— переживаешь все таки, что я доберусь до твоего волчонка и его брата?! — он накорняет голову чуть на бок и смотрит на неё, а сам улыбается с зажатой в губах сигаретой. — какая ты сентиментальная, Ярослава, а так сразу и не скажешь. — яркие голубые глаза затянулись тёмной водой, он отводит взгляд от неё, а сам оьлокачмвается спиной на машину и выдыхает. — В этом городе все животные, вопрос лишь в том, кто кого сожрёт. —Он ощущал, что скоро будет дождь, даже скорее ливень, ему не надо было слушать прогноз погоды чтобы чувствовать влажность в воздухе. Проливного дождя в этих краях на самом деле не хватало, будто был какой-то период засухи, может это ему так только казалось. Он запрокидывает голову и смотрит на серое небо, ещё немного и они могли улететь в дерево. Просто повезло. И пока ему просто так везло, он держал девушку свободной рукой, чтобы она не сильно пострадала.

Его пугала одна мысль, что он начинает пережить не только за себя, что тревожно чувство росло с каждым разом. Мужчина выглядывается в лес, в деревья, но пока он больше не мог уловить присутствие мёртвой женщины, он её не чувствовал даже через свою силу. Ушла? Надолго ли.

— Есть. — холодно бросает Дима, в багажнике действительно лежало все необходимое. Он снимает пальто, отдаёт его Ярославле. — не потеряй, я начинаю тебе доверять. — иронично говорит он, закатывает рукава рубашки обнажая сильные руки с ввпирающими венами и татуировками морских узоров. Достаёт колесо и инструменты. Благо пострадало лишь одно колесо, а то далеко они бы не уехали.

— Расскажи мне пока сказку, Ярослава? — Дима откручивал старое колесо прилагая не мало усилий. Он улыбаясь смотрит на озадаченную девушку, почти в голос он смеётся пока сидит на корточках. Смех у него хриплый, но мягкий. —не знаешь эту притчу? Задобри водяного и расскажи ему историю, которую он не знает, тогда он исполнит твоё желание. Пользуйся моментами, ведьмочка, я сегодня немного добрый. — Дима снимает старое колесо. Эх даже как то немного жалко, но чего уж жалеть пустоту. Оставить новое.

Яра отреагировала на его слова ещё до того, как смысл окончательно улёгся — плечи напряглись, спина выпрямилась, а взгляд стал холоднее, острее, будто он нащупал нерв и намеренно надавил. Улыбка с сигаретой в губах вызвала у неё короткий, злой всплеск — не ревность даже, а неприятное чувство, что её проверяют на слабину. Она не отвела глаз, выдержала его наклонённую голову, позволив паузе повиснуть, и только тогда медленно выдохнула, чтобы не сказать лишнего.

— Не путай заботу с сентиментальностью, — произнесла она ровно, без повышения голоса, но с тем нажимом, который не оставляет пространства для поддёвок. — И не называй их «моими». Это многое упрощает тебе, но не делает правдой.

Когда он отвёл взгляд и прислонился к машине, Яра не последовала за ним сразу. Она дала себе секунду, прислушалась к воздуху, к нарастающей влажности, к тому, как лес будто затаился перед дождём. Его фраза про животных резанула неприятным узнаваемым холодом; она скосила глаза в сторону деревьев, проверяя то, чего он не чувствовал, и поймала себя на том, что ей хочется встать между ним и лесом, хотя это было нелепо. Она шагнула ближе уже после, позволив ему держать себя свободной рукой — не как опору, а как границу, за которую он не имеет права перейти без спроса.

Мысль о том, что он переживает, она уловила не из слов, а из его движений — слишком внимательных, слишком сдержанных. Это раздражало и тревожило одновременно. Яра проследила за его взглядом в чащу, и на мгновение у неё свело под рёбрами: пусто. Тишина была слишком чистой. Она сжала пальцы, скрыв дрожь, и ничего не сказала, потому что знала — если заговорит, выдаст больше, чем хочет.

Когда он коротко бросил «Есть» и полез в багажник, она отреагировала сразу: шагнула к нему, чтобы увидеть, что именно он достаёт, и тут же остановилась, когда он снял пальто и протянул ей. Пальцы её замерли на ткани, прежде чем принять — жест был слишком интимным для ситуации и слишком ироничным, чтобы быть простым. Она накинула пальто на плечи, не просовывая руки в рукава, как знак временности, и встретила его взгляд без улыбки.

— Доверие — плохая валюта, — ответила она сухо. — Особенно в дождь.

Её внимание скользнуло по его рукам, по венам и татуировкам, но задерживаться она себе не позволила. Вместо этого Яра присела рядом, когда он начал работать с колесом, держась на безопасной дистанции, откуда можно было и помочь, и отстраниться. Металлический скрежет инструментов отдавался в зубах, и она невольно считала его движения, словно ритм мог удержать тревогу на месте.

Его просьба про сказку застала её врасплох. Она подняла голову, прищурилась, оценивая — насмешка это или приглашение, и в груди что-то неприятно кольнуло от слова «ведьмочка». Смех его она встретила молчанием, сжатой челюстью и взглядом, в котором было больше вызова, чем отказа. Пауза затянулась ровно настолько, чтобы он понял: она не собирается развлекать его по первому требованию.

— Я не рассказываю сказки тем, кто заранее уверен, что знает конец, — сказала Яра наконец, тихо, но отчётливо. Она подалась чуть вперёд, чтобы её слова не утонули в звуке дождя, который вот-вот должен был начаться. — Но если тебе правда нужна история… — она замолчала, давая себе секунду, и посмотрела на лес, — тебе придётся сначала пообещать, что не перебьёшь. И что исполнение желаний — не шутка.

Она замолчала снова, оставив это условие висеть между ними, и по тому, как она держала паузу — ровно, упрямо, не отводя взгляда, — было ясно: дальше ход за ним.

Она заговорила ровно, без театра, как будто не “рассказывала сказку”, а называла вещь своим именем, которое кто-то давно пытался отнять.

— Жил-был водяной, — начала Яра негромко, и голос её прозвучал ниже обычного, будто она не хотела, чтобы лес подслушивал лишнее. — Не тот, что из книжек, где он смешной и мокрый. Настоящий. Такой, у которого вода в глазах темнее, чем ночное небо, и которому не нужно доказывать, что он хозяин. Он просто им является.

Она перевела взгляд на руки Димы, как будто прицеливалась словами к его движениям, и продолжила, не ускоряясь, выдерживая ритм вместе со щелчками металла.

— И вот однажды к нему пришла ведьма. Не старая, не страшная. Молодая. Вроде бы даже обычная, только руки у неё знали то, чего голова ещё не понимала. Она принесла ему историю. Не за милость — за проход. Ей надо было пройти через воду так, чтобы вода не запомнила её имя.

Яра чуть улыбнулась уголком губ, но улыбка эта была сухая, как будто она сама не была уверена, кому она адресована — ему или себе.

— Водяной спросил: “Зачем тебе проход?” А ведьма ответила: “Чтобы не стать тем, кем меня хотят сделать”. И тогда водяной сказал: “История должна быть такая, чтобы я не мог её забыть”. Потому что забывчивость для таких, как он, и есть смерть.

Он не двинулся за ней, когда Регина отстранилась, но это было не «отпустил» — скорее дал ей думать, что она сама выбрала дистанцию. Буркут остался на месте ровно настолько, чтобы её шаг назад выглядел попыткой, а не победой; взглядом он держал её так же крепко, как минуту назад держал руками, и в этом взгляде было слишком много спокойной уверенности, чтобы это можно было принять за равнодушие. Он видел, как она смотрит на него — внимательно, цепко, почти зло, пытаясь выловить в нём слабость, объяснение, хоть что-то человеческое, за что можно ухватиться, — и нарочно не дал ей этого. Он умел быть немым так, что тишина начинала давить сильнее слов.

— опять твои игры.

Он не улыбнулся широко — только чуть приподнял уголок рта, как человек, которого развлекают чужие попытки сохранить лицо. Он не стал объяснять, не стал возражать; он просто поднял её руку, которая всё ещё оставалась в его ладони, повёл пальцами по её запястью будто невзначай и тем самым дал понять: да, игра. Но доска его.

— Опять мои игры, — повторил он лениво, словно пробовал вкус её раздражения.

— Ты так говоришь, когда тебе нравится, но ты не хочешь признаться, — сказал он спокойно, и в голосе не было ни нежности, ни желания утешить; только точный удар по месту, где у неё обычно стоит гордость.

Когда под кожей начала вырисовываться руна, он не отвёл взгляд и не сделал вид, что это случайность. Он смотрел на то, как чернеет орнамент, как кожа принимает знак, как она сдерживает реакцию, и его собственное тело откликнулось коротким внутренним теплом — не возбуждением даже, а удовлетворением от того, что метка ложится, как должна. Ему было приятно не то, что ей неприятно, а то, что она вынуждена это помнить.

— таким образом метку решил поставить. Изощренно. Как раз хотела на этом месте татуировку сделать.

Буркут медленно наклонил голову, будто всерьёз обдумывал, и усмехнулся уже заметнее, нехорошо.

— Татуировку ты себе набьёшь, когда перестанешь путать украшения с предупреждениями, — произнёс он негромко. — Это не про красоту. Это про то, чтобы тебя не трогали те, кому я ещё не разрешил.

Он произнёс последнюю фразу так же буднично, как говорят «закрой окно», и именно поэтому она звучала опасно. Он отпустил её руку не сразу — задержал на долю секунды дольше, чем нужно, словно проверял, останется ли тепло на коже, и только потом разжал пальцы, без суеты, без «позволяю». Своё он не позволял — он фиксировал.

Когда Регина взяла сумку и пошла в уборную, он не пошёл следом. Не из уважения к границам — из презрения к необходимости доказывать власть там, где она уже есть. Он остался в комнате, не меняя позы, но слухом ловил воду, её шаги, как она умывается, как двигается, как возвращается в себя. Ему нравилось, как быстро она собирается: это было качество достойной добычи. Он коротко провёл пальцем по краю повязки, будто привычкой проверяя самого себя, и заставил дыхание лечь ровнее, потому что тело всё ещё помнило её близость и этот запах кожи, который всегда действовал на него как раздражитель, а раздражители он не любил.

Когда она вышла уже собранная, сияющая глазами, подтянутая, с поправленным макияжем и футболкой, он встретил её взглядом так, будто оценивал результат: не «красиво», а «достаточно ли ты в форме, чтобы выдержать следующий раунд». Взгляд на метку он тоже отметил — как она смотрит на неё с тем странным, почти запретным интересом — и это его позабавило. Он ничего не сказал, но его усмешка стала яснее: он понял, что знак сработал не только как защита.

Она села на диван, нога на ногу, спина прямая, будто её не выворачивало минуту назад, и начала говорить. Про болото, про хижину, про банки, про мать. Буркут слушал молча, но это молчание не было мягким. Он не сочувствовал. Он считывал. Каждую деталь он складывал в карту: возраст, место, мотив, последовательность. Когда она сказала про пятнадцать, его бровь едва заметно дрогнула — не жалость, а интерес: слишком рано, слишком смело. Когда она упомянула, что “они были живые” и что она слушала, как они кричат, его взгляд стал холоднее и одновременно внимательнее, как у человека, который только что убедился: да, она способна на большее, чем делает вид.

— Смелая девочка, — произнёс он наконец, и “девочка” у него прозвучало не ласково, а как ярлык на папке.

Он сказал это так, будто это комплимент и оскорбление одновременно, и не дал ей времени решить, что именно. Пауза после его слов повисла плотной, и он не спешил заполнять её, наблюдая, как Регина держит лицо — как всегда держит.

— какая то твоя марионетка ревнует, мало уделял ей внимания или не удовлетворила твои потребности?! В ваших любовных разборках я участовать не хочу, да и яд тратить на шлюху так себе. Хотя после такого волосы я бы ей выдернула все.

Он не рассмеялся, не вспыхнул, не стал оправдываться — он сделал куда хуже: позволил себе удовольствие. Он медленно шагнул ближе, настолько, чтобы она почувствовала, что воздух меняется, и наклонился так, будто собирался сказать что-то очень личное, но сказал ровно, почти нежно по интонации, от чего смысл становился ещё ядовитее:

— Ты ошиблась мишенью, — произнёс он.

И, выдержав короткую паузу, добавил:

— Не “марионетка” ревнует. Ревнуешь ты. И мне нравится, что ты наконец перестала притворяться.

Он отстранился на полшага — ровно настолько, чтобы не касаться, но оставить ей это ощущение его близости как след на коже, и голос стал деловитым, сухим:

— А яд оставь себе. Шлюху ты, может, и достанешь. Но если кто-то влез в тебя икоткой, это уже не женская драка. Это вызов. И отвечать буду я.

Он замолчал снова, но молчание не отпускало — оно прижимало. В его взгляде не было обещаний и «мы вместе». Была простая, холодная, притягательная вещь: он уже выбрал, что будет делать дальше, и теперь смотрел, выдержит ли она рядом с ним быть собой, не прикрываясь шутками и ядом.

— Так что, Регина, — произнёс он наконец тихо, почти лениво, — ты хочешь выдёргивать волосы… или хочешь знать имя той, кто вообще решила, что может тебя трогать?

— Я просто хочу отдохнуть, поспать наконец. — выдыхает Регина, снова уткнувшись ему в плечо, когда он наклонился к ней. Снова шаман был так близко, что надолю секунды дыхание сбилось, а сердце заколотилось. От его слов про ревность ей хотелось подскочить на месте и как капризный ребёнок доказывать обратное, но когда импульс прошёл, она поняла, что не хочет его в этом переубеждать. Да она ревновала и да готова это признать. То что происходило сегодня здесь в этой квартире было настолько интимрым, делать шаг назад было бы неразумно. — ты ещё скажи, что если я тебе совру или что то сделаю не то, то метка начнёт щипать? — иронично бросает девушка продолжая дышать ему в шею. Это было также игриво и также же соьлазнительно, не только же ему выбрасывать подобного рода действия. Её горячее дыхание касалось его нежной кожы шеи и уха, она была так близка, что голова была бы докоснуттся губами. Но вместо этого по змеиному, хотя почему по змеиному, закоодованный язык вдруг вылез из красивого рта, тоненький и шипящий, раздвоенный кончик касается до шеи. Можно рассчитать это за поцелуй. Она улыбается и тихо смеётся.

Буркут не отстранился, когда Регина снова уткнулась ему в плечо. Не потому что позволил, а потому что каждая мышца его тела натянулась, встречая это прикосновение как вызов. Он принял её вес, ощутив, как под тонкой тканью её блузки начинает разливаться жар. Его тело ответило мгновенно и низко, животным напряжением в паху, которое он подавил лишь усилием воли, оставив позу собранной, но уже не нейтральной.

— Я просто хочу отдохнуть, поспать наконец.

В груди кольнуло не просто раздражение, а что-то острое и ревнивое: она хочет забыться, когда он здесь, когда каждый его нерв настороже из-за неё. Он наклонился, и его дыхание смешалось с её дыханием — тёплое, с оттенком кофе и её духов, сбившееся на секунду.

— Поспать, — повторил он глухо, и слово обожгло ему язык, как намёк на интимную, запретную нежность.

Его ладонь пронеслась в сантиметре от её спины, и он сам почувствовал, как пальцы жаждут впиться в ткань, сдернуть её, ощутить кожу. "Слишком близко", — пронеслось в голове, но он не отодвинулся.

Он чувствовал, как её дыхание обжигает его шею, и внутри всё перевернулось коротким, яростным порывом — схватить, прикусить это место, оставив метку. Он не дал себе это сделать. Но и не отверг её намёк на ревность, позволив ему вибрировать в воздухе, как признание в слабости, которая их обоих сближала. Его взгляд упал на линию её ключицы, на трепет век, и он с жадностью, которую тут же осудил, впитал эту картину.

— ты ещё скажи, что если я тебе совру или что то сделаю не то, то метка начнёт щипать?

Его тихая усмешка вышла сдавленной, потому что челюсть была сжата до боли. Желание укусить её — не для наказания, а чтобы впитать её вкус, — ударило в виски.

— Если ты соврёшь, — голос сохранил ровность, но в нём проступила хрипотца, — узнаешь о том, как я наказываю раньше, чем сможешь что-то предпринять.

Её дыхание стало обжигающим. Когда её язык коснулся его кожи, по спине пробежала судорога наслаждения, которую он подавил, лишь вдавив лопатки в спинку кресла. Он позволил этому случиться, и внутри, под рёбрами, заныло что-то глупое и тёплое, почти как нежность, которую он тут же раздавил мыслью: "Она ищет контроля. Не дам". Но его плоть уже ответила ей пульсирующим, требовательным желанием.

Его рука перехватила её запястье — и он ощутил под пальцами бешеный стук её пульса, созвучный его собственному. Он не оттолкнул, а остановил, и в этом была вся власть — и вся мука. Наклонившись, он поймал запах её кожи, чистый и сонный, и ему дико захотелось просто сжечь лицо в этом месте, где шея переходит в плечо, и забыться.

— Не играйся, — его голос стал тише, почти ласковым, и это испугало его самого. Он поймал себя на мысли, как эта усталость на её лице делает её беззащитной и бесконечно желанной. Чёрт. — Ты сейчас слишком устала, чтобы понимать, во что лезешь.

Он отпустил её запястье, но пальцы сами, предательски, провели по внутренней стороне её ладони — мимолётная, краденная ласка. Отстраняясь, он лишил её тепла и сам почувствовал холод, будто оторвал часть себя.

— Хочешь спать — ложись у меня, — сказал он, и деловитость в его тоне была фальшивой, прикрывающей хрипотцу.

Он смотрел на неё тёмным, непроницаемым взглядом, в котором тонула и злоба, и та самая проклятая, непозволительная нежность.

— Проснёшься, наберёшься сил - и потом мы будем думать, что с этим всем делать.

Он замолчал, и в тишине осталось лишь их неровное дыхание и невысказанное признание: его власть над ней началась с того момента, как он перестал понимать, где кончается его контроль и начинается его собственная, неистребимая потребность чувствовать её рядом. Даже как злодей. Особенно как злодей.

Она тоже не отставала от него, знала правила игры и смело ими пользовалась. Именно это отличало ее от всех остальных, с кем колдун когда-либо спал. Ее непокорность, язвительность, колкость - все это было словно райский нектар. Заставляло его желать Элоизу еще больше 

Мужчина наклоняется к ней, их губы в миллиметрах друг от друга, еще немного и колдун мог бы завладеть этим непослушным ротиком. В его голове картинка заменяли друг друга с бешеной скоростью: вот Эли под ним, стонет м кричит его имя, вот она уже сверху и теперь доставляет ему удовольствие, затем он целует ее в губы, потом спускается все ниже, прикусывает и посасывает каждый уголок ее безупречного тела, доходя до сосков, оставляет влажную дорожку поцелуев вниз к самой чувственной точке на теле. 

Да, он отчаянно хотел эту бесцеремонную принцессу, и он получит ее. Обязательно.

— Ты теперь моя… гостья, — отвечает он, отодвигаясь от девушки, — и никто не сможет тебя забрать отсюда, пока я не позволю. Замок надежно защищен, и чтобы добраться сюда - понадобится самый сильный волшебник на свете, а кроме меня таких нет ни в одном королевстве. Так что тебе не о чем переживать. А теперь я оставлю тебя, переодевайся, в шкафу найдешь множество нарядов, жду тебя к ужину в главном зале. 

С этими словами мужчина покидает покои Элоизы. Следующая часть игры вот-вот должна начаться. 

У нее было плохое предчувствие, предчувствие того, что этот вечер хорошим не закончится. Но все же логика счастья была в ее сердце, она не ощущала себя пленницей или игрушкой, она была собой и от этой мысли сознание ее было в восторге. Эли выходит на балкон и смотрит на горизонт, как же красиво. Прохладный ветер играл с темными локонами, хотелось расправить крылья и улететь. Морские брызги доносились до нее, совсем немного, но были так ощутимы. 

Множество нарядов, либо он специально сделал на этом акцент, либо поменялся над ней. Все, чтобы она не доставала, было с разрезами на бедре или с таким декольте. Будто она сексуальный объект его желаний. Она примеряет одно бордовое платье, из всех оно не было самым сексуальным, хотя был и разрез и красивый вырез, но оно не было вульгарным. Волосы решила оставить распущенными и даже не трогать их. Платье идеально подчеркивало худобу, и длинные ноги. 

Ее проводили в зал слуги, по начала тут было темно, пока не загорелся свет везде, от этой вспышки она зажмурилась. 

— Обязательно столько театральных жестов? 

Алистер знал, что сегодняшний вечер подарит им обоим потрясающие эмоции. Ну ему уж точно. Слуги весь день были заняты приготовлениями. Колдун хотел, чтобы все прошло идеально. 

В огромном зале горели тысячи свечей, пламя которых не дрожало от сквозняка — ведь воздуха здесь, казалось, и не было. Потолок терялся в тенях, а стены были усыпаны зеркалами, в которых отражения жили своей жизнью. Стол, накрытый черным бархатом, ломился от изысканных блюд — лепестки лунных яблок, кристаллизованный мед из снов, пироги с начинкой из забытого детства. Но никто не ел.

Гости кружились в медленном танце. У каждого — маска: у кого-то — серебряный череп, у кого-то — лицо лиса или пламени. Они не разговаривали, но время от времени поворачивались к Эли и склонили головы, будто приглашая.

— Здравствуй, Элоиза. Мы с тобой продолжим нашу игру — прозвучал голос Алистера из ниоткуда. — Сможешь ли ты узнать меня из тысячи масок, тысячи неизвестных тебе лиц? Здесь ли я? И если да, то кто из них? 

Алистер наблюдал, как Элоиза медленно шагала между танцующими. Один наклонился слишком близко — от него пахло ладаном и болью. Другой рассмеялся, но его глаза были полны тоски.

— Они — мои маски. Моя тень. Моё желание и мой страх, — прошептал голос вновь. — Выбери того, в ком увидишь меня настоящего.

Маг стоял в тени колонны, невидимый, но всё ощущал — каждый её шаг, поворот головы, её дыхание, сдержанное, будто она боялась сделать неверный выбор. Именно этого он и хотел. 

"Ты ищешь меня взглядом, но я спрятан не за маской — я в них всех. В страхе быть отверженным, в жажде быть узнанным. Узришь ли ты меня, если я покажу тебе всё, что скрывал?"

Он создал этот бал как зеркало — кривое, искажающее, но честное. Иллюзии не лгут, если ты понимаешь, что они отражают. Здесь — его обиды, одиночество, зависть, страсть. Всё, что он прятал под личиной холодного колдуна.

"Если она увидит во мне чудовище — я приму это. Но если узнает, что чудовище — только оболочка, быть может… она останется."

Она приближалась. Один из иллюзорных гостей чуть повернул голову — слишком по-человечески. Сердце кольнуло: она заметила. Почти. Почти там.

"Дай мне быть узнанным не за силу. За суть. Найди меня — и я поклянусь: больше никогда не исчезну."

— к чему весь этот спектакль?! 

Этническая немного арабская мелодия, люди в масках танцевали и кружились вокруг нее, каждый норовил как то до нее дотронуться и в центре этого хаоса она понимала, что это не люди. Это марионетки, куклы, и главный кукловод тянет каждую веревочку, чтобы кукла выполнила его указания. Все здесь по его замыслу. Девушка облокачивается спиной к холодному зеркалу, здесь лишь она живая, и сквозь музыку она слышит свое сердцебиение. Хотелось зажмуриться и не видеть этого ничего. А люди или нечто в масках продолжали смотреть на девушку жадными глазами, пожирая плоть и пытаясь добраться до души. 

Из подлобья она смотрит на все это, ей нужно найти Алистера, его настоящего и не в маске, он где то здесь, среди всего жоооо вихря событий. Ее внимание привлекла фигура, которая появилась возле нее так же неожиданно, тень, пусть они будут называться ТЕНЯМИ, редко чуть нагнула голову влево и она повторила это движение. Тень улыбается, только улыбка широкая, чудовищная, а за маской два глаза, один не живой, мертвый, будто алмаз блестит. Девушка не боится, она смотрит. Протягивает руку и сразу же отмахивается. — Исчезни! — грубо говорит она, а тень улыбается уже оскалом, хлопает в ладоши и исчезает, на полу останься лишь звериная маска. Что это было, защитная чудовищная натура? 

Эли подходит к нему со спины и обнимает сзади мужчину. 

— Нашла. — он явно не будет этого ожидать. Она буквально утыкается в него. — Не исчезай, не сегодня, обещай мне. — шепчет она ему в спину. Пусть это будет он, пусть это будет настоящий колдун, а не эти Тени. 

Она нашла его. Слишком быстро. Настолько хорошо его изучила? Настолько сильно душой связана с ним, что смогла отыскать его? Но Алистер понимал, что все это неважно. Она так отчаянно пыталась доказать, что он ей не нужен. Но сегодня показала, что это всего лишь слова. 

Мужчины ухмыльнулся. На его лице отразилась триумфальная улыбка. Наконец-то. Она всегда была его, всегда принадлежала ему, с тех самых пор как он впервые ее увидел. И теперь он сделает ее своей во всех смыслах. 

— Моя прекрасная, безбашенная принцесса, ты нашла меня. Но готова ли ты принять меня со всеми моими демонами? —  поворачивается к Эли Алистер и продолжает. — Ты спрашивала меня о моем прошлом, помнишь? Спрашивала кому принадлежит этот замок? Сегодня я все тебе расскажу. Но прежде, давай отужинаем. 

Алистер щелкает пальцами, и иллюзорные гости исчезают. Мужчина берет Элоизу за талию, и вместе они направляются к прекрасно засервированному столу, который ломится от всяких явств. 

Алистер помогает Эли сесть за массивный дубовый стол, а затем аккуратно произносит ей на ушко:

— И отвечая ра твою просьбу, я НИКУДА не собираюсь уходить. НИКОГДА. Понадобятся все силы мира, чтобы забрать тебя у меня.