.

Кишка вышла наружу петлёй, серо-розовая, блестящая, нелепо живая на снегу. Фёдор попытался прижать её рукой, как будто можно было собрать себя обратно ладонью, но пальцы легли прямо на скользкую петлю и соскользнули. Кар-галуш перехватил эту кишку клювом и потянул, не резко, а протяжно, как вытягивают мокрую верёвку из ведра. В животе у Фёдора что-то сместилось, он дёрнулся всем телом, сапоги застучали по корням, из разорванного рта пошла пена с кровью. Птица отступила, таща за собой внутренности; петля кишки ложилась на снег, пачкалась хвоей, цеплялась за пуговицу сюртука. Потом Кар-галуш наступил на неё лапой, откусил кусок и проглотил. Не выбирал. Не мучил. Просто ел.

Фонарь всё ещё горел. Рядом лежал хлеб, выпавший из кармана, и завёрнутый в тряпицу кусок солонины. Кар-галуш ни разу не склонился к ним. Он клевал человека. Вырывал мягкое с внутренней стороны бедра, где кровь шла горячее; рвал кожу у подмышки, добираясь до плотного тёмного мяса; бил клювом между рёбрами, пока одно ребро не треснуло и не отдало внутрь тупым сухим звуком. Фёдор уже не защищался. Пальцы только загребали снег, сжимали грязь, отпускали, снова сжимали. В какой-то момент птица подняла голову, прислушалась к этому движению, потом наклонилась и откусила два пальца на правой руке — не из злобы, а потому что они шевелились у самого клюва. Кости хрустнули тонко, как куриные. Кар-галуш проглотил пальцы вместе с грязью под ногтями.

Когда тело наконец перестало дёргаться, птица ещё долго не уходила. Она переступала по раскрытому животу, выбирала тёплое, запускала клюв под рёбра, вытаскивала волокнистые куски и мотала головой, чтобы отделить их от плёнок. На снегу вокруг лежали не “останки”, не “жертва”, не удобное слово для отчёта, а раскрытый человек: лицо без глаз, рот без языка, живот с вываленными петлями кишок, грудь, по которой перья размазали кровь и птичий помёт. Хлеб рядом размок от пара и крови. Солонина в тряпице осталась целой. Кар-галуш постоял над ней, повернул голову, потом снова сунул клюв под рёбра. Человечина была свежее.

сцена: хозяин леса убивает свою жертву

Фёдор услышал смех уже за последними избами, там, где огороды сходили на нет и начинался старый бор: не разом, не громко, а короткими перебежками между соснами, точно кто-то сдерживался, давился рукавом и всё равно не мог удержаться. На стройке к этому часу стихли пилы, угли в железной бочке у барака просели красной трухой, а над сложенными шпалами тянуло смолой, конским потом и кислым рабочим дымом. Фёдор шёл к складу за потерянной скобой, сунув за пазуху краюху хлеба и обвязав шею старым шарфом; фонарь бился о бедро, керосин в нём плескался, и от каждого шага стекло звякало о железную дужку. Смех повторился уже дальше, у бора. Детский. Сразу несколько голосов, тонких, захлёбывающихся, спрятанных за деревьями так неуклюже, как прячутся мальчишки, уверенные, что взрослый их не видит только потому, что они сами зажмурились.

— Эй, шантрапа, — крикнул Фёдор, подняв фонарь выше и останавливаясь у края вырубки. — Домой марш. Нашли место беситься.

Смех сдвинулся левее. За сосной хрустнула ветка, потом мелькнуло что-то светлое у земли: то ли край рубахи, то ли береста на корне. Фёдор сплюнул, поправил шарф и полез через канаву, ворча уже не столько на детей, сколько на собственные сапоги, которые вязли в раскисшей земле у насыпи. Бор принимал его без ветра: ветки не качались, хвоя висела неподвижно, снег под деревьями лежал грязными островками, подтаявшими снизу, и только смех всё перескакивал дальше, заманивая не песней, не зовом, а самой обыкновенной мальчишеской пакостью. Фёдор поставил фонарь на пень, чтобы перелезть через поваленный ствол, и пальцы его на секунду задержались на коре: она была тёплой. Не весенне-тёплой, не от солнца, которого здесь почти не бывало, а живой, влажной, как кожа под шерстью.

— Вылезайте, кому сказал, — рявкнул он уже жёстче, хотя голос сам ушёл ниже. — За уши выволоку, вашим матерям сдам. Будете у меня потом играть.

Ответом стал новый смех, совсем близко, за спиной. Фёдор резко обернулся и задел боком нижнюю ветку. Она скользнула под полой тулупа, прошла по рёбрам сухими кончиками, и из него вырвался смешок — короткий, злой, неожиданный. Он тут же ударил себя ладонью по боку, сорвал ветку и швырнул на снег. Ветка упала у сапога, но не осталась лежать: её тонкий конец чуть согнулся, втянулся под хвою, как червяк в землю. Фёдор уставился на это место, потом поднял фонарь, но жёлтое пятно света выхватило только мокрый снег, раздавленную шишку и собственный след, уже наполовину заполненный тёмной водой.

Смех пошёл вокруг него кругом. Не хороводом даже, а перебежками: справа, за спиной, у пня, ближе к оврагу, снова справа. Фёдор сделал несколько шагов, держа фонарь перед собой, и увидел у старой сосны детскую рукавицу. Она висела на сучке, набитая хвоей, пальцами вниз, как маленькая дохлая птица. Он снял её двумя пальцами, понюхал машинально и скривился: от шерсти пахло не ребёнком, не дымом и не снегом, а сырой берлогой. В этот миг что-то тонкое коснулось его шеи сзади, прямо под шарфом, и пробежало по коже к уху. Он дёрнулся, втянул голову в плечи, но второй палец уже нашёл место под мышкой, быстро, уверенно, без всякой детской неуклюжести.

Смех вылетел из него громче. Фёдор выругался, но ругань развалилась на середине, потому что чужие пальцы задвигались сразу с двух сторон: под рёбрами, у пояса, в мягкой складке над животом. Он попытался прижать локти, но пальцы протискивались под ними, сухие на концах, тёплые у основания, с мелкими когтями, которые не резали, а цепляли кожу сквозь рубаху. Фёдор отступил, споткнулся о корень и сел в снег; фонарь качнулся, свет метнулся вверх по стволам, и на секунду над ним обозначилось огромное тёмное туловище, заросшее свалявшейся шерстью, из которой торчали сосновые иглы, красные нитки и засохшие комья земли. Лицо не успело сложиться в лицо: только низко посаженная морда, влажная чёрная пасть и глаза, слишком маленькие для такой туши.

— Пошёл прочь! — Фёдор ударил ногой, попал во что-то плотное, мохнатое, и снова захохотал, когда пальцы поднырнули под тулуп уже к голой коже.

Хозяин леса не отступил. Он навалился медленно, тяжело, без рывка, как валится на человека целый ствол, только ствол при этом дышит в затылок. Одна лапа прижала Фёдору плечо к снегу, другая сорвала ремень с живота вместе с пуговицей; длинные пальцы скользнули под рубаху и начали перебирать рёбра — не хаотично, а с неприятной точностью, находя каждую щель между костями. Фёдор смеялся уже не вспышками. Смех пошёл длинной рваной струёй, изнутри, от живота к горлу, ломая дыхание на куски. Он пытался вдохнуть, но грудь тут же выбрасывала воздух обратно. Он пытался сжать зубы, но губы сами расходились, рот раскрывался, слюна летела на шарф, на снег, на шерсть чужой лапы.

— Хва... хватит... — выдавил он и тут же захлебнулся новым приступом.

Где-то сбоку опять засмеялись дети. Теперь уже ближе, под корнями. Тонко, с придыханием, как смеются, когда сами устали, но всё ещё ждут, что взрослый сейчас обернётся и поймает. Фёдор дёрнулся на этот звук, хотел повернуть голову, но хозяин леса прижал его подбородок к снегу одним пальцем, а другой рукой забрался выше, к подмышке. Там щекотка стала хуже боли. Мышцы сами подались назад, тело выгнулось, пятки забили по земле, сапог слетел с одной ноги и остался у корня, смешной, пустой, с торчащей мокрой портянкой. Фёдор уже не ругался. Из него выходил один смех, сиплый, мокрый, неприличный для такой темноты, для такого леса, для такой тяжести на груди.

— Ну чего ты, — сказал хозяин леса у самого уха.

Голос был не рыком. В нём не было ни злобы, ни торжества. Так взрослый говорит ребёнку, которого слишком долго держит за бока, не замечая, что тот уже красный, мокрый от слёз и не может сказать “хватит”. От этой ласковой тупости Фёдор забился сильнее. Он вцепился в шерсть на чужом предплечье, вырвал клок вместе с грязью и тут же получил быстрые касания под нижние рёбра. Смех взорвался в нём так резко, что перед глазами пошли чёрные мушки. Живот свело судорогой. В горле запузырилось. Он начал кашлять и смеяться одновременно, выплёвывая слюну, хвою и кислую горечь из желудка. Хозяин леса чуть отодвинул морду, дал ему перевалиться на бок, и Фёдор на миг оказался щекой к снегу, ртом к раздавленной шишке с красной ниткой. Нитка была мокрой, прилипла к чешуйкам; он смотрел в неё одним открытым глазом, пока пальцы продолжали работать у него под рубахой.

Потом игра переменилась. Не сразу. Сначала хозяин леса всё ещё щекотал, всё ещё перебирал рёбра, живот, шею, внутреннюю сторону бедра, заставляя Фёдора корчиться и смеяться до хрипа. Потом тёплая пасть опустилась к его плечу. Фёдор почувствовал запах: падаль, прелая хвоя, сырое мясо, старый звериный рот. Зубы легли поверх тулупа, сжали ткань, потянули. Он попытался отползти, но от нового движения пальцев под мышкой опять засмеялся, и в этот смех вошёл первый укус. Ткань лопнула, кожа под ней разошлась, и хозяин леса оторвал от плеча не большой кусок, но достаточно, чтобы Фёдор почувствовал, как горячее потекло под спину и сразу стало холодеть на снегу.

Он смеялся.

Звук стал страшнее именно тогда, когда в нём появилась боль. Не крик вместо смеха, не чистый вопль, а смех с рваной мясной подкладкой, где каждый выдох цеплял разорванное плечо и возвращался в горло мокрым хрипом. Фёдор ударил хозяина леса по морде, попал в зубы, ободрал пальцы, но лапа тут же поймала его запястье и прижала к земле. Пальцы другой руки нашли живот, быстро забегали по коже, и рот Фёдора снова раскрылся сам, предательски широко, пока зверь жевал у него над плечом. Хозяин леса мотнул головой, проглотил первый кусок и опустился ниже, к боку, туда, где рубаха задралась от борьбы и открывала мягкое место под рёбрами.

— Не... не... — Фёдор пытался сказать это уже без голоса, одними губами, потому что смех забирал каждый вдох раньше, чем он успевал стать словом.

Зубы вошли в бок. Не как нож, а грубее, тупее: сперва давление, потом скольжение, потом мокрый рывок, от которого тело Фёдора выгнулось дугой. Он засмеялся так высоко, что смех сорвался в визг. Хозяин леса держал его и ел, а длинные пальцы всё не прекращали. Они щекотали под рёбрами рядом с раной, и от этого боль распадалась на невозможные куски: тело дёргалось от щекотки, рвалось от зубов, пыталось закрыться, но каждое защитное движение открывало новое место. Фёдор прижимал локоть к боку — пальцы забирались в подмышку. Он сводил колени — когти щекотали внутреннюю сторону бедра. Он пытался повернуться на живот — пасть находила спину у лопатки и сдирала кожу вместе с сукном.

Снег под ним стал мокрым и тёмным. Фонарь лежал в стороне, светил снизу, и из-за этого всё выглядело не ночным, а подвальным: шерсть хозяина леса отливала бурым, пар от разорванного тела поднимался между ними, красные нитки в его шерсти набухли от крови и прилипли к сосновым иглам. Фёдор мочился под себя и уже не мог отделить это тепло от крови. Живот сводило всё чаще. Смех шёл короткими толчками, потом длинной судорогой, потом снова толчками. Хозяин леса вдруг отнял пальцы от рёбер, и на одну секунду Фёдор вдохнул по-настоящему — резко, хрипло, с таким жадным звуком, что сам же захлебнулся. В ту же секунду зверь сунул морду к его открытому боку и начал рвать глубже.

Кожа отрывалась полосами. Под ней блестел жёлтый жир, тёмное мясо, плёнки, которые тянулись за зубами и лопались с тонким влажным щелчком. Хозяин леса ел не торопясь, но и не медлил, как голодное животное, которому давно знакома эта работа. Он прижимал Фёдора лапой, откусывал, жевал крупно, давясь только тогда, когда вместе с мясом попадала ткань рубахи. Тогда он выплёвывал тряпку рядом с лицом Фёдора и снова брался за тело. Фёдор видел это сбоку, сквозь слёзы и снег на ресницах: куски собственной рубахи, свои волосы на чужой губе, кровь на кривых зубах. Потом пальцы вернулись к его шее, мягко, почти ласково, и снова начали щекотать под подбородком.

Смех пошёл уже не из груди. Грудь не справлялась. Он выходил из горла мелкими сиплыми толчками, с пузырями крови у губ. Рот растягивался сам, нижняя челюсть дрожала, зубы стучали друг о друга. Хозяин леса поднял голову от его бока, посмотрел на это раскрытое, смеющееся, залитое слюной лицо и ткнул длинным пальцем в живот, чуть ниже пупка. Фёдор дёрнулся, зашёлся новым приступом, и зверь тут же наклонился к открытому месту под рёбрами, где плоть ещё была горячей. Он откусил снова. Смех не прекратился. Наоборот, он стал тоньше, страшнее, почти детским, пока зубы уходили в живое мясо.

Где-то рядом детские голоса подхватили его. Не громко. Не хором. Один смешок у корня, второй за сосной, третий сверху, среди веток. Фёдор не мог понять, слышит ли чужих детей или собственный смех уже отскакивает от стволов и возвращается к нему другим голосом. Он попытался закрыть уши ладонями, но одна рука не слушалась, а второй хозяин леса играл, перебирая пальцы от запястья к локтю, находя смешные места даже там, где кожа была содрана о кору. Фёдор смеялся и тряс головой в снегу. На губах у него была земля. В зубах застряла хвоя. В боку открывалась широкая рваная яма, из которой шёл пар.

Потом зверь добрался до живота. Не одним ударом: он сначала разодрал ремень, вытянул рубаху из штанов, обнюхал кожу, ткнулся мордой в мягкое место и прижал Фёдора сильнее, потому что тот забился от прикосновения. Пальцы хозяина леса щекотали у самого паха, и тело Фёдора опять ответило предательским, жалким хохотом. В этот хохот вошли зубы. Живот раскрылся не красиво, не как в лубочной страшилке, а рвано и грязно: кожа потянулась, жир блеснул, потом поддалась мышца, и изнутри ударил кислый тёплый запах, от которого сам Фёдор дёрнул головой в сторону. Его вырвало кровью и желчью, но смех продолжал рваться сквозь рвоту. Хозяин леса отступил только на миг, дал грязной струе уйти в снег, потом сунул морду обратно и вытащил из раны первый мягкий кусок.

Фёдор уже не видел толком, что именно зверь держит в пасти. Тёмное, блестящее, волокнистое, связанное с ним изнутри тонкими плёнками. Хозяин леса потянул, упёрся лапой ему в бедро, и внутри всё сместилось так, что смех оборвался коротким беззвучным открытием рта. Потом пальцы на шее снова задвигались, и звук вернулся: сиплый, мокрый, сдавленный, невозможный. Фёдор смеялся, пока из него тянули человечину. Смеялся, когда зверь жевал у него над животом. Смеялся, когда тёплая петля кишки выскользнула на снег и легла рядом с его рукой, а он машинально попытался втолкнуть её обратно, но пальцы соскользнули по гладкой живой поверхности.

— Смешно же, — повторил хозяин леса почти у самого его лица, с набитой пастью, так что слова вышли мокро и невнятно.

Фёдор попытался ответить. Из горла пошёл свист, потом мелкая дрожь, потом опять смех. Не человеческий уже, не взрослый, не его. Тело смеялось само, как оставленная заведённая игрушка, пока хозяин леса ел. Зверь перегрызал кишку, отрывал мягкое с живота, запускал пальцы под рёбра не только чтобы щекотать, но уже и чтобы достать удобнее. Иногда он путал эти движения: щекотал рану изнутри, и тогда Фёдор выгибался так резко, что спина стучала о корень, а из раскрытого живота выплёскивалась новая горячая грязь. Он смеялся без языка смеха, без воздуха для смеха, одними спазмами, лицом, горлом, животом, которого уже почти не было.

Смерть пришла не сразу и не торжественно. Сначала пропали сильные движения. Ноги перестали бить по снегу, только пятка иногда дёргалась, задевая пустой сапог. Потом руки перестали искать хозяина леса и начали просто скрести землю рядом с телом, собирая под ногтями мокрую хвою. Потом смех стал тише, но от этого хуже: мелкий, сухой, с пузырями у губ, он всё ещё выскакивал из Фёдора после каждого движения длинных пальцев. Хозяин леса, занятый животом, не сразу заметил, что добыча почти не отвечает. Он ещё раз провёл когтями по рёбрам. Тело дрогнуло. Рот Фёдора растянулся, из него вышел последний обломок смешка, похожий на кашель старой печной заслонки.

Хозяин леса перестал жевать. Поднял морду, прислушался. Потом ткнул Фёдора пальцем под мышку, почти осторожно. Тело не засмеялось. Только из живота вытекла ещё одна тёмная волна, пропитала снег у красной нитки. Зверь подождал, наклонив голову, и, потеряв интерес к игре, вернулся к еде. Теперь он уже не щекотал. Просто держал лапой раскрытую грудь и вытаскивал из-под рёбер тёплые куски, жуя медленно, с тяжёлым влажным звуком.

Когда фонарь наконец погас, лес не сделался тише. Где-то под корнями, совсем негромко, снова хихикнул ребёнок. На снегу осталась шишка с красной ниткой, втоптанная щекой Фёдора в кровь и землю; рядом лежал его пустой сапог, краюха хлеба из-за пазухи и разорванная рукавица, набитая хвоей так плотно, будто маленькая ладонь всё ещё пыталась кого-то удержать.

сцена: волколак съедает свою жертву

Фёдор сначала решил, что мальчишки опять гоняют Сеньку или кого другого, кому не повезло родиться не там, не от той бабы и не под тем именем. Смех ходил по краю старого бора перебежками: тонкий у поваленной сосны, глухой у канавы, потом сразу за спиной, хотя за спиной была только дорога к складу и чёрная куча шпал. Он поднял фонарь, и жёлтый свет с трудом достал до первых стволов. На снегу у корней темнели маленькие следы, много, кругом; будто дети долго топтались вокруг сосны, наступая друг другу на пятки, а потом разом провалились под землю.

— Эй, — крикнул он, но голос не пошёл далеко. Сосны взяли его, подержали между стволами и вернули обратно уже тише. — Домой. Кому сказал.

За деревом мелькнуло серое. Фёдор сделал шаг, уверенный, что сейчас увидит овчину, брошенную на сучок, или собаку из рабочих бараков. Но серое сдвинулось ниже, мягко, живо, и исчезло там, где между стволами не было места для крупного зверя. Фёдор остановился. На ветке висела детская рукавица, набитая хвоей; большой палец торчал в сторону, как будто показывал не туда, куда надо идти. Под рукавицей лежал клок шерсти, перевязанный красной ниткой.

— Нашли забаву, щенки, — сказал Фёдор уже без прежней громкости.

Смех оборвался. И сразу стало слышно другое: не рычание, не вой, а низкое дыхание у земли, справа от него. Фёдор резко повернул фонарь. Пусто. Только мокрая хвоя, корень и старая колея от саней. Слева хрустнул наст. Он повернулся туда, и свет выхватил волка.

Не огромного. Не сказочного. Серого, худого, с мокрым брюхом и узкой мордой. Он стоял на дороге к деревне так спокойно, будто давно ждал именно там. Пасть была закрыта. Глаза не светились. От этого стало хуже: зверь не пугал, не бросался, не торопился. Просто занимал выход.

Фёдор отступил вправо. Серое движение тут же скользнуло между соснами справа. Он шагнул влево, и там тоже хрустнул снег. Фонарь качался всё сильнее, свет прыгал по стволам, и каждый раз на краю жёлтого пятна возникал кусок волка: плечо, хвост, ухо, мокрая шерсть на боку. Целого зверя не было нигде. Зверь был везде понемногу.

— Пошёл, — выдавил Фёдор и поднял фонарь выше, будто огонь мог что-то решить.

Из темноты, совсем низко, детский голос прошептал:

— С краю не стой.

Фёдор сорвался с места. Не к деревне, потому что дорогу держал волк; не к складу, потому что там снова мелькнула серая спина; вдоль сосен, туда, где оставался проход. Он бежал и уже через несколько шагов понял, что проход ведёт кругом. Та же рукавица на ветке. Тот же клок шерсти в снегу. Та же сосна с содранной корой. Он рванул в другую сторону, сапог попал в старую вмятину, голень ушла почти до колена, и смех ударил со всех сторон сразу: детский, мелкий, злорадный, как на деревенской игре, где один уже плачет, а остальные всё ещё считают это весельем.

Волк не прыгнул ему на спину. Он вышел сбоку, когда Фёдор упал на локоть и попытался закрыть горло рукой. Зверь даже не посмотрел на горло. Он понюхал край тулупа, место под рёбрами, где ткань задралась от падения и открыла рубаху. Фёдор ударил фонарём, стекло треснуло, огонь плюнул копотью. Волк принял удар мордой и только чуть повёл ухом.

Потом пасть раскрылась у самого бока.

Зубы вошли не сразу глубоко, сперва сомкнулись на ткани и мясе, примеряясь, как берутся за край мешка. Фёдор дёрнулся, но волк прижал его лапой к снегу и потянул. Боль пошла в сторону, тупая, рвущая, будто его вытаскивали из собственного тела за мягкое место под рёбрами. Он закричал, и детский смех вокруг стал громче, радостнее, почти благодарный. Волк мотнул головой. Тулуп лопнул по шву, рубаха разошлась, в снег брызнуло горячее, и серый зверь наконец зарычал, низко, довольно, не выпуская человеческий бок из пасти.

Каркающий смех прокатился по округе, а затем умолк, когда Сыса шагнула в темноту леса. Всё слилось с шелестом листьев, что начинали желтеть, с ухающим кличем филина и протяжного «ку-ку» кукушки. Сюда не добирались запахи железной дороги, но Васька знала - та недалеко. Блестели шары фонарей, монотонно грохотали колёса товарного поезда. 

Сыса бежала, не разбирая дороги. Лес будто расступался перед ней, сам вёл туда, где тише всего. Девчонка взрывалась каркающим смехом и он поглощал отчаянные вопли Ромки, который гнался за Васей как охотник за своей добычей. 

Их фигуры мелькали между стволами и со стороны это было похоже на чехарду. Ветки цеплялись за одежду, хватали Ваську за волосы и ей казалось, что она оставила в листве как минимум клок своей шевелюры. 

- Стоять, Сыса! - в очередной раз гавкнул мальчишка и голос долетел до неё вместе с шумом ветра, что свистел в ушах. 

Васька «закаркала» и даже машинально запрокинула голову, едва не споткнувшись об вылезший из-под земли корень. 

- Хуёво просишь! Старайся лучше! - прохрипела девчонка. 

Она замерла на короткий миг, облокотившись ладонью об ствол дерева. Перевела дух, а затем подпрыгнула, напоминая пружину, снова начиная набирать скорость. 

- Ты, блять, куда? В чащу? Хочешь, чтобы мы тут заблудились и нас волки сожрали? 

Васька рассмеялась в очередной раз и звук стал отскакивать от деревьев, от темноты. Сбивал, заставлял искать девчонку по разным сторонам и только мелькающий силуэт подсказывал Ромке - добыча прямо по курсу. 

- Ссышь? - выкрикнула Сыса. - А ты не ссы! Волки таким говном как мы подавятся. 

На мгновение стало тихо, а затем так близко голос: 

- Или ты сама волчица? Да? Покажи зубы, сука! 

И снова этот мерзкий смех - хриплый от дыма сигарет, выкуренных годами, от быстрого прыгающего бега. 

- Поймай меня и я тебе не только зубы покажу! 

Она обещала с такой готовностью, будто действительно собиралась исполнить его самые сокровенные мечты и влажные фантазии. 

- Я тебя догоню, Сыса! Я тебя, сука, везде догоню! Хоть в лесу, хоть в гребаном Ярославле, хоть на том свете! Ты от меня не спрячешься! 

Вася заурчала, чувствуя как в животе всё скрутилось, а затем стянулось в тугой узел. Слова звучали приятно, совсем как признание в любви. 

Сыса махнула через большую лужу и вдруг остановилась на другом её берегу. Застыла, удерживая равновесие, чтобы не потянуло назад, а затем развернулась - круто, резко, на пятках. В темноте глаза её сверкнули вызовом, встречая приближающегося Ромку. 

Она оказалась на траве уже в следующее мгновение. Позволила не просто уронить себя, а вжать в сырую листву, что отдавала запахом дождливой осени. Дыхание сбилось, спуталось с чужим, пока глаза смотрели в чёрное небо, заволочённое серой дымкой. 

- Догнал таки, - проскрипела Васька с удовольствием. 

Губы у неё дрогнули в следующее мгновение в темноте сверкнули Сысины зубы, которые Ромка так просил показать. 

- Ну, и что ты сделаешь? 

Фраза была не просто вызовом, а предложением, возможностью выбрать всё, что мальчишка себе пожелает. 

Сбоку от них проехала электричка - последняя до станции «Молога» на сегодняшний день. Не смотря на то, как долго они бежали, рельсы остались совсем рядом, не давая сбиться с пути и вернуться домой. 

Лес дышал в лицо сыростью, прелой листвой и той самой дикой свободой, от которой у Ромы кругом шла голова. Он бежал, не разбирая дороги, не чувствуя, как ветки хлещут по рукам, как корни норовят вывернуть ступню, как сердце готово выскочить из груди и ускакать вперёд, туда, где мелькала её фигура - белая, светлая, неуловимая, как призрак.

- Хуёво просишь! Старайся лучше! - прохрипела она.

Этот хрип, этот её разорванный голос заставили его рвануть быстрее, почти лететь, почти забыть, что земля под ногами существует.

- Я тебя, сука, выпорю! - заорал он в ответ, перемахивая через поваленный ствол. - Я тебя накажу, как следует, что бегаешь от меня!

Она рассмеялась - тот самый каркающий смех, который разрывал ночную тишину на клочки, и Рома почувствовал, как внутри всё переворачивается, путается, встаёт колом где-то в горле и ещё ниже.

- Ссышь? - крикнула она, и голос её отскочил от деревьев, размножился, окружил его со всех сторон. - А ты не ссы! Волки таким говном, как мы, подавятся! Поймай меня и я тебе не только зубы покажу!

Рома чуть не споткнулся. Потому что в этом обещании было столько всего - и вызов, и игра, и то, о чём он боялся думать даже ночью, лёжа в своей кровати и глядя в потолок.

- А что ещё? - выкрикнул он, набирая скорость. - А если я, сука, всё хочу? Всё, что ты можешь дать? И даже больше?

Вася махнула через лужу широко и вдруг застыла на другом берегу. Развернулась на пятках, круто, резко, и в темноте её глаза сверкнули таким вызовом, что у Ромы подкосились колени.

Он не помнил, как настиг её. Как его тело, подчиняясь какому-то древнему, первобытному инстинкту, рвануло вперёд, как руки схватили её за плечи, как они оба полетели вниз - в сырую листву, в запах дождя и осени, в темноту, которая обступила их со всех сторон.

Она оказалась под ним. Тяжело дышала, и её дыхание смешивалось с его дыханием, и сердце её колотилось где-то у него под рёбрами, и пахло от неё лесом, табаком и чем-то ещё, васиным, от чего у него темнело в глазах.

- Догнал таки, - проскрипела она с удовольствием, и в этом скрипе было столько довольной, кошачьей гордости, что Рома захотел зарычать.

Губы её дрогнули, зубы сверкнули в темноте - те самые, которые он просил показать, и она спросила:

- Ну, и что ты сделаешь?

Рома смотрел на неё сверху вниз, и внутри него всё кипело, бурлило, заворачивалось в тугой, болезненный узел. Руки его сжимали её плечи, колени прижимали её бёдра к земле, и он чувствовал, как её тело напряжено, как оно готово либо вырваться, либо поддаться - и он не знал, чего хочет больше.

- Что я сделаю, Сыса? - переспросил он, и голос его был низким, хриплым, почти нечеловеческим. - А ты, блять, сама подумай. Что делает мужик, когда догоняет такую бешеную суку, как ты?

Он наклонился ближе, и его губы почти касались её губ - он чувствовал их тепло, их влажность, их вкус, которого он ещё не знал, но который уже предвкушал каждой клеткой своего тела.

- Может, я тебя сейчас поцелую, - прошептал он, и в этом шёпоте было столько угрозы и столько же нежности, что они смешались в один комок, который застрял в горле. - Может, я тебя укушу. Может, я тебя раздену прямо здесь, в лесу, на листве, и сделаю так, что ты всю ночь будешь волком выть. А может, я просто отпущу тебя.

Рома смотрел на неё в упор, и в глазах его горел тот самый огонь - голодный, хищный, от которого у нормальных людей подкашиваются колени. Рука его скользнула с плеча на шею, пальцы запутались в её волосах, сжались так, что она не могла отвернуться.

- Ты, Сыса, сама виновата, - сказал он тише. - Ты начала эту игру. Ты дразнила меня, убегала, дёргала стоп-кран, бегала по лесу, как зайчиха от голодного волка. А теперь, когда я тебя поймал, спрашиваешь - что я сделаю? А я, блять, не знаю. Я никогда не знаю, что произойдёт в следующую секунду. И мне это нравится.

Он чуть ослабил хватку, давая ей воздух, давая ей пространство, давая ей выбор. Но его тело всё ещё было над ней, его дыхание всё ещё касалось её губ, его руки всё ещё лежали на ней, горячие, сильные, почти дрожащие.

- Ну, - выдохнул он. - Что выберешь, Сыса?

Сбоку прошла электричка - последняя до их станции Рома ждал.

Ромка оказался сверху, как это было во всех влажных фантазиях Сысы. Шершавые руки легли на девичьи плечи, сжали, чтобы не вырвалась. Колени обхватили бёдра, не позволяя разжать ноги. Оставалось только лежать, всматриваться в лицо мальчишки во мраке леса и прислушиваться к сбитому после бега дыханию. 

- Что я сделаю, Сыса? - переспросил он и голос у него захрипел, вынуждая всё внутри у Васьки содрогнуться в сладостной неге. 

Девчонка оскалилась шире, ловя себя на том, что палец снова собрался запутаться в волосах, наматывая прядь. 

- А ты, блять, сама подумай. Что делает мужик, когда догоняет такую бешеную суку, как ты? 

Васька «закаркала», но смех получился сдавленным, хриплым, ещё более мерзким чем обычно. 

- Где мужик-то? - поинтересовалась она с издёвкой. 

С бешеной сукой соглашалась, даже принимала. Из Ромкиных уст это звучало как комплимент: красивая, желанная, смешная. 

Мальчишка наклонился к ней ближе и тело неосознанно поддалось, двинулось навстречу. То ли устала бегать, то ли готовила очередной коварный план, который обломит их у самого пика. Дыхание у них смешалось и кожа на губах стало влажной от его жара, от слюны. 

- Может, я тебя сейчас поцелую, - прошептал Ромка. 

Тело покрылось мурашками и Васька почувствовала, как тугой узел внизу живота разорвался, наполняя нижнее белье влагой.  

- Может, - отозвалась девчонка таким тоном, будто это она размышляла над собственной участью, а не он. 

- Может, я тебя укушу. Может, я тебя раздену прямо здесь, в лесу, на листве, и сделаю так, что ты всю ночь будешь волком выть. А может, я просто отпущу тебя. 

Васька захохотала и голова невольно запрокинулась назад. Ей хватило секунды, чтобы успокоиться и сверкнуть глазами в темноте. 

- Ты и такой скучный вариант обдумываешь? Серьёзно? - она оскалилась. - Девственник что ли, хвастунишка? 

Ладонь Ромки вдруг скользнула с девчачьего плеча. Переместилась на шею, а затем вцепилась в волосы - место, которое срывало тормоза у Сысы, заставляло звереть. 

- Слышь, блять, - процедила она, предупреждая. 

- Ты, Сыса, сама виновата, - рыкнул Ромка и в нём почувствовался тот самый хищник, сводящий с ума. - Ты начала эту игру. Ты дразнила меня, убегала, дёргала стоп-кран, бегала по лесу, как зайчиха от голодного волка. А теперь, когда я тебя поймал, спрашиваешь - что я сделаю? А я, блять, не знаю. Я никогда не знаю, что произойдёт в следующую секунду. И мне это нравится. 

- Если ты сейчас волосы не отпустишь, то узнаешь, что произойдёт. 

Хватка ослабла, позволяя выдохнуть, расслабиться, но не полностью. Сердце всё ещё металось в грудной клетке и руки наливались свинцом, мечтая расквасить мальчишке нос. 

- Ну, что выберешь, Сыса? 

- Что я выберу? - переспросила Васька. 

Она рванула под ним тугой пружиной и уже в следующее мгновение перекатилась вместе с Ромкой в другую сторону. Теперь она восседала на нём, а он оказался прижатым лопатками к земле. 

- Выберу быть сверху, - прошептала Вася. 

Она поддалась к нему навстречу и бёдра её нарочно качнулись, имитируя характерный жест в позе «наездницы». Лицо озарилось оскалом, когда сквозь одежду почувствовалось шевеление, напряжение. Ладонь коснулась подбородка Ромки и требовательно сжала. Взгляд глаза в глаза стал острее и это заводило гораздо сильнее поцелуев, поглаживаний интимных мест. 

- Нашёл «резинку»? 

Васька склонилась так низко, что её приоткрывшиеся губы почти касались чужих. Дыхание спуталось, выдавая желание девчонки. 

- Я без «резинки» не могу. Вдруг ты в меня «стрельнешь»? - прошептала она. 

Её зубы сошлись на нижней губе Ромки. Схватили сильно, по-звериному. Это было не просто заигрывание, а желание откусить, оторвать. Васька потянула на себя, сдавила так, что искры из глаз посыпались. На языке завальсировал металлический привкус и глаза невольно закатились. 

Сыса отпустила с выдохом. Откинулась назад, устраиваясь на паху мальчишки. Облизнулась довольно, грязно, похабно, чтобы потом снова прильнуть к Ромке. Язык размашисто скользнул по коже, убирая красные капли с его лица. 

- Вкусно, - прохрипела она. 

Васька наклонила голову. 

- Вот так я кусалась под лестницей, когда сосалась. Нравится? 

Она соскользнула с него так же быстро, как оказалась сверху. Отряхнулась несколькими уверенными движениями, туже затянула резинку на голове. 

- Вставай, нехуем валяться. Ты мне пиво обещал. 

И Сыса двинулась через кусты прямиком к железной дороге, чтобы по ней махнуть обратно в Мологу, в гараж, где стоял мотоцикл. 

- Где мужик-то? - спросила она с издёвкой.

Рома почувствовал, как внутри всё закипает, заворачивается в тугой, колючий комок где-то под рёбрами.

- Может.

Она захохотала тем самым своим мерзким, хриплым, сдавленным смехом, от которого у него в штанах становилось тесно, и голова её невольно запрокинулась назад, открывая шею, ключицы, всё то, что он хотел целовать часами, не отрываясь.

- Ты и такой скучный вариант обдумываешь? Серьёзно? - она оскалилась, и в этом оскале было столько хищного, звериного, что у него кровь прилила к паху. - Девственник что ли, хвастунишка?

- Сыс, - выдохнул он, и голос его просел куда-то в самые низы, стал хриплым. - Я, блять, может, и хвастунишка, но не девственник. Я других трахал, не спрашивая.

А потом она рванула. Тугой пружиной, выгнулась под ним, перекатилась - и вот уже она сверху, восседает на нём, прижимает его лопатки к сырой, пахнущей грибами земле.

- Выберу быть сверху, - прошептала она, и от этого шёпота у него пересохло в горле.

Её бёдра качнулись нарочно, специально, имитируя то самое движение, от которого у него потемнело в глазах. Сквозь ткань джинсов он почувствовал её жар, её напряжение, её пульс, который бился в унисон с его собственным.

- Нашёл «резинку»? - спросила она, и в этом вопросе было столько вызова и столько же обещания, что Рома забыл, как дышать.

Она наклонилась так низко, что её губы почти касались его губ - он чувствовал их тепло, их влажность, их вкус, которого всё ещё не знал, но который уже предвкушал каждой клеткой своего тела.

- Я без «резинки» не могу, - прошептала она. - Вдруг ты в меня «стрельнешь»?

Рома открыл рот, чтобы ответить, чтобы выдать что-то острое, матерное, своё, но её зубы впились в его нижнюю губу. Сильно, по-звериному, так, что искры из глаз посыпались. Металлический привкус затанцевал на языке, и Рома зарычал глухо и низко. Он чувствовал, как кровь смешалась со слюной, как боль превратилась в удовольствие, как мир сузился до точки - до её глаз, до её дыхания, до того, как она откинулась назад, устраиваясь на его паху, и облизалась довольно, грязно, похабно.

- Вкусно, - прохрипела она, и от этого хрипа у него внутри всё перевернулось.

Вася снова прильнула к нему, и её язык скользнул по его разбитой губе, собирая кровь, убирая красные капли. Рома смотрел на неё, на её лицо, на её глаза, в которых горел тот самый огонь, и чувствовал, как член в штанах затвердел так, что стало больно.

- Вот так я кусалась под лестницей, когда сосалась, - сказала она. - Нравится?

- Сыс, - выдохнул он, и голос его дрожал, хотя он пытался этого не показывать. - Ты знаешь, что я сейчас сделаю, если ты не слезешь? Я тебя трахну прямо здесь. В лесу. На шишках. Без резинки. И мне будет насрать. Ты меня дразнишь, кусаешь, облизываешь и спрашиваешь - нравится? Нравится, Сыса!

Но она уже соскользнула с него. Отряхнулась несколькими уверенными, кошачьими движениями, туже затянула резинку на голове, поправила платье, которое задралось, открывая то, что он уже видел на чердаке.

- Вставай, нехуем валяться, - бросила она, даже не глядя на него. - Ты мне пиво обещал.

Рома лежал на спине, глядя в небо, затянутое дымкой, и чувствовал, как земля под ним кружится. Как сердце колотится где-то в горле, как член пульсирует в штанах, как всё тело кричит от неудовлетворённого желания.

Он встал, отряхнул листву, прилипшую к спине, и пошёл за Васей, чувствуя, как дрожат колени.

Они шли по путям молча, только ветер свистел в ушах да гравий хрустел под подошвами. Рома смотрел на Васю - на её спину, на её волосы, на то, как она идёт, чуть покачивая бедрами. Внутри у него всё ещё кипело, бурлило, никак не хотело успокаиваться. Губа саднила, на языке всё ещё был привкус крови.

Гараж был старый. Ключи Рома носил с собой на брелоке - засаленном, потёртом, с дыркой от сигареты. Он открыл замок, дёрнул на себя тяжёлую, проржавевшую дверь, и они ввалились внутрь - в темноту, в запах масла, бензина и сырости, которая здесь жила годами, не выветривалась, пряталась по углам.

Рома щёлкнул зажигалкой, нашёл старый фонарь на полке и включил - тусклый, жёлтый свет выхватил из темноты старый диван, покрытый брезентом, стол из досок, заваленный автозапчастями, и холодильник - старый, поцарапанный, но работающий. Он открыл его, достал две бутылки пива и протянул одну Васе.

- На, Сыс, - сказал он, и голос его прозвучал тихо, почти нежно, хотя он хотел быть брутальным и важным. - Пей. Не обляпайся.

Он сел на диван, брезент зашуршал под ним, и похлопал рядом, приглашая её.

- Че встала, как изваяние? - спросил он, усмехнувшись, и сделал большой глоток. - Садись. Или ты боишься, что я к тебе пристану?

Он откинулся на спинку дивана, чувствуя, как усталость разливается по телу, как болят мышцы после бега, как саднит разбитая губа. Но внутри было тепло не от пива, от чего-то другого.

Костя задышал чаще, и Алиса услышала это сразу, будто в темноте у неё обострились все ненужные чувства. Алиса не знала, что опаснее - его бледность, его дрожь или собственное желание схватить его за плечи и держать, пока он не перестанет выглядеть так, будто сейчас рассыплется. Она наклонилась ближе, но не навалилась, оставляя ему воздух, хотя руки всё равно тянулись проверить: тут ли он, целый ли, живой ли.

Когда он вздрогнул, у Алисы внутри всё тоже передёрнулось, как от запоздалого удара. Она увидела, как напряглось его тело, как взгляд пытается найти её лицо в темноте, и вдруг поняла, что он тоже испугался. Алиса подалась ближе, заслоняя собой комнату, розетку, кривую тень от кровати, всё это домашнее электрическое кладбище, которое она сама устроила.

- Я здесь, - сказала она быстро, почти сердито, потому что иначе прозвучало бы слишком мягко. - Смотри на меня.

Он поморщился, выдохнул слабо, почти не размыкая губ, и этот тонкий, еле живой выдох ударил Алису сильнее любого крика. Она замерла, вслушиваясь, будто могла по одному звуку определить, сколько в нём осталось сил. Её пальцы сами легли ему на плечо, сначала осторожно, потом крепче. В темноте кожа под ладонью казалась слишком горячей, и это было хорошим знаком, наверное. Ругается - значит, живой. Вот до чего докатился великий человеческий разум: радуется, что пострадавший ещё способен хамить. Цивилизация, мать её.

Костя вдруг усмехнулся, потом блаженно улыбнулся и откинулся на стену, и у Алисы на секунду оборвалось всё: она почти решила, что это уже не смех, а что-то нехорошее, что он сейчас поплывёт, отключится, уйдёт туда, куда за ним не дотянуться никакими руками. Она резко приблизилась, почти упёрлась коленом в пол возле него, заглядывая в лицо.

- Ты чего улыбаешься? - выдохнула она, и голос сорвался на злую дрожь.

Когда он рассмеялся этим нервным, лисьим звуком, Алиса сначала вздрогнула, потом у неё самой вырвался короткий, злой смешок - страху тоже нужен выход, иначе он начинает жрать изнутри. Она тут же сжала губы, будто поймала себя на преступлении, и ткнула его пальцами в плечо, осторожно, без силы, но с явным намерением вернуть обратно в реальность.

- Смешно ему, - прошипела она. - Очень весело. В следующий раз, когда захочешь развлечься, просто расскажи анекдот, ладно? Не надо изображать лампочку Ильича.

Козлов опять хихикнул, уже дольше и громче, и Алиса на этот раз не смеялась. Она смотрела на него пристально, с подозрением, пытаясь понять, не начинается ли у него истерика, обморок, смерть, электрическое проклятие или ещё какая бытовая гадость. Её рука всё ещё держалась за его плечо, пальцы сжались сильнее, чем нужно, и она только потом заставила себя ослабить хватку.

- Дыши ровно, - сказала она, будто сама прекрасно умела это делать. - Не ржи.

Когда он закряхтел, пытаясь подняться, Алиса тут же подалась вперёд, но не успела толком помочь: его ноги дрожали и снова опрокидывали назад, и от этого у неё в груди поднялась новая волна паники, уже почти злой. Она не дала ему рухнуть боком, схватила под локоть и за плечо, неловко, слишком резко, но удержала. Внутри мелькнуло: вот сейчас он ударится ещё раз, и всё, можно будет сразу вешать на дверь табличку "тут живёт идиотка, которая вызывает людей чинить розетки до травм". Она прикусила губу и потянула его на себя чуть осторожнее, уже сообразив, что дергать после удара током - идея примерно как тушить пожар керосином, но времени на медицинскую красоту не было.

- Сиди, - приказала Алиса низко, почти сквозь зубы. - Куда ты попёрся?

Когда он прохрипел про искусственное дыхание, Алиса зависла на полсекунды. В обычный день она бы тут же ударила его словом так, что у него уши завернулись бы внутрь. Сейчас же шутка врезалась в её панику и неожиданно пробила в ней маленькую дырку. Алиса смотрела на него широко раскрытыми глазами, потом резко выдохнула и наконец смогла почти нормально разозлиться, а это уже было ближе к жизни.

- Если не сделаешь искусственное дыхание, то точно умру, - прохрипел он. - Встать помоги, суетная. Фонарик хоть дома есть? 

- Искусственное дыхание? - переспросила она хрипло, с таким выражением, будто он предложил ей подписать договор с дьяволом за банку смородиновой наливки. - Ты, конечно, выбрал момент, Козлов. Тебя током шарахнуло, а ты уже торгуешься за поцелуи.

Голос у неё дрогнул на последнем слове. Она подцепила его руку себе на плечо, осторожно, не касаясь ладони, которая могла болеть сильнее, и попыталась помочь ему подняться. Половицы скрипнули, где-то в темноте качнулся табурет, и Алиса, стиснув зубы, потянула его выше.

- Давай. Только без геройства. Встал - и стоишь. Не падаешь мне тут красиво.

На вопрос про фонарик Алиса быстро обернулась в сторону коридора, будто вспомнила, что кроме их дыхания и темноты существует ещё мир. Фонарик должен был быть. Где-то. В этом доме всё должно было быть "где-то", и в этом была вся трагедия человеческого быта. Она помогла ему упереться спиной надёжнее, проверила взглядом, не поплыл ли он снова, и только потом отступила на шаг.

- Есть. Наверное, - сказала она быстро и тут же поморщилась от собственного "наверное". - Сейчас.

Она метнулась к двери, но на пороге остановилась и резко оглянулась на него. Оставлять его одного даже на пять секунд было страшно. Розетка молчала. Алиса сбегала за фонариком, грохнула ящиком, выругалась вполголоса. Когда фонарь наконец вспыхнул жёлтым кругом, Алиса вернулась быстро, почти бегом, и направила свет не на щиток, а сначала на Костю - в лицо, в плечи, в руку, как будто светом можно было проверить, цел ли он.

- Рука сильно болит? - спросила она, уже тише. - Покажи пальцы. Разожми.

И только после этого она сама посмотрела в сторону сеней, туда, где ждал щиток с выбитыми пробками. От одной мысли, что туда снова придётся лезть, внутри у неё всё неприятно сжалось.

- Ладно, - сказала она, направляя фонарь в коридор и всё ещё не отпуская его взглядом полностью.

- Искусственное дыхание? - переспросила Алиса. 

Голос у неё от чего-то получился сдавленным, хриплым. Будь Костя тогда в более адекватным состоянии, то непременно заметил, но всё ещё мутное сознание заглушало звуки. 

- Ты, конечно, выбрал момент, Козлов. Тебя током шарахнуло, а ты уже торгуешься за поцелуи.

Костик, который уже успел неуклюже оторваться от стены, удивлённо плюхнулся обратно на задницу. Бровь у него вопросительно изогнулась, а рот искривился, готовый выплюнуть: «Я вообще-то про другое искусственное дыхание говорил!», да только слова застряли в глотке. 

Он вдруг представил пухлые губы Алисы. Чуть влажные от слюны, дыхания. Как они приоткрылись, замерли в паре миллиметров от его рта, и голова пошла кругом. Щёки вспыхнули алом, но в темноте этого не было видно. Фантазия рисовала эту картинку, прибавляла к ней воспоминания о тесной кладовке, где доставали коробку, и тело отзывалось, требовало исполнить всё это здесь и сейчас. 

Ничего так и не случилось. Алиска закряхтела, закинула руку Козлова себе на плечо, и с усилием потянула. Заскрипели половицы, в конечностях почувствовалось напряжение и Костик окончательно вернулся в реальность, поднимаясь на ноги. 

- Давай. Только без геройства. Встал - и стоишь. Не падаешь мне тут красиво, - буркнула Алиска так, будто это Костя был виноват в том, что его шибануло током. 

Козлов фыркнул. 

- Могу упасть не красиво, - выдавил он. 

Свободная ладонь уперлась в стену и мальчишка чувствовал, что и правда был готов рухнуть - земля под ногами шаталась, создавая ощущение поездки на теплоходе. 

На вопросе про фонарик Алиса зависла. Обернулась через плечо в темноту остального дома, затем взглянула на ящик с инструментами. В этом чувствовалось банальное незнание, которое возникало каждый раз после уборки матери - уберёт так, что не найдешь. 

- Есть, - заверила девчонка. - Наверное. 

Костик после этого слова понимающе крякнул. Он и сам нередко «блуждал» по полкам в поисках банки с крупой или катушек с нитками. «Мама, блин!» - думал мальчишка в такие моменты, но очень радовался, что родительница всё же умела хоть иногда отлипать от телевизора. 

- Сейчас. 

Она спряталась в темноте дома. На мгновение всё стало тихо, а затем Козлов уловил скрип половиц, сдавленную брань из, кажется, дальней комнаты. Что-то грохнулось, треснуло, снова затихло. 

- Да ты не торопись. Мы уже никуда не торопимся. 

Костины слова звучали примерно так же, как это странное выражение про Баржоми и отвалившиеся почки. 

Алиса вернулась в комнату спустя несколько минут. Сначала темноту разрезал яркий луч фонарика, а затем появилось испуганное выражение лица девчонки, которое она старательно прикрывала хмуростью. 

- Рука сильно болит? - вдруг спросила Алиса, застывая на расстоянии от Кости чуть меньше вытянутой ладони. 

Козлов от такого даже опешил. Вздрогнул, на мгновение теряя связь с реальностью и устойчивостью. 

- Не-ет, - протянул он, явно ожидая подвох. 

- Покажи пальцы. Разожми.

Костя послушался. Сделал всё, что просила Алиска - и разжал, и снова сжал, и несколько раз пошевелил и даже попытался взять у неё фонарик, будто тот был слишком тяжёлым для девчонки. 

- Ладно, - сдалась она наконец. 

В тот момент у Козлова в груди странно защемило. Алиса теперь виделась не «вонючкой», с которой спорил каждый день, практикуясь в ругательствах, а удивительно заботливой. 

Щиток в сенях встретил их молчанием. Не гудел, не трещал. Этакий опасный тихоня с металлической коробкой. 

Костя осторожно подцепил крышку кончиками пальцев. Отдёрнул почти сразу, будто ошпарился. Открылось «нутро» и свет фонарика выхватил паутину разноцветных проводов, кое-где залепленных изолентой, и несколько маленьких рычажков. 

- Ну, - выдохнул Козлов. - С Богом! 

Глаза непроизвольно зажмурились, когда пальцы рванули главный рубильник. Секунда тишины, а затем всё в доме загудело, зашумело. Мигнул свет и лампочка под потолком зажглась тусклым желтоватым светом. 

Костя открыл сперва один глаз, а за ним и второй. Несколько секунд привыкал к освещению, а затем широко улыбнулся. Театрально махнул рукой на щиток. 

- Принимай, хозяйка! У тебя вообще всё выбило...

И тут в голове будто щёлкнуло осознанием. Выбило всё. Вообще всё. Значит...

- Ты че... - Костя охрип. - Ты, блядь, рубильник не выключила?! Ты че...совсем?! А если бы я...Да я...Да я умереть мог! 

От этого осознания всё тело вдруг похолодело, словно Козлов нырнул в прорубь во время морозов. 

Козлов фыркнул. Такой звук издают только живые - и это знание ослабило железную хватку, которая стягивала грудь Алисы. Она всё ещё держалась слишком напряжённо, фонарик в пальцах дрожал, луч плясал по стене. Она коротко выдохнула, пытаясь сделать вид, что не собиралась вот-вот завыть от страха, и всё равно не смогла сразу отвести от него взгляд.

- Да ты не торопись. Мы уже никуда не торопимся. 

Алису передёрнуло. Она стиснула зубы, и стыд прокатился по коже жаром, от шеи к лицу. Ей хотелось сказать "прости" сразу, сейчас, пока он ещё может слышать. Нормально, человечески. Но язык будто прилип к нёбу, а вместо извинения из неё вылезло привычное, кривое:

- Не начинай, - сказала Алиса тихо, слишком резко для человека, который только что сам трясся над ним. - Я и так поняла, что у нас тут аттракцион "убей Козлова за вечер".

Козлов опешил, вздрогнул, и Алиса тут же пожалела о тоне. Она увидела этот вздрагивающий отклик, увидела, как он ждёт подвоха, и стыд стал ещё сильнее. Ей нужно было просто быть мягче. Просто сказать: "я испугалась". Но это "просто" в ней не помещалось, как не помещалась в щитке вся эта проклятая электрика.

- Не-ет, - протянул он, явно ожидая подвох.

Алиса замерла с фонариком. Она поднесла луч фонаря ниже, к его ладони, и старалась смотреть деловито, будто в жизни сто раз осматривала людей после удара током, а не впервые пыталась на глаз определить, жив ли человек, которого сама же притащила к этой розетке.

Когда Костя послушался, разжал и снова сжал пальцы, пошевелил ими несколько раз, Алиса следила за каждым движением так внимательно, будто от этого зависело всё электричество в районе. Её плечи чуть опустились, но лицо оставалось напряжённым

Костя осторожно подцепил крышку щитка кончиками пальцев и почти сразу отдёрнул руку, будто ошпарился. Алиса вздрогнула вместе с ним, резко вдохнула, пальцы на фонарике сжались так, что пластмасса жалобно скрипнула. Внутри у неё всё орало: не надо, не трогай, отойди, я зря тебя позвала, сейчас опять что-нибудь случится.

- Ну, с Богом! 

Она кивнула. Секунда тишины вытянулась до невозможности, и Алиса успела за эту секунду представить всё: вспышку, его снова у стены, пожар, мать, соседку, скорую, которой никогда не дождёшься вовремя, и себя с этим дурацким фонариком в руке, бесполезную до отвращения.

Дом загудел, зашумел, свет мигнул и лампочка под потолком зажглась тусклым желтоватым светом. Алиса выдохнула так резко, будто её саму отпустили из-под воды. На секунду стало почти смешно: жалкая лампочка горела так, будто её включение было победой цивилизации над первобытным ужасом. Алиса даже улыбнулась, но тут же спрятала улыбку за ладонью.

Когда Костя открыл один глаз, потом второй, привык к освещению и широко улыбнулся, театрально махнув рукой на щиток, Алиса почувствовала такой прилив облегчения, что у неё почти подкосились ноги.

- Принимай, хозяйка! У тебя вообще всё выбило... Ты че... Ты, блядь, рубильник не выключила?! Ты че...совсем?! А если бы я...Да я...Да я умереть мог! 

У Алисы лицо сначала стало белым, почти пустым. Вина ударила мгновенно, без защиты: он правда мог умереть, правда мог остаться у неё на полу, правда из-за её звонка, её розетки, её паники. Но стоило ему наехать, как это чувство тут же встало дыбом, обросло колючками и пошло наружу злостью. Ну, конечно! Сейчас он будет орать. Сейчас она будет виновата ещё и в том, что не родилась электриком.

- А откуда я должна была знать?! - сорвалась Алиса резко, слишком громко, почти с визгливой ноткой, которая тут же взбесила её саму.

Она шагнула к нему, ткнула пальцем не в него, а в сторону щитка, будто виноватой была эта железная пасть в сенях.

- Откуда, Костя? Мне это в роддоме должны были выдать вместе с биркой? "Девочка, вес три двести, рубильник перед розеткой выключать умеет"?

Её трясло уже не только от страха, но и от унижения. Она понимала, что оправдывается, и от этого говорила ещё злее, ещё быстрее, пока слова не начали хлестать сами. Алиса сжала фонарик так, что пальцы заболели, потом швырнула его на кровать, лишь бы не видеть, как дрожит рука.

- Я тебя позвала, потому что не умею! - выпалила она, и голос пошёл выше. - Потому что если бы я умела, я бы, представляешь, сама всё выключила, сама открутила, сама починила и тебя бы сюда не тащила! Откуда мне было знать вообще?! Думаешь, если бы я знала, я бы не выключила?!

Она услышала, как мерзко это звучит, как будто она перекладывает вину. И от этого в груди стало ещё теснее. Но вместо того чтобы остановиться, Алиса только сильнее вцепилась в злость: она была единственным, что не давало ей разреветься от стыда прямо у этой идиотской розетки.

Лицо у Алисы стало белым. Не просто белым, а белоснежным, как мамкина новенькая скатерть, как простынка в поезде, которую кипятили. Костя на мгновение даже опешил, отстранился, изучая девчонку - а вдруг удар хватил? Но тут послышалось сопение и всё вернулось на круги своя. 

- А откуда я должна была знать?! - взвизгнула Алиска, переходя на оглушающий ультразвук. 

Козлов поморщился и как-то комично залез пальцем в ухо. Голова тут же загудела, как этот щиток, который находился по левую руку от него. 

- Откуда, Костя? Мне это в роддоме должны были выдать вместе с биркой? "Девочка, вес три двести, рубильник перед розеткой выключать умеет"? 

Алиса ткнула пальцем в сторону открытой пасти с проводами и рубильниками, будто это чудо устройство было виновато во всех прегрешениях человечества. 

Козлов хрюкнул. Насупился так, что казалось резинка на штанах сейчас лопнет и отскочит кому-нибудь из них в глаз. 

- Я тебя позвала, потому что не умею! - продолжила Алиска дальше. 

Голос у неё не то что не изменился, наоборот - становился громче с каждым новым словом, будто она пыталась выделить каждое из них таким ударением, отметить важность. 

- Потому что если бы я умела, я бы, представляешь, сама всё выключила, сама открутила, сама починила и тебя бы сюда не тащила! Откуда мне было знать вообще?! Думаешь, если бы я знала, я бы не выключила?! 

Костя слушал её, не перебивая, и вдруг...стал успокаиваться. Не потому что забыл и отпустил, что едва не поджарился на полу в её комнате. До него в тот момент дошло другое, более важное. 

- Всё сказала? - уточнил он и голос оказался строгим, почти мужским, а не юношеским. - Пиздец. Как тебя вообще дома одну оставили? 

Козлов выдохнул и ладонью смахнул с лица маску раздражения, которая так и хотела вернуться. 

- Ты вообще не понимаешь, да? - Костик заглянул в её возмущенное лицо и тут же заскулил с отчаянием. - Блять, Алиса! И как ты физику на четыре-пять сдавать умудряешься? 

Мальчишка откинул крышку щитка на всю так резко, что даже петля недовольно взвизгнула. Ладонь, та самая, что недавно держала отвёртку и крючилась от разряда, вцепилась в руку Алиски. Потянула на себя чуть грубовато, поспешно и хрупкое тело буквально впечаталось в Козлова. 

- Вот так! - скомандовал он и положил пальцы девчонки на рубильник. 

Дёрнул своей рукой её и дом снова затих. Свет погас, погружая подростков в интимный полумрак. 

- И так! 

Свет снова загорелся яркой вспышкой после темноты. Загудел холодильник, пискнул сам щиток, довольный подачей электричества. 

- Так! 

И снова полумрак. Только горячее дыхание мальчишки касалось Алисиной щеки, щекотало волосы на виске. 

- Ты не то, что меня могла убить, - тихо проговорил Костя. - Ты себя могла. У тебя розетку замкнуло, а это - пожар. Куда бы ты потом пошла? Где бы жила до мамкиного приезда? 

Внутри предательски заворочалась мысль про Шурупа, его дом. Мать бы наверняка приняла и пустила. 

- Это если бы выбралась. А если бы за собакой пошла, её спасала? Голову включай, а не сразу в обвинения кидайся, что это я такой-сякой и себя чуть не убил. О себе тоже думать надо. 

Он с усилием отпустил её руку. Прижал ладонь к груди, будто хотел запомнить прикосновение не только головой, но ещё и сердцем. 

- Включай давай.

Козлов поморщился и комично залез пальцем в ухо. Алиса мгновенно почувствовала, как по лицу ударил жар. Ей стало стыдно не за крик даже, а за то, что он вышел таким тонким, сорванным, почти истеричным. Она сжала губы, хотела добить ещё чем-нибудь резким, но его хрюкнувший смешок сбил её с разбега.

Он слушал её, не перебивая, и это оказалось хуже, чем если бы он сразу полез спорить. Алиса отвернулась на полшага, будто ей срочно понадобилось смотреть на щиток, а не на него, но плечи оставались поднятыми, тугими, как у кошки, которую гладят против шерсти.

- Всё сказала? - уточнил он, и голос оказался строгим, почти мужским. - Пиздец. Как тебя вообще дома одну оставили?

Вот тут Алиса вскинула голову, уже готовая укусить. Алиса замерла, держа подбородок высоко, но взгляд стал менее острым, чуть растерянным. Ей хотелось доказать, что её можно оставлять одну, что она справляется, что вот эта розетка - случайность, идиотский бытовой провал, а не приговор. Только свет, щиток, запах палёного и Костина дрожащая после удара рука говорили против неё. Предатели, все как один.

- Нормально оставили, - буркнула она всё-таки, но уже без прежнего напора. - Не в клетку же меня сажать.

Козлов выдохнул, и Алиса этот выдох поймала как паузу перед чем-то ещё. Она даже приготовилась снова защищаться, но он заглянул ей в лицо, прямо в возмущённое, раскрасневшееся, ещё не успевшее остыть после крика, и заскулил с таким отчаянием, что у неё внутри неприятно дрогнуло.

- Блять, Алиса! И как ты физику на четыре-пять сдавать умудряешься?

Она моргнула. Это было настолько нелепое обвинение после всего. В уголке рта у неё дёрнулась почти улыбка, злая и растерянная сразу.

- Физику я сдаю на бумаге, - сказала она глухо, уже тише. - Там розетка на меня не шипит.

Когда он резко откинул крышку щитка, Алиса вздрогнула и машинально подалась назад, но не успела. Его ладонь вцепилась в её руку. Он потянул её на себя грубовато, и она врезалась в него всем телом. У неё вырвался короткий вдох, почти возмущённый, но не до конца: щёка оказалась близко к его плечу, грудь к груди. Она хотела оттолкнуться, сказать чтобы убрал руки, но его пальцы уже положили её пальцы на рубильник, и страх перед щитком на секунду оказался сильнее стыда от близости.

- Вот так! - скомандовал он.

Алиса сглотнула, уставившись на свои пальцы под его рукой.

- И так!

Свет вспыхнул снова, ярко, почти больно. Алиса зажмурилась, ресницы дрогнули, и сердце, которое только что ухнуло в темноту, ударило обратно в грудь. Холодильник загудел, щиток пискнул, весь дом ожил разом, как будто кто-то вернул ему дыхание. Алиса смотрела на рубильник уже с тупым, злым удивлением: вот оно как. Вот эта маленькая хрень решает, будет ли дом жить или гореть.

- Так!

И снова полумрак. На этот раз Алиса уже не дёрнулась так резко, только плечи поднялись и замерли. Горячее дыхание Кости коснулось её щеки, защекотало волосы у виска. Алиса стояла, не поворачивая головы, чувствуя его руку, свой пульс в пальцах и тёмный коридор вокруг, где всё внезапно стало тесным, почти интимным. Она злилась, что замечает это сейчас.

- Ты не то, что меня могла убить. Ты себя могла. У тебя розетку замкнуло, а это - пожар. Куда бы ты потом пошла? Где бы жила до мамкиного приезда? Это если бы выбралась. А если бы за собакой пошла, её спасала? Голову включай, а не сразу в обвинения кидайся, что это я такой-сякой и себя чуть не убил. О себе тоже думать надо. 

Алиса перестала даже пытаться перебить. Она увидела на секунду не искры даже, а чёрный след на стене, дым под потолком, собаку, мечущуюся в коридоре, себя с голыми руками у огня, пустой дом после пожара, мать, которой кто-то всё объясняет чужими словами. Алиса не выдержала этой картинки и опустила глаза на рубильник, будто там было безопаснее.

Когда он отпустил её руку, Алиса почувствовала это как резкую потерю опоры.

- Включай давай.

Алиса посмотрела на рубильник, потом на него, потом снова на щиток. Теперь было понятно, что делать, и именно от этой простоты стало особенно стыдно. Она поднесла пальцы к рубильнику сама, без его руки, но всё равно медленно, осторожно, как к горячему утюгу.

- Ладно, - сказала она тихо, уже без прежнего огня. - Только если меня сейчас тоже шарахнет, я тебе потом буду являться и двигать кровать по ночам.

Алиса дёрнула рубильник. Свет снова вспыхнул, дом загудел, холодильник заурчал, и она не отдёрнула руку, хотя очень хотелось. Несколько секунд стояла так, с пальцами на переключателе, будто закрепляла в теле новый навык: вот так выключают, вот так включают, вот так не умирают по собственной дурости.

- Делай розетку давай, - скомандовала она. - потом на кухне пойдём чай пить. Пряники будешь?