Медовый свет дрожал в высоких бронзовых светильниках. В этом свете покои казались почти непристойно роскошными. Стены были из лакированного дерева, рассечёнными тонкой резьбой и вставками из нефрита. Шёлковые ширмы с вышитыми журавлями и облаками отбрасывали на пол ломаные тени. От курильниц тянуло густым, сладковатым дымом, в котором угадывались сандал, мирра и что-то ещё сухое, почти лекарственное. Всё это было слишком величаво для простого сна и слишком подробно для случайного видения. Это была Шангри-Ла времён династии Цзиньхуа, эпохи золотых венцов и долгой, выученной жестокости, за шесть веков до нынешних дней, когда императорский двор ещё умел прятать гниение под шёлком и церемониями.
Когда-то ГЕРОИНЯ уже видела эти покои. Много-много лет назад, в далёком детстве она уже оказывалась там. Тогда к ней пришёл дух женщины - её пра-пра... много раз пра-бабки.
На возвышении, среди складок тяжёлых занавесей, сидела женщина - совсем, как в тот раз, в детстве. Во всяком случае, издали её сперва ещё можно было принять за женщину: за императрицу, за ту, перед кем привыкли падать ниц, не поднимая глаз. На ней лежали одежды цвета старого вина и выгоревшего золота, затканные драконами, цветами и облачными волнами. Длинные рукава стекали с подлокотников, как вода. Пальцы, тонкие и сухие, держали раскрытый веер.
Лишь потом взгляд цеплялся за невозможное. За пустые чёрные глазницы. За голый оскал челюсти. За белизну костей под венцом, столь тяжёлым и роскошным, что он сам по себе выглядел как маленький золотой алтарь, водружённый на мертвеца.
Скелет не дёргался, не ломался, не вёл себя как дешёвая страшилка для впечатлительных. В этом и была худшая часть. Он двигался с безупречной медлительностью придворной дамы. Веер в костлявой руке качнулся раз, другой, поднимая едва ощутимый ток воздуха. Где-то в глубине покоев едва слышно звякнула подвеска на светильнике.
Когда она заговорила, голос не соответствовал ни костям, ни тьме, ни самой смерти. Он был низким, тихим.
- Бойся города Фэнду.
Свеча погасла. Тьма рванула в стороны, и роскошные покои династии Цзиньхуа исчезли один за другим: сначала золото на рукавах, потом нефрит в ширмах, потом багрянец тканей, потом белизна костей.
Тот же голос прозвучал уже совсем иначе. Не с трона, не из глубины зала, а у самого уха, почти ласково, почти доверительно, оттого вдвойне мерзко.
- Никогда не приезжай в Фэнду.
И после этих слов темнота не рассеялась. Она лишь сгустилась, точно чего-то ждала. Или кого-то.
***
несколько дней спустя...
Сон пришёл как вторжение. Реальность сменилась сразу, грубо, без предупреждения. Воздух стал сырым и прохладным, напитанным запахом мокрого камня, мха и ледяной воды, долго бьющейся о скалы.
Пещера поднималась вокруг неровным каменным сводом, будто выдолбленная не временем, а чем-то гораздо старше и упрямее времени. Где-то впереди белел водопад: он срывался с высоты несколькими потоками, дробился о выступы, рассыпался в мелкую водяную пыль, и этот холодный туман стелился по земле, медленно ползя по камню и цепляясь за щиколотки. Сквозь него, почти неподвижный, как тёмная трещина в самом воздухе, стоял он.
Длинные чёрные волосы тянуло за спину влажным сквозняком, тяжёлая чёрная ткань одежд текла вниз мягкими складками, кое-где отливавшими глухим золотом, а маска была вытянутая, чешуйчатая, звериная, скрывала лицо.
Он чуть наклонил голову, и даже сквозь маску в этом движении читалась насмешка, как у существа, слишком давно привыкшего знать больше, чем положено другим. Вода шумела за его спиной ровно и тяжело, но, когда он заговорил, голос лёг поверх этого гула так легко, будто скала и поток заранее уступили ему место.
- Езжай в Фэнду.
Он сделал короткую паузу, смакуя не столько слова, сколько право их произнести.
- Там ты напишешь свой роман.
Последняя фраза прозвучала с той ехидной мягкостью, которая опаснее открытой издёвки. В ней не было грубого смеха, не было прямого укола, но была слишком ясная уверенность, что он касается больного места и прекрасно это знает.
Белёсый туман у земли качнулся, разошёлся, вода за спиной его вспыхнула мутным серебром. Мгновение назад мужская фигура стояла перед ней, чётко вырезанная на фоне водопада, а затем пространство дрогнуло. В следующую секунду место впереди оказалось пустым.
Его присутствие возникло позади сразу и целиком. Сначала пришло ощущение тепла там, где весь сон до того был только сыростью и каменным холодом. Затем у самого уха скользнуло дыхание, спокойное, ленивое, почти интимное в своей близости, оттого особенно неуместное и мерзкое. Длинные пальцы с тёмными когтями поднялись к её волосам без спешки, с медлительной уверенностью. Он пропустил прядь между пальцами, бережно, почти заботливо отвёл её в сторону, и прохладный воздух пещеры тут же коснулся сзади шеи, лёг туда тонким влажным холодом.
- М-м, - тихо протянул он, словно оценивая удачную шутку. - Ничего не выходит, правда?
Когти едва заметно задели ткань, когда пальцы скользнули ниже, вдоль позвоночника, через одежду, не нажимая, не царапая, а только намечая путь. За спиной снова послышался водопад, теперь уже слишком далёкий, будто весь мир отступил, оставив только скалу, туман, дыхание у самого уха и эту неторопливую линию прикосновения от шеи к лопаткам.
- Роман не пишется. Слова не приходят.
Он говорил мягко, почти доверительно. Пальцы продолжили спускаться ниже.
- Нет вдохновения. Ни строчки.
На этих словах он тихо усмехнулся, и этот смешок, короткий, тёплый, почти ленивый, оказался неприятнее любого прямого оскорбления. В нём слышалось не просто знание, а удовольствие от знания.
Его рука замерла между лопатками ГЕРОИНИ лишь на миг, а потом когти снова тронулись вниз по позвоночнику, медленно, с отвратительной внимательностью. Голос стал ещё тише, ещё ближе.
- И, конечно, - продолжил он, слегка наклоняясь ближе, - ты, возможно, решила, что прошлый сон…
Пауза была крошечной, но нарочно выдержанной.
- …тот скелет…
Он коротко хмыкнул, и в этом звуке было столько снисходительного веселья, будто сама мысль доставила ему отдельное удовольствие.
- …что это был твой предок. Великий дух, который решил направить тебя.
Пальцы скользнули ещё ниже, плавно, вдоль ткани, строго по позвоночнику.
- Какая очаровательная мысль.
Он тихо рассмеялся, и этот смех не разорвал тишину, а, наоборот, впитался в неё, сделав всё вокруг ещё более глухим и тесным.
- Нет.
Слово прозвучало почти шёпотом, но твёрдо, с ленивой окончательностью.
- Это всего лишь злой дух, который любит проказничать. Сбивать людей с толку.
Теперь его пальцы остановились на середине спины и задержались там ровно настолько, чтобы прикосновение начало ощущаться как обещание, а не как случайность.
- Я, в отличие от него, предлагаю помощь.
Тёплое дыхание задело шею, затылок, край волос.
- Но за помощь, - произнёс он мягко, - обычно платят.
Пальцы медленно разжались, однако не исчезли сразу, а лишь ослабили контакт, оставляя за собой ощущение проведённой линии.
Он тихо засмеялся снова, уже совсем рядом, почти довольно, и в ту же секунду всё оборвалось. Пропало тепло за спиной, исчезло дыхание, туман перестал быть свидетелем и снова сделался просто туманом, водопад вернулся к своему гулу, скалы к своей влажной неподвижности, но лишь на кратчайший миг, потому что сразу после этого сон рассыпался целиком, как тонкая корка льда под слишком уверенным шагом.
***
Клочок объявления попался ГЕРОИНЕ среди самой обычной городской бумажной шелухи. Рядом теснились распродажи старой мебели, найм портовых рабочих, жалобы на пропавшую лодку, просьбы о сиделке для больной старухи и чьи-то неразборчивые обещания ссудить деньги под умеренный процент. Газета была помята, с серым следом чужих пальцев на полях и трещинками в типографской краске, но слово "Фэнду" вылезло из этого бумажного сора слишком чётко.
Телефонная линия до Фэнду трещала так, словно провод тянули не по столбам, а прямо через море, по мокрым спинам волн, и каждое слово приходилось вылавливать из шороха, сипения и далёкого металлического гула. На том конце трубку подняли не сразу. Сперва щёлкнуло, потом послышалось невнятное ворчание, какой-то стук, будто кто-то локтем смахнул крышку с кастрюли или задел тростью табурет, и только после этого в трубке раздался старческий, живой, удивительно бодрый голос.
- Да-да, слушаю! Кто это? Говорите громче, милочка, у меня уши старые, а море наглое, всё время лезет в разговор.
Янаги не дала тишине затянуться ни на секунду. Услышав, что звонят по поводу комнаты, она оживилась ещё заметнее, и даже через телефон это чувствовалось: голос словно подскочил, замельтешил, зашуршал невидимыми рукавами. Комната, по её словам, была вполне приличная, не сарай какой-нибудь, с окном на воду, с хорошим сквозняком летом и без сквозняка зимой, если бумагу на раме не ковырять, постель чистая, ванная комната на этаже. Потом она, не дожидаясь лишних вопросов, вывалила целую россыпь подробностей так быстро, будто боялась, что потенциальная квартирантка одумается и сбежит прежде, чем старуха успеет оплести её сетью бытовой заботы.
- Вы приедете паромом, других вариантов всё равно нет, если только Вы не дружите с Мором* лично. Если дружите, то мне тем более надо знать заранее, чтоб я хоть дом подмела как следует. Внук мой в это время на промысле, проклятый мальчишка. Сама я в порт не спущусь, ноги уже не те, да и нечего мне там среди ящиков болтаться. Вас встретит телега. Скажите вознице, что Вы к Янаги, он поймёт. Дом у самого берега, старый, крепкий, на сваях. Не бойтесь, не рухнет. Он старше половины Фэнду и переживёт ещё вторую половину.
На этих словах Янаги коротко хохотнула в трубку собственному остроумию, потом вдруг понизила голос, так что сквозь треск линии он стал почти заговорщицким.
- Только одно правило, милочка. Ночью не ходите без надобности к воде одна. Я не из тех старух, что пугают приезжих байками ради удовольствия, у меня дел и без того полно. Ладно, не пугайтесь. Приезжайте. Я Вас встречу.
Паром отходил в сырой, ветреный день. Доски под ногами были тёмные от влаги, канаты пахли солью и старой водорослью, а у входа в пассажирскую часть болтались дешёвые бумажные ленточки с защитными знаками, пропитанные дымом благовоний и морской сыростью. Кто-то мазнул на борту выцветший символ Мора, кто-то воткнул за щель в раме маленькую связку сухих трав, перевязанную красной нитью.
Пассажиров оказалось немного: двое рыбаков с ящиками, торговка сушёными кальмарами, молодая мать с сонным ребёнком, сухоплечий старик в многослойной куртке, похожий на человека, который пережил слишком много зим и потому теперь разговаривает только тогда, когда его об этом не просят. Именно торговка, угнездившаяся у окна со своими корзинами, первой нарушила молчание, покосившись на багаж ГЕРОИНИ и на материковую аккуратность её вещей тем особым взглядом, каким островные жители мгновенно определяют приезжих.
- В Фэнду? - спросила она, поправляя платок и поджимая губы так, будто уже знала ответ. - Не иначе как к Янаги.
Один из рыбаков фыркнул себе под нос, обтёр ладонь о штаны. Рыбак почесал шею, будто пожалел, что вообще раскрыл рот. А торговка, уже тише, почти миролюбиво, будто исправляя дурное впечатление, добавила для ГЕРОИНИ:
- Не слушайте их слишком. На воде у каждого язык становится длиннее, чем ум. Фэнду обычный. Просто маленький, старый и весь на своих причудах. У нас чтят Мора как положено, Марво поминают часто, потому что море кормит не всех одинаково. Оставишь рис у камня, повесишь ленточку у двери, не будешь ночью окликать то, чего не видишь, и живи себе дальше.
Рыбак снова хмыкнул, но уже без задора.
- И на воду после заката не пялься. Особенно если море тихое. Когда оно тихое, это как раз хуже всего.
Никто не стал над ним смеяться, и в этом было неприятное, очень местное единодушие. Паром между тем тяжело резал свинцовую воду, оставляя за собой белёсый след, небо низко нависало над океаном, а впереди из серого марева понемногу вырастал остров: тёмная спина суши, прижатые к берегу дома, мачты, крыши, редкие огни, и всё это выглядело не как приветствие, а как терпеливое ожидание.
У причала Фэнду встретил их запахом йода, рыбы, мокрого дерева и чего-то сладковато-прелого, как пахнут старые прибрежные поселения, где соль въелась в балки, стены и человеческую кожу глубже, чем любые благовония. Городок, если его вообще следовало называть городком, лепился к берегу упрямо и неровно: у самой воды теснились склады, лавки, мастерские и домики рыбаков, дальше всё лезло вверх по склону, путалось в узких улочках, каменных лестницах, бельевых верёвках и мостках, а ещё дальше, там, где взгляд уже цеплялся за серый туман и мокрые деревья, Фэнду будто снова расползался в деревню.
У ворот, где стояли телеги и скучали возницы, один из них сразу отделился от прочих, как человек, которому велели не пропустить нужного пассажира. Он был широкоплечий, обветренный, в соломенном плаще поверх тёмной куртки; усы его намокли от морской сырости, а лошадёнка при нём косилась на всё вокруг с таким выражением, будто ненавидела человечество целиком, но терпела его за овёс. Мужчина сдёрнул с головы шляпу, осмотрел ГЕРОИНЮ быстрым, беззастенчивым островным взглядом и кивнул.
- К Янаги-сан?
Дождавшись подтверждения, он подхватил багаж так, будто тот ничего не весил, уложил в телегу и буркнул уже на ходу:
- Тогда садитесь. Меня Сэйта зовут. Бабка с утра всех на уши поставила, велела смотреть в оба, чтоб не увезли Вас не туда, будто у нас тут очередь из похитителей квартиранток.
Колёса загрохотали по влажному камню, потом пошли мягче, когда дорога свернула прочь от пристани. Сэйта оказался из тех людей, которые на первый взгляд кажутся неразговорчивыми, а на деле просто ждут, когда молчание удобно ляжет под их собственную речь. Он щёлкнул языком лошади, поправил вожжи и заговорил, не оборачиваясь:
- Дом у Янаги хороший. Старый, да. На сваях, да. Скрипит, да. Но у нас тут всё скрипит, кроме покойников. Те как раз ведут себя тише всех. Бабка сама суетливая, как сойка на ярмарке, но добрая. Вас закормит. От этого не спасает даже характер.
Дорога шла вдоль кромки берега, то поднимаясь, то снова спускаясь. Слева шумел океан, тёмный, тяжёлый, с редкими белыми гребнями на волнах; справа тянулись домики, потом сады, потом мокрые изгороди, редкие каменные столбики с белыми бумажными полосками, привязанными против дурных духов, и маленькие домашние алтари под навесами, где рядом могли стоять чашка риса, раковина, дощечка с именем умершего и глиняная фигурка местного берегового духа. В Шангри-Ле боги большого пантеона, память о мёртвых, местные духи, морские суеверия и бытовая магическая осторожность давно проросли друг в друга так крепко, что никто уже не видел между ними чёткой границы. Сэйта мотнул подбородком в сторону одного из столбиков.
- Это от онрё. У нас, если не знаешь наверняка, кто шастает по ночам, просто вешаешь бумагу и просишь пройти мимо. Иногда помогает. Иногда хотя бы спится не так скверно.
Дом Янаги показался не сразу. Сперва дорога сузилась, потом свернула между тёмными, мокрыми от тумана деревьями, и только после этого у воды выросло само строение - старое, большое, стоявшее на высоких сваях над каменистым берегом, с тёмной, тяжёлой крышей, загнутыми вверх краями карнизов и деревянными галереями, охватывавшими фасад так, будто дом всё ещё помнил времена, когда здесь жили люди побогаче и поважнее, чем одинокая старуха с внуком-рыбаком. Он действительно казался крепким, хоть и прожившим слишком много бурь: чёрное дерево было выглажено ветром и солью, бумажные панели окон светились изнутри тёплым желтоватым светом, под карнизом висели связки сушёных трав, раковин и колокольчиков, а ступени крыльца чуть блестели от сырости.
На самом крыльце уже стояла Янаги, будто не просто ждала, а караулила приезд с той минуты, как телега выехала от пристани. Маленькая, сухая, в многослойном старом одеянии тёплых выцветших цветов, с деревянной тростью в одной руке и другой рукой, уже поднятой для приветствия, она напоминала и смешную птицу. Седые волосы выбивались из причёски, лицо было сморщенным до почти древесной фактуры, но глаза под этими веками жили живо, лукаво и неожиданно молодо.
- Приехали! - воскликнула она так, будто встретила не постоялицу, а давно потерянную родственницу. - Ну наконец-то. Я уж решила, что этот старый корыто-паром опять застрял посреди воды и все там дружно клянут Мора последними словами. Сэйта, не стой столбом, вещи занеси. Милочка, поднимайтесь.
С этими словами она сама первой посторонилась, стукнула тростью по доске, будто указывая дорогу, и тут же начала говорить дальше, сопровождая каждую фразу движением, поворотом головы, широким гостеприимным жестом.
Внутри дом встретил теплом печи, запахом древесины, сушёной рыбы, старых трав, чая и солёного ветра, который всё равно просачивался в щели, сколько ни чини рамы. Пол в прихожей был выскоблен добела, на стенах висели связки защитных знаков, множество. Это говорило о глубокой религиозности хозяйки дома.
- Тут у нас нижняя комната, там я сплю, туда Вам не надо, если только пожар или я вдруг помру, - бодро сообщила Янаги, ведя ГЕРОИНЮ дальше по дому с той деловитой стремительностью, при которой отказаться смотреть уже невозможно. - Здесь кухня. Тут печь, тут чай, тут миски. Если проголодаетесь ночью, не стесняйтесь.
Она говорила быстро, почти подпрыгивая на месте, когда оборачивалась, и вся её суетливость не раздражала, а странным образом собирала дом вокруг неё в единый, тёплый, немного сумасшедший организм. Поднявшись по лестнице, она вывела ГЕРОИНЮ на галерею второго этажа, где через резные деревянные пролёты открывался вид на воду. Океан отсюда был совсем близко: волны били в камни под сваями, ветер трогал подвески под крышей, и дом отзывался на всё это старым, спокойным скрипом, будто знал море слишком давно, чтобы его бояться. Янаги толкнула одну из дверей, распахивая комнату. Внутри было чисто, просто и лучше, чем можно было ждать от дешёвого объявления: низкий столик, аккуратно сложенное постельное бельё, деревянный шкаф, полка, лампа, ширма и большое окно, за которым в серой дымке лежала вода.
- Вот. Ваша комната, - сказала Янаги и, хитро прищурившись, добавила, опираясь обеими руками на трость. - А теперь скажите мне честно, милочка. Вы приехали в Фэнду только ради тишины и моря, или всё-таки от чего-то ещё? У нас сюда редко добираются просто так.
