Вася наблюдала за тем, как взгляд Ромки покрылся поволокой - то ли возбужденной, то ли задумчивой, то ли и то, и то. Губы изогнулись причудливой дугой и девчонка оскалилась, довольная произведённым эффектом. Сердце подпрыгивало в грудной клетке, ожидая ответ, следующий шаг мальчишки. 

- В гараже, - выдохнул Ромка с хрипотцой. 

Сыса наклонила голову, наблюдая за его лицом. Теперь её взгляд затягивался дымкой, а воображение пустилось в пляс. 

Она представила себя в том самом гараже, в котором стоял мотоцикл. Прижатая к стене, буквально вдавленная. Без спроса, без разрешения. Губы пульсировали, горели, болели, когда Ромка накрывал их своими. В этом чувствовалась жажда - не только его, а их совместная, словно они не могли насытиться друг другом. 

- С одной... 

Вася моргнула, прогоняя наваждение. Медленно наклонила голову в обратную сторону. Брови задумчиво собрались у переносице. 

- Да похуй с кем. Не вспомню даже. Не запомнилась. 

Сыса вдруг рассмеялась с привычным карканьем. Запрокинула голову, открывая длинную шею и сплетение нитей вен. Расплылась на лавочке с такой вальяжностью, будто была свидетелем Ромкиного поцелуя с неизвестной. 

Васька посмотрела на него внимательно, с бешеным пламенем в глазах. Губы всё ещё кривились, не в силах отойти от смеха. 

- Настолько не впечатлила? - палец запутался в волосах, принимаясь накручивать прядь. - Или ты её? 

Ромка встал и оказался прямо перед Васей. Действовал хищно, резко, но она даже бровью не повела. Только перестала накручивать волосы, когда ладони мальчишки оказались на спинке лавки возле её головы. 

- Кусалась тогда под лестницей поди? У тебя на лице написано, что ты из тех бешеных, что могут губы в кровь искусать. Даже если потом пошлёшь нахуй. 

Он склонился к ней ближе и теперь их лица разделяло крошечное, почти незначительное расстояние. Губы приоткрылись, горячее дыхание обожгло. Казалось ещё немного и Ромка сделает то, что она представляла мгновение назад, только с другими локациями. 

- А ты на это дрочить собираешься или чисто из любопытства спрашиваешь? - прошептала Васька. - Свои влажные фантазии на других не вешай. 

Она снова рассмеялась, запрокидывая голову. Даже промычала от восторга, от того, как ловко ушла от ответа. Только сердце в груди гремело - попал, сучонок, ой, как попал! 

Электричка мчалась навстречу Ярославлю, навстречу концерту «Алисы», но это уже потеряло всякий смысл - интереснее было то, что происходило сейчас. 

- Сыс, - хрипло позвал Ромка. 

Они сидели друг напротив друга и уже несколько минут играли в «Гляделки». Касались взглядом таких мест, до которых ещё не добрались руки и от это возбуждало куда сильнее. 

Васька молчала. Только вопросительно приподняла бровь, требуя ответа. 

- Пошли курить. В тамбур. А то здесь душно, как в жопе у чёрта.

Ромка поднялся с лавки, не дожидаясь согласия. Просто пошёл по коридору между сидениями, двигаясь к тяжелым дверям, ведущих в тамбур, к прохладе. 

Сыса не встала сразу, не бросилась за ним. Выждала какое-то время, будто показывала равнодушие, но задница елозила по лавке, шаркала бёдра, а затем сорвалась. Вскочила следом, дёрнула к дверям. 

В тамбуре было холодно. Ветер свистел, трепал мелкие волоски. Колёса гремели оглушительно, а Ваське всё казалось, что это её собственное сердце и грудь ходуном. 

Она встала у стены, уперевшись лопатками в её прохладную поверхность. Следила за тем, как Ромка достал из кармана пачку, как ловко выбил им по сигарете, а затем протянул. 

- На, только не спали ничего... 

Мальчишка усмехнулся, а Васька так ничего и не ответила. Смерила его внимательным взглядом, а затем потянулась в карман за коробком. 

Они стояли друг от друга так близко, что чувствовалось тепло тел сквозь одежду. Сигаретный дым вырывался изо рта густой струёй и тут же переплетался с чужой, смешиваясь в единое дыхание. Лампочка в тамбуре мигала и это было идеальное место, чтобы, наконец, переступить черту, но они медлили. 

- Ну чё, мож пососёмся хоть? - поинтересовался Ромка. 

Фраза не просто приглашение, а тот самый вызов брошенный в лицо. 

Васька цокнула языком. 

- А ты просто сделать не можешь? - она скользнула фильтром по собственным губам, будто промахнулась, но на деле - дразнила. - Давай. Засоси меня. А потом, в лесу на шишках... 

Она зажала сигарету зубами и подняла руки перед их лицами. Одни пальцы сложились в колечко, другие - остались прямыми, совершая характерный проникающий жест в другие. 

- Давай, м? 

Васька поддалась навстречу, будто собираясь первой накрыть его губы своими, но вместо этого дыхания коснулось уха мальчишки. 

- Драл кого-то в лесу? 

Сыса отстранилась. Взгляд скользнула по стеклам в двери, на которых красовалась надпись «Не прислоняться!». Там, за пределами электрички, тянулся чёрный лес: с ёлками, шишками, на которых Васька предлагала себя разложить. 

Девчонка оскалилась, качнула подбородком, мол «пошли?» и вдруг вывернулась. Рванула стоп-кран, заставляя колёса взвизгнуть. Тамбур наполнился её смехом, когда Ромка влетел в стенку, у которой совсем недавно была прижатой она. 

Электричка остановилась. Из динамика донесся хриплый голос машиниста, сливающийся в один несвязный гул ругательств. Двери распахнулись и Васька выскочила на улицу. Обернулась через плечо, а затем вдруг рванула в сторону леса. 

Костя молчал, смотрел на неё пристально, и Алиса под этим взглядом вдруг растерялась сильнее, чем от самой розетки. Она не выдержала его долго, отвела глаза, сделала вид, что поправляет край занавески, что проверяет табурет, что вообще занята делом, хотя на самом деле просто пряталась. Этот его взгляд сбивал с толку. В нём не было привычной защиты, и Алиса не знала, куда в таком случае ставить свою.

Когда он наконец прошёл внутрь, прикрыл за собой дверь, аккуратно сдвинул кеды, Алиса заметила это и внутри что-то тихо щёлкнуло. Он старался. Не просто пришёл починить, а будто боялся лишний раз громко наступить. Ей стало неловко за свою недавнюю суету, за тараторенье. Она чуть замедлилась, дала ему пространство, но всё равно шла впереди, оглядываясь через плечо, будто проверяя, не исчез ли он по дороге.

- Разберемся, - сказал он.

Алиса кивнула почти сразу, слишком быстро, как будто только этого и ждала. Внутри у неё на секунду стало спокойно,. Она даже выдохнула глубже, плечи опустились, и на лице мелькнула короткая, почти благодарная мягкость, которую она не успела спрятать.

- Угу, - отозвалась она тихо. - Я знала, что ты…

Она не договорила.

Когда они вошли в комнату и он замер, Алиса сначала не поняла, почему. И вдруг сама почувствовала, как ей становится жарко. Её кровать, её вещи, этот беспорядок, который для неё был обычным, пошлый роман, брошенный с загнутой страницей на постельной сцене. Она резко дёрнула плед, подтянула его на край, будто это могло что-то изменить, и отвела взгляд.

Когда он кивнул, Алиса уже держалась за это как за факт. Не как за обещание, а как за случившееся будущее: сейчас он просто всё сделает, и всё закончится. Она отступила в сторону, давая ему место, но не уходя далеко - стояла рядом, как будто её присутствие тоже входило в план работы.

Он сел на табурет, тот мерзко взвизгнул, и Алиса поморщилась, но промолчала. Она следила за его руками, за тем, как он перебирает инструменты, и это почему-то успокаивало. Руки были уверенные. И Алиса зацепилась за это сильнее, чем за любые слова.

Когда он поднял на неё взгляд и усмехнулся, она на секунду замерла, пойманная. Глаза у неё и правда бегали, блестели, выдавая всё - и страх, и облегчение, и эту глупую радость, что он здесь. Она тут же сжала губы, пытаясь вернуть себе привычное лицо, но не очень получилось.

- Чего? - бросила она тихо, почти с вызовом, но без злости. Скорее как попытку вернуть равновесие.

- Пока ничего не надо. Тут делов-то... На пять минут, не больше. Это потом уже можно: чай, кино и...домино. 

Алиса кивнула снова, уже увереннее, почти с облегчением.

- Ну и отлично, - выдохнула она. - Я тебе потом чай сделаю.

Улыбка вышла короткой, неуверенной, но настоящей. Алиса поймала его взгляд, на секунду задержалась в нём, и в этой секунде было странное, почти лёгкое ощущение, будто они могут просто посидеть потом. Просто. Без всего этого.

И ровно в этот момент он сунул отвёртку в розетку.

Всё произошло слишком быстро, чтобы осознать по шагам. Руку дёрнуло, его отбросило, звук удара о стену разрезал воздух, как хлёсткий удар плетью, и Алиса на секунду просто застыла. Мир будто споткнулся и замер.

- Костя! - вырвалось у неё резко, почти криком.

Она бросилась к нему, не думая, не рассчитывая, не боясь теперь уже ничего. Табурет, отлетевший к окну, она задела ногой, но даже не заметила. В комнате резко потемнело, когда выбило пробки, и это только усилило хаос, будто дом сам подтвердил: всё, случилось.

Он сползал по стене, рука у него была странно напряжена, и Алиса не сразу решилась её тронуть. В голове метались обрывки: "Током бьёт. Не трогай. Оттащи. Вода - нельзя. Или можно?". Она схватила его за плечи, потом резко отдёрнула одну руку, будто вспомнила, что делает что-то не то, и тут же снова вцепилась, потому что оставить его было ещё страшнее.

- Ты… ты слышишь меня? - тараторила она, голос срывался, становился тоньше, чем она могла контролировать. - Ты в порядке? Блять, скажи что-нибудь!

Она опустилась перед ним на колени, слишком близко, почти вплотную, и в темноте его лицо казалось чужим, незнакомым. Алиса машинально провела рукой по его плечу, по груди, будто проверяя, дышит ли он, жив ли он вообще. Пальцы дрожали так, что она сама это чувствовала каждой клеткой.

- Где болит? - спросила она быстрее, чем успела подумать. - Рука? Покажи.

Алиса осторожно, почти боясь, потянулась к его руке, коснулась, тут же чуть отдёрнулась, но заставила себя вернуть пальцы обратно. Тёплая. Живая. Слава богу.

- Чёрт, чёрт, - пробормотала она себе под нос, уже не скрывая паники. - Я же говорила, что не знаю, как это чинить… я идиотка, надо было…

Она оборвала себя, резко вдохнула, пытаясь собрать мысли, как собирают рассыпанные спички. Сейчас не время.

- Смотри на меня, - сказала она уже жёстче, почти приказом, и пальцами аккуратно коснулась его подбородка, поворачивая лицо к себе. - Не отключайся. Понял?

Внутри всё колотилось, но она упрямо держалась за действие: спросить, тронуть, проверить, не дать ему просто сидеть и молчать.

- Тебя сильно шарахнуло? Голова кружится? Тошнит? - сыпала она вопросами, будто от количества слов зависело, останется он в сознании или нет. - Я сейчас… подожди…

Она оглянулась в темноту, как будто там могли сами собой появиться решения. Щиток. Вода. Телефон. Всё сразу. Всё неправильно.

- Блять, только не умирай, ладно? - вырвалось у неё почти шёпотом, и в этом уже не было ни сарказма, ни защиты. Только голый страх.

Алиса снова вернулась к нему взглядом, ближе, почти касаясь, и теперь уже не отступала. Не отпускала. Будто если отпустит, станет хуже.

Дом погрузился во мрак резко. Глаза, не привыкшие к темноте, подали в мозг сигнал о слепоте, а затем и самое страшное - о смерти. 

Костя задышал чаще. Голова его странно качнулась, поворачиваясь сперва в одну сторону, затем в другую. Вдалеке, словно коридор, виднелся размытый силуэт окна. Белёсый из-за занавесок, из-за покачивающегося фонаря на улице - совсем как свет в конце туннеля. Сердце загремело в грудной клетке и пальцы судорожно заскребли по полу. Дыхание сбивалось, а мысли хаотично прыгали: «Я чувствую! Я живу! Живу!». 

- Костя! 

Возглас Алисы долетел до слуха с большим трудом. Речь девчонки показалась Козлову заторможенной, доносящейся через толщу воды, будто она сунула лицо в реку и крикнула на дно. 

Тонкие пальцы сомкнулись на плечах Костика. Мальчишка вздрогнул, вспоминая прикосновения разряда. Тело напряглось и сердце запрыгало быстрее, почти удушливо, когда Козлов пытался всмотреться в лицо Алисы. 

- Ты… ты слышишь меня? - голос всё такой же глухой, но из-за быстроты заставляющий в ушах звенеть. - Ты в порядке? Блять, скажи что-нибудь! 

Костя поморщился. Выдохнул слабо, почти не размыкая губ: «Не кричи», но вряд ли Алиса это услышала. 

Девушка опустилась перед ним на корточки: Козлов понял это по теплому дыханию, которое коснулось его лицо. Стало немного спокойней и сердце замедлило свой ритм. Веки дрогнули, опустились, позволяя оформиться в ощущении жизни, реальности всего происходящего. 

Тонкие пальцы коснулись груди, поднялись к плечу. Действовали суетливо, будто, так же как Козлов, пытались убедиться в его реальности, остановить вылет души, если та собиралась покинуть бренное тело. 

- Где болит? 

Алиса не просто спрашивала, она требовала выдать ей больную часть тела, чтобы облить её зелёнкой, йодом, сделать всякие компрессы и примочки. 

Костя усмехнулся, представляя девчонку в белом нелепом колпаке с красным крестом. Сжатая спазмом рука нервно дёрнулась и чувствительность постепенно коснулась кончиков пальцев, стала пробираться дальше. 

- Рука? Покажи.

Алиса испуганно коснулась его ладони и непослушные пальцы осторожно сжали девушку. Кожа откликнулась теплом и Костя блаженно улыбнулся. Выдохнул, откинулся на стену. Жив. Окончательно. 

- Чёрт, чёрт, - Алиса продолжала испуганно бормотать и её голос действовал на Козлова успокаивающе, как колыбельная. - Я же говорила, что не знаю, как это чинить… я идиотка, надо было…

Костя рассмеялся. Не хохот, а скорее нервный звук, больше похожий на ехидные вопли лисы. 

- Смотри на меня, - вдруг приказала Алиса. 

Пальцы вдруг коснулись мальчишеского подбородка и аккуратно повернули голову на себя. 

- Не отключайся. Понял? 

Козлов опять хихикнул. На этот раз дольше, громче. 

- Тебя сильно шарахнуло? Голова кружится? Тошнит? 

Костя наблюдал за тем, как выбившаяся прядь волос болталась возле лица Алисы. Хотелось коснуться, заправить за ухо, но рука всё ещё была тяжелой, неподъемной. 

- Я сейчас… подожди… 

Девчонка судорожно ощупала тёмное пространство комнаты взглядом. 

- Блять, только не умирай, ладно? 

Костя закряхтел, пытаясь подняться с пола, но ноги дрожали, снова опрокидывали назад. 

- Если не сделаешь искусственное дыхание, то точно умру, - прохрипел он. - Встать помоги, суетная. Фонарик хоть дома есть? 

От мысли, что придётся лезть в щиток и трогать выбившиеся пробки в горле появился удушливый ком. А что делать? Не сидеть же при свечах - ещё пожара им тут не хватало. 

Дмитрий Александрович застыл. Взгляд медленно переключился на Феликса и тот отвернулся, стыдясь своей слабости. Нелепость - мужчина просит мужчину утешить себя.

Юсупов снова посмотрел на своё отражение в чашке чая. Вроде ничего не изменилось кроме парочки синяков и кровоподтеков, но Феликс видел уже не того юношу, что поглощал марципановые фигурки с ёлки, резвился с цыганами в лесу. Что-то внутри надломилось, обозначая начало перемен.

Кофейная чашка звякнула о блюдце и Феликс вздрогнул. Уже было хотел отшатнуться, когда рука Дмитрия Александровича - тяжёлая, большая - накрыла его. Сделала это легко: без стыда, отвращения, только с оттенком заботы, которую Юсупов так отчаянно просил.

Феликс поднял на Дашкова испуганный олений взгляд. Нижняя губа предательски задрожала и юноша всхлипнул, едва заметно кивнул.

- Останусь, - пообещал Дмитрий Александрович. - Столько, сколько понадобится. И держать за руку тоже буду. Так что на этот счёт Вы можете перестать тревожиться. Я никуда не уйду.

Феликс пролепетал что-то едва слышно. Возможно, ещё раз уточнил у Дашкова не собирался ли он его бросить одного этой ночью.

Дмитрий Александрович повернулся к двери. Коротко прозвенел колокольчик, что все достопочтенные господа держали на камине, и в комнату вошёл слуга. Поклонился коротко, выслушал поручение о враче и удалился так же тихо, как явился.

Феликс поморщился. Он не выносил боль. Особенно ту, что оставляла шрамы - проникала глубоко. И вот сейчас, при мысли о лекаре, кишечник издал жалобный рёв.

Юсупов сделал глоток из чашки - первый за сегодня. Горячая жидкость с кислинкой сока лимона коснулась раненой губы и Феликс тут же поморщился. Схватился за щеку, как при зубной боли. На языке запрыгали ругательства на всех: на себя, на отца, на Николая, за то что задержал так не вовремя подле кабинета.

- Вы не обязаны сейчас держаться красиво. Не обязаны быть удобным, благодарным, благоразумным или хоть сколько-нибудь похожим на человека, который "справляется»", - заметил Дмитрий Александрович.

Слова легли слишком чётко, будто мужчина умел читать мысли Феликса.

- Сидите. Пейте чай, если сможете. Врач приедет, я велю ему сделать всё как следует. А потом Вы ляжете спать в тёплой комнате, и до утра никто не потребует от Вас ни одного приличного выражения лица.

Он чуть сильнее сжал ладонь юноши, подкрепляя свои слова такой своеобразной печатью.

- Вы не обязаны сейчас рассказывать. Ни мне, ни кому бы то ни было. Даже если потом решите вовсе этого не делать - это тоже допустимый вариант.

Феликс перевёл взгляд на Дашкова и ему показалось, что тот выглядел сейчас смурнее обычного.

- Я, впрочем, и без подробностей понимаю достаточно.

Пальцы Дмитрия чуть сильнее сжали ладонь Юсупова. Феликс поморщился, но не отдёрнул - слишком хорошо знал эту потребность чувствовать опору в любой части тела.

- Я в юности тоже через это проходил.

Феликс вскинул голову, заглядывая Дашкову в лицо. Тот говорил так спокойно, будто обсуждал свежий выпуск газеты, а не семейные пороки.

- Отец любил нас с братом наказывать физически за любую провинность: ставить коленями на горох, заставлять отжиматься, пока не перестанешь чувствовать рук, пороть розгами, задерживать дыхание в тазу с ледяной водой. И, конечно, это всё сопровождалось его комментариями о том, какие мы разочарование и отродье.

Он посмотрел на Юсупова очень внимательно. На мгновение показалось, что Дашков может быть другим - человеком, а не дрессированным солдатом.

- Так что если Вы сейчас не хотите ничего объяснять, я не стану из Вас это вытаскивать. Я и без того знаю, что Вы сейчас испытываете.

И тогда сломался образ непоколебимой скалы, которой Феликс швырял в лицо: "Да откуда Вам знать?!". Дашков знал, даже слишком.

- Полагаю, вечер уже испорчен настолько основательно, что будет преступлением не попытаться его добить окончательно коньяком. Что скажите?

Дмитрий Александрович поднялся и шагнул к шкафу, где за стеклом виднелись красивые бутылки с разным содержимым.

- Поможет? - прохрипел Феликс, наблюдая за Дашковым.

Дмитрий Александрович усмехнулся. Плюхнулся обратно в кресло и вдруг открыл перед носом Юсупова шкатулку. Запах из недр пахнул слишком знакомый и голова мгновенно пошла кругом.

- А может сразу хотите ту дрянь, на которую меня подсадила Руневская?

Юсупов поморщился.

- Не опасно? - поинтересовался он, не доверяя своему состоянию.

Дашков откинулся на спинку кресла. Повисла пауза, в которой один пил кофе, а второй смаковал запах плотно скрученных папирос.

- К слову о вещах менее омерзительных. У меня есть и хорошая новость, редкость почти неприличная по нынешним временам. Великий князь пригласил нас обоих на охоту. Так что у Вас, возможно, скоро появится возможность пострелять в кого-то.

Феликс вздрогнул.

- Великий Князь? - переспросил он и голос получился сиплым, взволнованным.

В памяти всплыла фигура высокая густобрового мужчины с орденами на мундире. Речь спокойная, добрая, но с усмешкой.

- Когда?

Дашков наблюдал за Феликсом молча, преимущественно краем глаза. Нарочито неброско, чтобы не вызвать у того стыда. Видел достаточно. И от этого в груди стояло тупое, тяжёлое давление.

Мысль об убийстве старшего Юсупова не отпускала его ни на минуту. Сколько ему там? Сорок? Пятьдесят? Или уже больше? Достаточный возраст, когда человека вполне можно проводить на тот свет. От этой мысли становилось даже легче дышать, и Дмитрий, разумеется, немедленно задвигал её дальше.

- Поможет?

Дашков поднял на него взгляд уже прямо и позволил себе ту сухую, усталую усмешку, которая всегда была его любимым способом не дать разговору окончательно утонуть в жалости.

- Мне всегда помогает, - сказал он, слегка поворачивая бокал в пальцах, так что янтарная жидкость мягко качнулась в стекле. - И, признаюсь, я слишком давно живу с этой дурной привычкой, чтобы от неё отказаться в приличном обществе.

Алкоголь одной из немногих вещей, которые вообще позволяют человеку его склада доживать день до конца без желания придушить половину знакомых. Если вовремя протрезветь, если не уйти в полное скотство, вреда телу почти не будет. Не человеческому же организму выдерживать эти дозы и сохранять лицо. Дмитрий налил немного ещё в свободный бокал и подвинул ближе.

- Великий Князь? Когда?

- Через две недели, - добавил он, отвечая на второй вопрос и нарочно удерживая голос на той же ровной, бытовой высоте, будто речь шла о чём-то совершенно естественном. - Великий князь, хвала его слабостям, любит устраивать такие выезды с размахом. Так что у Вас ещё будет возможность оклематься и возненавидеть меня за этот вечер.

Он не успел добавить больше, потому что в дверь мягко, но без робости постучали, и спустя секунду в гостиную вошёл врач - пожилой, сухощавый, с аккуратно подстриженными бакенбардами, в тёмном сюртуке, из которого пахло холодным ночным воздухом, аптекой. Он поклонился коротко, сдержанно, и Дмитрий сразу поднялся ему навстречу, перехватив разговор на себя прежде, чем тот успел задать хоть один профессионально-участливый вопрос. Подходя ближе, Дашков говорил уже тем тоном, которым отдавал распоряжения там, где личное и служебное сплетались особенно неприятно.

- Благодарю, что приехали так быстро. Нужно посмотреть мочку уха - рвано, возможно, придётся зашивать. Всё остальное не требует Вашего участия, если не обнаружится что-то неожиданное.

Врач кивнул без лишнего любопытства, и этим сразу заслужил ещё один внутренний балл. Он подошёл к Феликсу с тихой, старомодной обходительностью. Голос у него был мягкий, почти домашний, и в этой мягкости не было фальши.

- Ну-с, давайте посмотрим, что за беда у нас с ухом, - произнёс он спокойно, ставя саквояж на столик и раскрывая его с ловкостью, выдающей большую практику. - Ничего. Видел я как-то одного поручика, которому на дуэли серьгу вместе с половиной мочки сняли, а он потом всё жаловался не на боль, а на то, что украшение было фамильное. Так что Вы, смею уверить, ещё держитесь хорошо.

Пока он осматривал рану, поворачивал голову Феликса осторожно, промокал кровь и щурился в тени лампы, Дмитрий снова сел ближе, почти вплотную к дивану. Так, чтобы оставаться в досягаемости руки, готовый сдержать своё слово. Он бы позволил Феликсу хоть сломать свою кисть, если тому от этого стало бы легче - всё равно зарастёт. Именно тогда он наконец сунул Феликсу в ладонь бокал. Себе он тоже налил и сделал медленный глоток.

- Зашивать надо. Ничего ужасного, но края рваные, сами лягут дурно. Лучше сейчас, пока всё свежее.

Процесс занял меньше времени, чем обещали воображение и страх. Врач действовал быстро, уверенно, с той безупречной аккуратностью, которая у хороших людей его профессии выглядит почти как форма милосердия. Пока игла шла через ткань, он не умолкал, но и не болтал впустую, а рассказывал всякие анекдотические медицинские случаи.

Когда всё было закончено, врач отложил инструменты, ещё раз проверил повязку и, уже собирая саквояж, коротко изложил, как ухаживать, чего не трогать и когда обязательно сменить повязку. Дмитрий выслушал, запомнил и, не давая слугам влезать со своим участием в эту почти интимную малую медицинскую операцию, сам поднялся проводить гостя. На это ушло всего несколько минут: распорядиться о плате, добавить сверху за ночной вызов и за молчание.

Дашков вошёл без спешки, затворил за собой дверь и остановился на секунду, оценивая всё тем же внимательным взглядом, которым привык оценивать место преступления.

- Я распорядился насчёт изумрудных покоев. Там тепло, уже всё готово, и, если захотите, Вас туда проводят сразу, как только встанете. Если не захотите - никто не потащит. И всё же, - он слегка наклонился вперёд, опершись локтем о подлокотник, - могу ли я ещё что-нибудь для Вас сделать, Феликс? Ещё чаю, ещё коньяку, тишину… что угодно. Я устрою всё, что пожелаете.

Потом снова подошёл ближе, сел в кресло напротив и заговорил уже совсем спокойно, почти как в начале долгого, тяжёлого разговора, когда первая буря схлынула и можно наконец проверить, что осталось стоять на ногах.

- Ну? - произнёс он негромко. - Как теперь? Лучше, хуже, или Вы ещё думаете, на что именно будете жаловаться в первую очередь?

Вопрос был нарочно составлен так, чтобы в нём оставалось место и для честного ответа, и для вялой попытки отшутиться.

- Через две недели, - ровным тоном отозвался Дашков, словно его каждый день приглашали на такие приемы, а ему хватало наглости выбирать. - Великий князь, хвала его слабостям, любит устраивать такие выезды с размахом. Так что у Вас ещё будет возможность оклематься и возненавидеть меня за этот вечер. 

Феликс не успел спросить больше - едва фраза легла в пространство, как в дверь постучали. Врач вошёл в гостиную тихо, почти не касаясь пола ногами, во всяком случае, так могло показаться. Он был пожилым, с блестящими глазами-бусинками, которые, тем не менее, смотрели внимательно, оценивающе. 

Лекарь поклонился коротко, учтиво. Всего лишь формальная вежливость, которую приходилось соблюдать, не смотря на спешку в спасении людей. Дмитрий Александрович поднялся ему навстречу и Феликса прошибло холодным потом. Желудок свело от желания вцепиться графу в ладонь, остановить, попросить задержаться с ним ещё. 

Дашков и лекарь обменялись короткими тихими фразами, которые не несли под собой большой секретности - только сухие факты, не больше. 

- Благодарю, что приехали так быстро. Нужно посмотреть мочку уха - рвано, возможно, придётся зашивать. Всё остальное не требует Вашего участия, если не обнаружится что-то неожиданное. 

Лекарь кивнул. Никаких лишних вопросов: он встречался и с менее приятными вещами на своей практике и жизнь, наверняка, давно научила молчать и просто выполнять свою работу. 

Он подошёл к Феликсу и юноша мгновенно сжался, снова возвращаясь в оболочку испуганного ребёнка. Тело задрожало, зубы застучали друг об друга едва слышно, но ходящая ходуном челюсть выдавало его напряжение и страх перед пожилым мужчиной, перед его обязанностями. 

- Ну-с, давайте посмотрим, что за беда у нас с ухом. - Голос у него был мягким, будто дед разговаривал с горячо любимым внуком. 

Саквояж опустился на чайный столик с глухим звуком и сердце Феликса провалилось до самых пяток. Он ещё не видел иглы, нитей, но ясно ощущал запах лекарств, от которых становилось дурно. 

- Ничего. Видел я как-то одного поручика, которому на дуэли серьгу вместе с половиной мочки сняли, а он потом всё жаловался не на боль, а на то, что украшение было фамильное. Так что Вы, смею уверить, ещё держитесь хорошо. 

Он осторожно осматривал Феликса, поворачивая голову так, будто она была кукольной, держащейся на шарнирах. Тело поддавалось, но Юсупов чувствовал, какими холодными стали его ноги, как сильно они задеревенели. Пальцы судорожно сжимали подлокотник кресла и то хрустело кожей тихо, словно шептало слова успокоения. 

- Зашивать надо, - вынес лекарь свой страшный вердикт. - Ничего ужасного, но края рваные, сами лягут дурно. Лучше сейчас, пока всё свежее.

Глаза у Феликса стали большими, влажными. Он посмотрел сперва на Дашкова, будто спрашивал: «Это правда необходимо? Никак не обойтись?», а затем перевел взгляд на лекаря. 

- Это не больно? - спросил голосом сломанным, почти заплаканным. 

Процедура прошла быстро и почти без боли. Самым неприятным стал момент вхождения иглы в плотную ткань мочки. Феликс взвизгнул, а затем вжался в спинку кресла, словно спасался от лекаря. Ладонь нашла руку Дмитрия Александровича, схватила до белезны пальцев, до ломоты в костяшках. 

Когда всё было закончено, а врач удалился в прихожую, Феликс смог выдохнуть. Затылок улегся на спинку кресла, глаза закрылись. Только в тот момент Юсупов понял как устал за сегодняшний день - не физически, но морально. Хотелось спрятаться под одело, свернувшись комком, и проспать до следующей ночи. 

- Я распорядился насчёт изумрудных покоев, - Дмитрий Александрович вернулся тихо, почти не потревожив. - Там тепло, уже всё готово, и, если захотите, Вас туда проводят сразу, как только встанете. Если не захотите - никто не потащит. И всё же, могу ли я ещё что-нибудь для Вас сделать, Феликс? Ещё чаю, ещё коньяку, тишину… что угодно. Я устрою всё, что пожелаете. 

Юноша вздохнул. Открыл уставшие глаза, посмотрел на Дашкова так, словно собирался действительно отдать приказ, но голова качнулась отрицательно. 

Дмитрий Александрович уместился в кресле напротив и в гостиной воцарилась тишина. Большая не тяжелая, а необходимая. Трещали поленья в камине и под этот звук можно было сидеть хоть до самого утра. 

- Ну? Как теперь? Лучше, хуже, или Вы ещё думаете, на что именно будете жаловаться в первую очередь? 

Феликс молчал долго. Смотрел как янтарная жидкость в бокале переливается за стеклом из-за огненных всполохов и в ушах зазвенело голосом отца, бросающего мерзкие фразы про Руневскую. 

- Он всё узнал, - собственный голос показался чужим. - Про меня и Татьяну. 

Юсупов поднял на Дашкова взгляд и в нём читалось столько отчаяния, будто Феликс оказался на смертном одре. 

- Я...Я не знаю, что теперь будет. С нами. С ней, - на последнем юноша буквально задохнулся от бессилия, страха. - Вдруг он навредит ей? Или...сделает так, чтобы она...меня... 

Слова давались тяжело. Воздух вырывался из лёгких судорожными всхлипами, а сердце ходило ходуном. 

- А если ссылка? - глаза стали слишком влажными. - Я не смогу. Без неё, без Вас, Николая.

Они шли вдоль набережной, и Яр слушал стук её каблуков - ровный, ритмичный, успокаивающий. Этот звук въедался в память, как и всё, что было связано с Ксюшей сегодня: как она смотрит, как дышит, как её пальцы сжимают банку с коктейлем. Он шёл рядом - не вровень, а чуть сзади, позволяя себе смотреть на неё без спешки. На её спину, на плечи, на то, как ветер играет с волосами, выбившимися из-за ушей. На то, как покачивались бёдра, а юбка подчёркивала ягодицы.

Она посмотрела на него, и их взгляды встретились. Короткий миг, но этого хватило, чтобы у него сбилось дыхание. Яр не отвел глаз. Позволил себе задержаться в этом взгляде дольше, чем следовало, давая ей увидеть всё, что он не говорил вслух.

- Не замечала, - сказала она, пожав плечами, и он усмехнулся мягко, без издёвки.

- А я заметил, - ответил он тихо. - Я много чего замечаю.

Он сделал паузу, давая ей переварить эту порцию откровенности.

Они подошли к парапету. Он опёрся на него локтями, развернувшись к ней вполоборота. Так, чтобы видеть её лицо, её глаза, её губы. Она взяла банку, и он заметил - она не отдёрнула руку, когда он протягивал. Позволила их пальцам встретиться, задержаться на секунду дольше. Потом сделала большой глоток - жадный, почти отчаянный, будто хотела заглушить что-то внутри.

- Очень надеюсь, - отозвалась она на его слова про надежду видеться чаще, и у него внутри всё сжалось в тугой, горячий узел.

- Честно? - спросил он, чуть наклоняясь к ней. - Или просто говоришь, чтобы я не чувствовал себя идиотом?

Он не ждал ответа. Не требовал. Просто стоял рядом, пил свой коктейль, смотрел на реку и чувствовал её присутствие каждой клеткой.

Несколько мгновений они просто молчали. Она пила "Отвёртку" так жадно, будто пересекла пустыню. Он смотрел, как двигается её горло, как она проглатывает, как движется её горло, как облизывает губы, смахивая капельки. И внутри разгоралось что-то тёмное, горячее, нетерпеливое.

- Боюсь признаться, но она никогда не казалась мне дрянью. Мне нравился этот вкус.

Яр усмехнулся коротко, хрипловато.

- Тогда всё казалось вкуснее.

Он покачал головой, улыбаясь воспоминаниям.

- Наверно, дело было в том, что компания была подходящая, - протянул он, будто угадав её мысли в эту секунду.

Яр перевёл взгляд на неё - тёмный, тяжёлый, полный того, что он не решался назвать вслух.

- Неделю назад. Холодно, пойдём.

Ксюша спросила, когда он в последний раз гулял, и он задумался на секунду, делая вид, что вспоминает.

Яр кивнул, оттолкнулся от парапета и пошёл рядом - теперь почти вплотную, так, что их локти соприкасались при каждом шаге. Его рука иногда касалась её локтя, запястья, пальцев - и он специально задерживался на этих касаниях дольше, чем следовало. Слишком долго для случайности. Слишком осознанно.

- Давно? - переспросил он, усмехнувшись её вопросу. - В Москве я вообще не гулял. Работа, дом, работа. А здесь... - он повёл плечом, будто скидывая невидимый груз, и его взгляд скользнул по тёмной воде реки, по огням на том берегу. - Здесь я каждый вечер выхожу. Просто брожу по улицам, вспоминаю.

Он резко повернул голову, поймал её взгляд - жёстко, в упор, без этой его вечной кривоватой улыбки.

- Знаешь, я ведь думал написать, но судьба столкнула нас раньше.

Они шли, и Яр чувствовал, как воздух между ними становится плотным, почти осязаемым. Он смотрел на её губы, на её шею, на её руки, сжимающие банку, и думал о том, как хотел бы перехватить их, прижать к холодному парапету, заставить разжать пальцы.

Он не ждал ответа. Его пальцы снова накрыли её руку - теперь он не отпускал сразу, сжал, чуть задержал, давая почувствовать давление.

Яр остановился. Развернулся к ней резко, почти по-звериному, сокращая расстояние так, что она оказалась зажатой между его телом и невидимой стеной. Теперь они стояли почти вплотную. В свете редких фонарей её глаза вспыхнули ярче, и он впился в них взглядом, не давая отвернуться.

- Ты здесь, - сказал он глухо. - Со мной. Пьёшь эту дрянь, мёрзнешь. И я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался.

Он резко сделал шаг назад. Дал воздуху ворваться между ними, дал ей секунду, чтобы решить - бежать или оставаться. Сам сжал челюсть так, что заскрипели зубы, и смотрел волком, готовым к любому её движению.

- Давай пройдём до моста, - сказал он, и голос его звучал уже ровнее, но хрипотца никуда не делась. - Там есть скамейка. Посидим, допьём эту гадость.

Он не улыбался. Шагнул вперёд, пропуская её вперёд или рядом. Его рука снова оказалась у её спины - не касаясь, но так близко, что она чувствовала тепло. Каждый шаг он делал вровень, не отставая и не обгоняя. Он был рядом - тяжёлый, горячий, опасный. И никуда не собирался уходить. Пока она сама не скажет. И даже тогда не факт, что послушается.

Они шли рядом, на расстоянии ладони. В голове у Ксюши шумело и она едва разбирала - где стучат каблуки, а где волнительно бьётся сердце.

- Давно? - переспросил Ярик.

Он привычно усмехнулся и в животе у Ксюши приятно закрутилось. Сама того не замечая, Лазарева начинала млеть от его новой привычки и алкоголь делал это чувство ярче, острее.

- В Москве я вообще не гулял. Работа, дом, работа.

- А как же свидания? - голос у неё получился хриплым.

Вопрос вылетел непроизвольно. Глупый, ненужный - он и так уже говорил. Были женщины. Конечно, были. Десять лет, взрослый мужчина, чего она ждала? Но внутри всё равно кольнуло, и Ксюша закусила губу изнутри, злясь на себя за эту больную потребность - ковыряться в старых ранах, снова слышать то, что уже слышала, и каждый раз заново болеть.

- А здесь... Здесь я каждый вечер выхожу. Просто брожу по улицам, вспоминаю.

Ксюша повернула голову в его сторону. Стрельнула взглядом из-под нахмуренных бровей. Гулял - значит был свободен. Свободен, но так ниразу и не написал. Почему? Не хотел? Не интересна? Лазарева усмехнулась. Конечно, это ведь очередная случайная встреча, которая ни к чему не приведёт.

Внутри кольнуло слишком остро - смесь облегчения и глупой обиды. Да, наступать на одни и те же грабли не хотелось, но мозг, проказник, хотел какой-то счастливый финал.

Ярик вдруг повернул голову и их взгляды резко встретились. Сердце от неожиданности подпрыгнуло, а затем провалилось глубоко, заставило сглотнуть.

- Знаешь, я ведь думал написать, но судьба столкнула нас раньше.

Ксюша хмыкнула. "Три недели думал?" - крутилось на языке, но фраза так и не сорвалась. "Он ничего не должен" - осадила она себя.

Мужчина вдруг взял её руку в свою. Сжал, чуть задержал пальцы, снова напоминая о своей близости.

Ксюша посмотрела на их сплетеные ладони - совсем как десять лет назад. Тело бросило в жар, во рту пересохло, а в памяти появились отрывки их первого свидания, когда он признался ей в любви: та же набережная, такой же тихий вечер, только тогда была осень, а сейчас - весна.

Ярик вдруг шагнул к ней резко, почти набросился. С губ у Лазаревой сорвался короткий вдох, и пальцы сильнее сжали банку с «Отвёрткой». Жидкость хлынула через отверстие, залила ладонь, попала на куртку.

Ксюша не чувствовала этого - смотрела на мужчину снизу вверх, даже не замечая, что начала болеть шея.

- Ты здесь, - голос у него звучал глухо и от этого внизу живота Лазаревой стало невыносимо туго, сладко. - Со мной. Пьёшь эту дрянь, мёрзнешь. И я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался.

Сердце грохотало в груди. Зрачки расширились до опасного предела. Всё тело было готово сорваться в пропасть, позволить ему сделать с ней то, что делал в прошлом.

Мозг противился. Командовал отступить, вырваться из хватки. Ноги же предательски стояли, будто приросли.

Ярик вдруг отстранился. Снова подвёл к краю пропасти, но не толкнул. Позволил балансировать, смаковать, изводить себя сладкими фантазиями. Слишком жесток, слишком опасен в своей игре.

- Давай пройдём до моста. Там есть скамейка. Посидим, допьём эту гадость.

Лазарева кивнула. Шагнула вперёд, чувствуя тепло широкой ладони, что зависла в нескольких сантиметрах от её талии.

- Надо домой, - тихо проговорила она. - Холодно.

Тогда Ксюше казалось, что это попытка к отступлению, не намёк, но чем дальше они продвигались, тем толще были сомнения.

- А как же свидания?

Он услышал её вопрос про свидания - этот хриплый, сорвавшийся голос, и внутри у него всё перевернулось. От того, как это прозвучало. Как приглашение. Как вызов. Как будто она сама не верила в то, что говорила, и хотела, чтобы он её переубедил.

- Я так много работал, - сказал он, наклоняясь ближе, почти касаясь губами её виска. - Что сегодняшняя прогулка - самое похожее на свидание, что у меня было за почти год. Я в полном восторге, давно так не отдыха, - он усмехнулся хрипло, без тени веселья.

Она повернула голову, стрельнула взглядом из-под нахмуренных бровей - этот взгляд, тёмный, почти злой, ударил куда-то в низ живота и застрял там горячим осколком. Она усмехнулась. Он усмехнулся в ответ - криво, с вызовом, не отводя глаз.

- Что? - спросил он тихо.

Она хмыкнула, посмотрела на их сплетённые ладони - совсем как десять лет назад. Он проследил за её взглядом, сжал пальцы сильнее, почти до боли. Не для того чтобы сделать больно - для того чтобы она почувствовала, что он здесь. Что он не отпустит. Что десять лет назад он отпустил - и до сих пор иногда спрашивал себя, не было ли это ошибкой.

Ксюша вдохнула коротко, судорожно, и пальцы её сжали банку так, что оранжевая жидкость хлынула через край, залила ладонь, попала на куртку. Он смотрел, как оранжевые капли стекают по её пальцам, как она вздрагивает от холода, и внутри у него всё закипало. Ему хотелось наклониться и слизнуть эту дорожку. От запястья до локтя. И выше. И ещё выше. До тех пор, пока она не перестанет дрожать от холода и начнёт дрожать от него.

- Чёрт, - выдохнул он, не делая попытки помочь. Просто смотрел, как оранжевое растекается по её коже. - Ты вся в этом дерьме. Пошли, у воды промоешь. Или я сам.

И вдруг она оказалась так близко, что он снова почувствовал её запах. Тот самый. От которого у него сносило крышу все эти десять лет.

- Надо домой, - тихо проговорила она. - Холодно.

Яр смотрел на Ксюшу, на её лицо в свете фонаря - бледное, уставшее, но глаза - горячие, тёмные, с каким-то диковатым блеском. И внутри у него всё замерло на секунду, а потом рвануло вперёд, как зверь с цепи.

- Я провожу, - сказал он. - Я выпил, за руль не сяду. А пешком... - он пожал плечами. - Пешком недалеко. Пошли.

Они пошли. Сначала рядом, но он тут же начал сокращать расстояние. Каждый шаг - ближе. Каждый поворот головы - опаснее. Он смотрел на неё, ловил её взгляды, и в его глазах было что-то диковатое, голодное, то, что он даже не пытался прятать. Он хотел, чтобы она видела. Чтобы знала. Чтобы не делала вид, что ничего не происходит.

- Слушай, - сказал он, когда они свернули в какой-то переулок, и его рука скользнула по её спине, задержалась на пояснице дольше, чем нужно. - А ты помнишь, как мы гуляли по этой набережной и целовались? Тоже пили эту дрянь. Нас тогда ещё чуть моя мать не спалила.

Он говорил это и чувствовал, как его пальцы сами собой сжимают ткань её куртки.

- Ты живёшь далеко отсюда? - спросил он, когда они вышли на её улицу. - От меня, имею в виду. Мы же тогда так и не дошли до твоего дома.

Он сказал это будто невзначай, но его пальцы на её пояснице говорили о другом. Его дыхание, касающееся её виска, говорило о другом. Его голос, севший до хриплого шёпота, говорил о другом.

Яр смотрел на Ксюшу сверху вниз, в её глаза - тёмные, расширенные, с отблесками фонарей. И внутри у него всё кипело, всё требовало выхода, всё кричало: "Сейчас. Или никогда".

- Если близко, можем друг к другу в гости ходить.

Он сделал шаг вперёд - и теперь между ними не осталось ничего. Он чувствовал её дыхание, чувствовал, как её сердце колотится в унисон с его.

- Кофе там по утрам вместе пить. Я купил новую кофе-машинку, она пенку взбивает. Любишь кофе?

Его рука скользнула чуть ниже. Он не двигался. Не прижимал её к себе. Не целовал. Просто стоял, сжимая её талию, чувствуя, как она дрожит - от холода или от него, уже не важно.

- Я провожу, - сказал Ярик, голосом обозначая - тебе не спастись. - Я выпил, за руль не сяду. А пешком...Пешком недалеко. Пошли. , заведомо 

Их взгляды встретились в очередной раз и в них ясно читалось осознание - вечер не закончится у подъезда. Он зайдёт дальше, гораздо дальше, чем в прошлый раз. 

Ксюша кивнула, заведомо проваливаясь в пропасть. Будет ли она жалеть об этом? Возможно, завтра, когда алкоголь растворится, сделает сознание ясным. Но сейчас...сейчас её тянуло к Ярику, тянуло ещё с прошлой встречи дорогой воспоминаний, которые не получалось забыть. 

Они шли в молчании, но каждый взгляд брошенный друг на друга, задержавшийся больше положенного говорил громче любых слов. Тело Лазаревой дрожало от страха, предвкушения и эта разница сводила с ума, кружила голову круче любой «Отвёртки». Мозг ещё пытался сопротивляться, но вторая банка усыпляла бдительность, заставляла проваливаться глубже в эту пропасть. 

Ладонь мужчины опустилась на талию. Задержалась чуть дольше обычного и потянулась дальше. Не пересекала грань, но лежала в опасной близости от тех мест, которые бы сорвали тормоза окончательно. 

- Слушай, а ты помнишь, как мы гуляли по этой набережной и целовались? Тоже пили эту дрянь. Нас тогда ещё чуть моя мать не спалила. 

Ксюша мотнула головой. Сейчас она не то что не помнила, вообще не соображала. Двигалась на банальном «автомате», чувствуя тепло чужой руки на своем теле. 

Знакомый двор встретил пустым парковочным местом, где обычно «бросала» машину, и тихим скрипом качелей. Фонари горели через один, будто специально создавая последние штрихи для того. что уже было предрешено. 

- Ты живёшь далеко отсюда? От меня, имею в виду. Мы же тогда так и не дошли до твоего дома. 

Он говорил это и пальцы сильнее сжимали талию Ксюши. Горячее дыхание скользило по виску, трепало волосы, а голос...Шёпот был таким интимным, что у Лазаревой пересохло во рту от этого тона. 

- Через два подъезда, - пробормотала девушка. 

Они были соседями, но мозг выдал нелепую ложь в очередной попытке выстроить дистанцию, удержать контроль, не оказаться...преданной. 

Ярик смотрел на неё сверху вниз и ноги предательски подкашивались. Вокруг не осталось ничего: исчезли машины, дома, двери подъезда. Осталось только его лицо и взгляд, действующий гипнотически. 

- Если близко, можем друг к другу в гости ходить. Кофе там по утрам вместе пить. Я купил новую кофе-машинку, она пенку взбивает. Любишь кофе? 

Ксюша знала, что он не придёт. Ни утром на кофе, ни на обед, ни на ужин. Всё, чем ей оставалось довольствоваться - случайные встречи, которые могли закончиться слишком непредсказуемо. 

- Люблю, - выдохнула Лазарева. - И не только по утрам. 

Ксюша упала. Окончательно. Во фразе была не только честность, но и просьба прийти к ней когда захочет. Сердце уже начинало ныть старыми ранами, но Лазарева не могла себя остановить. Пыталась, честно, но, увы. 

На кухне стало тихо, только часы мирно отбивали ритм, да скрипела кожура яблок, когда по ней скользил нож. Захотелось расстянуть это мгновение, запомнить каждой клеточкой тела, принять невидимые изменения, которыми медленно обрастала квартира. 

- Похожи, значит, - протянул Артём. 

Руслана кивнула и отрезала кусок от яблока. Прислонила его к губам, которые совсем недавно целовала, и мягко подтолкнула, предлагая съесть. 

- Не удивлён. Я, когда тебя увидел в первый раз...  

Женщина посмотрела на Артёма очень внимательно, с лукавой улыбкой, что заставляла уголки губ подрагивать. Не давила, терпеливо ждала, чувствуя как внутри всё шевелится от сладкого предвкушения. 

- Короче, сразу понял, что с тобой не забалуешь. Таких только крепкие мужики и выдерживают. 

- Я других не выбираю, - Руслана кокетливо повела плечом и улыбка у неё стала шире. - А мы "первым разом" что считаем: встречу в морге или на дискотеке? 

Артём поддался чуть ближе и его пальцы скользнули по запястью. Осторожно поднялись выше, оглаживая локоть, на мгновение прекращая нарезку яблок. 

- А характер - это хорошо. С ним не пропадёшь. И мне, знаешь, с твоим характером... удобно. Не скучно. Мы, кажется, одинаково упрямые. Только я в форме, а ты без. 

Руслана на короткий миг отвернулась, скрывая пылающие щеки. Она вдруг представила себя в его шенели на голое тело и в голове буквально выстрелило: "Хочу". 

- Твоих родителей тоже надо будет навестить, - сказал вдруг Артём. 

Он убрал руку и откинулся на спинку стула, провоцируя тонкий скрип. 

- И с отцом познакомиться. Скажешь, как удобно будет. Поедем. Познакомимся. А то я тут - зять незваный. 

Руслана задумалась. Надула несколько раз щеки, а затем выдохнула. 

- Это тогда ближе к лету только, когда в отпуск пойдём: ехать далеко, под Архангельск. 

Ночь текла медленно, лениво. На кухне гудел холодильник, визжали трубы в туалете, мирно сопела Юлька в своей комнате. Спальня Русланы тогда наполнилась звуками поцелуев и тихого хихиканья, которое скрывали одеялом, натягивая то до самой макушки. Всё до ужаса привычно, но чувствовалось иначе. 

Утро ворвалось в жизнь жирным запахом яичницы, душистого чая, скрипом кровати и едва ощутимым прикосновением к плечу. 

- Эй, - голос у Артёма был тихим, заставляющим не проснуться и броситься на подвиги, а лишь потянуться, кокетливо улыбнуться. - Вставай, засоня. Завтрак готов.

Руслана в ответ замычала и, не оглядываясь, похлопала ладонью по соседней половине дивана. 

Матрас под чужим телом проскрипел. Женщина даже вздрогнула, готовая провалиться в сон дальше, когда горячее дыхание опалило ушную раковину. 

- Я уже звонил родителям. За город. Ждут, - томным голосом выдал Артём. - Так что подъём, Геремеева. Командирша твоя спит, а нам собираться надо. 

Руслана уселась на диване. Взглядом исподлобья несколько мгновений буравила Артёма, а затем вдруг отвернулась, принимаясь кутаться в одеяло, накидывая его сверху на плечи как пальто. 

- Где-то форточка...? 

Фраза оборвалась, когда в руки заботливо вложили ещё горячую кружку ароматного чая. В воздухе закружился запах мяты, сладости - совсем как в детстве в гостях у бабушки, не хватало только блинчиков или пирогов. 

- На, держи. Согреешься. А то вчера окно открывали, сейчас, небось, всё повыдувало. 

Женщина поморщилась, вспоминая вчерашнюю ночь - это же надо было набраться наглости и сделать это прямо на кухне. «Совсем с ума сошла!» - возмутилась мысленно Руслана. «А если бы Юлька зашла?» - едва заметно кивнула, давая слово больше никогда. 

- Родители всё, ждут нас. Мать вовсю уже готовит, поди, как на убой.

- Надо не забыть шарлотку, - пробормотала Геремеева, делая небольшой глоток. 

Мужчина подсел ближе. Колени столкнулись, но никто не спешил убирать. Ехать никуда не хотелось, гораздо важнее было греться вот так, жевать яичницу, а потом валяться в обнимку пока бы не прибежал ребёнок. 

Пальцы Артёма скользнули по тонкому запястью Геремеевой и кожа мгновенно покрылась мурашками. 

- Юльку будить будем. Она обрадуется. Там у родителей куры, собака. Она такого не видела, наверное.

- Она сама скоро проснётся - режим у неё, - женщина усмехнулась, вспоминая прерванный сон на выходных днях этой маленькой непоседой. - А насчёт животных... Кур видела, а вот к собаке у родителей мы её не пускаем: злой, старый. 

Руслана подставила лицо под мимолётный поцелуй в висок и почти сразу уткнулась мужчине в шею носом.  

- Давай, командовать пора. А то я сейчас с тобой зафлиртую, и мы никуда не уедем. А мать мне потом голову открутит, что не привёз. 

- А может я этого и добиваюсь? - женщина вильнула плечом и лямка поползла вниз, обнажая предплечье. 

Артём засмеялся, устоял. Поднялся с кровати, выдавливая из пружин натужный скрип. Загремели тарелки, из соседней комнаты послышалось недовольное бормотание - квартира заворочалась, проснулась окончательно вместе с её обитателями. 

- Я пока посуду уберу, ты одевайся. Потом Юльку будить будем. И поехали. Знакомиться.

Он вышел из спальной. Босые ноги зашлепали по полу, зашумела вода и тонкий голосок с порога объявил: 

- Я есть хочу! 

Уже через час машина медленно скользила по дороге, уносясь всё дальше от шумного ржавого Северодара навстречу чистому воздуху, который всё равно отдавал рыбой и морем. Лес здесь становился гуще, остановок меньше и всё казалось, что цивилизация где-то очень далеко. 

Руслана смотрела в окно и в груди разливалось знакомое теплое чувство - я еду домой. Да, пусть там ждали совершенно незнакомые люди, однако, что-то манило так ласково, нежно. 

- Мать обещала курник свой фирменный испечь, - нарушил тишину Артём. 

Геремеева повернула голову, посмотрела на мужчину. В его движениях чувствовалось то самое нелепое мальчишеское волнение перед важной контрольной или первым свиданием с девочкой. 

- Вот как, - пробормотала Руслана, пытаясь скрыть улыбку. - Надо будет попросить рецепт. 

- Скажет, что я тебя не кормлю, что ты худая, что надо срочно откармливать. Ты не обижайся, она такая. Любовь у неё через еду выражается.

Женщина тихо фыркнула, не в силах скрыть смешок. 

- А разве не я тебя кормить должна? Как же это: «Путь к сердцу мужчины лежит через желудок»? 

Они замолчали. Этой минутной заминки было достаточно, чтобы Руслана глянула в зеркало заднего вида, проверяя Юльку. 

Девочка мирно сопела на заднем сидении. Она ещё не догадывалась как всё круто поменялось прошлой ночью и что, возможно, теперь у неё станет на одну бабушку и дедушку больше. 

- Отец шумные встречи не любит, но он рад будет. Просто молча. Ты не думай, что он не рад, он просто... такой. Из тех, кто лучше молотком объяснит, чем словами.

Дом Виноградовых скромно выглянул из-за поворота. Небольшой, но ухоженный, он изучал гостей глазницами окон с резными наличниками, напоминавшими тонкое кружево. Невысокий заборчик, за которым виднелся садик - весной здесь особенно приятно сидеть на крыльце и наслаждаться вечерами книгой в кресле. Дым вился в небо, создавая ощущение тепла, уюта. 

На крыльце уже ждали. Мать Артёма забавно вытягивала шею, высматривая каждую проезжающую машину и лицо её озарилось улыбкой, облегчением, когда у калитки остановилась та самая. 

- Приехали! - её радостный молодой голос разнесся по двору, отражаясь эхом от каждой поверхности. 

Хозяйка быстро обтёрла руки об фартук и тут же кинулась навстречу сыну, гостям. 

- А я уж думала, вы заблудились!

Задняя дверь машины открылась ещё до того, как Юлька успела спросить кто это и куда они вообще приехали. 

- Ой, какая красавица! - раздалось восторженное. 

Юля комплимента не оценила. Засопела и стала выкарабкиваться с заднего сидения, зачем-то уложившись на живот. Сперва опустила ноги, а затем шмякнулась и вся. Тут же захрустела по снегу, прибиваясь к Руслане. 

- Что надо сказать? - поинтересовалась Геремеева, чувствуя, как начало гореть лицо от волнения, от привычного недовольного взгляда дочери и шёпот Артёма на ухо совсем не ободрил. - Здравствуйте. 

Юлька повторила тонко, почти неслышно и сильнее прижалась к бедру. Пришлось подтолкнуть, чтобы прошла к калитке, а не осталась упрямо у машины. 

Из-за угла показался мужчина. Совсем такой каким его описывал Артём - молчаливый, с большими мозолистыми руками, но тёплым взглядом - не тот набор, который ждешь от отца майора, следователя по особо тяжким делам. 

- Проходите, - сказал он негромко. - В доме тепло. Чайник 

Юлька, тем временем, оказалась в заботливой атаке бабушки. Девочку буквально наглаживали как котёнка и та пыталась сопротивляться, но в силу роста и возраста получилось не очень. В глазах застыло жалобное: «Помогите!», над которым оставалось только незаметно посмеиваться. 

- Я волнуюсь, - прошептала Руслана, поглядывая за дочерью, но Артёма ничего не смущало. 

Ладонь мужчины обвилась вокруг талии и он прижал Геремееву ближе. 

- Знакомьтесь, это Руслана. Моя... - он запнулся и женщина была готова ляпнуть что угодно, чтобы прийти на помощь. - ...женщина. И Юлька. 

Девочка воспользовалась взрослой заминкой и тут же вцепилась в Артёма как в спасательный круг. 

- Моя... наш ребёнок. В смысле, я хочу, чтобы она стала моим ребёнком. Если получится. 

Взгляд больших удивлённых глаз стрельнул в Виноградова и сердце забилось так часто, что стало плохо. «Ты...» - додумать не могла. Всё в голове путалось, заставляя щёки наливаться таким жаром, что пот заструился от затылка по шее. 

- Дочка, - мать Артёма подошла ближе и уже в следующее мгновение сжала Руслану в неловких объятиях. - Как же мы вас ждали. Как ждали. 

Отец ограничился рукопожатием, но и в нём чувствовалась скромная мужская радость, принятия в семью, в свой дом, а не банальная вежливость. 

- Кто это? - требовательно зашептала Юлька, теребя Артёма за руку. 

Его подбородок опустился Руслане на плечо и женщина вздрогнула. Сердце всё ещё продолжало часто биться и голос получился хриплым, почти беззвучным. 

- Да, пойдёмте. Я помогу. 

Юлька засеменила рядом. 

- Кто это? - завопила она, оттягивая пальцы Артёма. - И что такое куник?

Артём смотрел, как Руслана отрезает кусок яблока, как подносит его к своим губам - тем самым, которые он целовал сегодня утром, которые помнил на вкус ещё с кухни, а потом мягко подталкивает яблоко к нему, предлагая надкусить. Он послушно прихватил фрукт губами, чувствуя, как его сок смешивается с её пальцами, и невольно улыбнулся. Внутри разливалось что-то тёплое, почти щемящее, от этой простой, будничной ласки, которая была дороже любых слов.

- Других не выбираю, - сказала она.

Он усмехнулся, поймав её взгляд - лукавый, с искоркой, от которой в груди снова заворочалось то самое, вчерашнее.

- А мы первым разом что считаем: встречу в морге или на дискотеке? - спросила она.

- Наверно, дискотека, - сказал он с напускной серьёзностью. - Там всё и началось. Романтика, блять.

Артём рассмеялся, чувствуя, как она отворачивается, пряча пылающие щёки, и его рука сама потянулась к её затылку, погладила по волосам, спустилась на плечо.

Потом она задумалась, надула щёки, выдохнула и сказала про отпуск, про Архангельск, про лето. Артём кивнул, запоминая. Туда, так туда. С ней - хоть на край света. Он уже понял это твёрдо.

Утро ворвалось в их жизнь жирным запахом яичницы, душистого чая, скрипом кровати и его осторожным прикосновением к плечу. Он уже встал, успел сходить на кухню, приготовить завтрак, пока она спала. Теперь сидел на краю дивана, с кружкой в руках, и смотрел, как она мычит, не открывая глаз, как хлопает ладонью по соседней половине, приглашая его обратно. Он наклонился, опалил дыханием её ухо, прошептал:

Она уселась на диване, взглядом исподлобья буравила его несколько мгновений, а потом отвернулась, кутаясь в одеяло, накидывая его на плечи как пальто. Артём усмехнулся, протянул ей кружку с чаем - горячую, крепкую, с двумя ложками сахара, как она любила.

- Где-то форточка... - начала она, но замолчала, когда кружка оказалась в её руках. - Надо не забыть шарлотку. Она сама скоро проснётся, режим у неё.

Артём кивнул, вспомнив Юльку, её утреннюю бодрость, которая была страшнее любого будильника. Потом Руслана заговорила про животных, про собаку у родителей, злую, старую, к которой они не пускают девочку. Он слушал, кивал, подставлял щёку под её поцелуй, когда она уткнулась носом в его шею.

- Может, я этого и добиваюсь? - сказала она, вильнув плечом, и лямка поползла вниз, обнажая предплечье.

Артём сглотнул, чувствуя, как кровь ударяет в пах, и уже открыл рот, чтобы ответить что-то низкое, хриплое, как вдруг с порога раздался тонкий, требовательный голосок:

- Я есть хочу!

Артём вздохнул, усмехнулся, отпустил Руслану. Встал, подхватил Юльку на руки, закружил, пока она не завизжала от восторга. Потом усадил за стол, налил ей чай в маленькую кружку, пододвинул тарелку с яичницей.

В машине они ехали молча, только Юлька иногда что-то бормотала во сне, прижимая к груди зайца. Артём вёл уверенно, одной рукой держась за руль, другой сжимая ладонь Русланы. Поглядывал в зеркало на девочку, на её расслабленное лицо, и внутри разливалось то самое, тёплое, щемящее, от чего хотелось улыбаться как дураку.

- Вот как, - пробормотала Руслана, и он почувствовал, как она улыбается. - Надо будет попросить рецепт. А разве не я тебя кормить должна? Как же это: «Путь к сердцу мужчины лежит через желудок»? 

Артём хмыкнул, сжал её ладонь сильнее.

- Ты уже в сердце, - сказал он просто. - Можешь не стараться.

Юля мирно сопела на заднем сиденье. Потом завозилась, стала выкарабкиваться, спустила ноги, шмякнулась на снег, захрустела им, прибиваясь к Руслане. Артём вышел из машины, обошёл, открыл дверь, помог выбраться. Смотрел, как Руслана поправляет на девочке шапку, как Юлька жмётся к её бедру, исподлобья глядя на незнакомый дом.

- Что надо сказать? - спросила Руслана.

- Здравствуйте, - пискнула Юлька тонко, почти неслышно, и сильнее прижалась к матери.

Артём подошёл ближе, положил руку на плечо Русланы, шепнул:

- Всё хорошо. Не бойся.

Они пошли к калитке, где уже ждала мать - растрёпанная, в переднике, с распахнутыми объятиями. Она тут же накинулась на Юльку, заохала, зааххала, повела в дом, показывая кур, собаку, что-то ещё. Юлька обернулась, бросила на Артёма жалобный взгляд, но он только усмехнулся, развёл руками, мол, сама справляйся.

Отец вышел из гаража, вытирая руки ветошью. Кивнул молча, пожал ладонь Руслане, потом Артёму. Сказал негромко:

- Проходите. Самовар на столе.

В доме пахло пирогами, деревом, чем-то старым, уютным, забытым. Артём помог Руслане раздеться, повесил куртку на вешалку, провёл в комнату. Мать уже суетилась вокруг стола, расставляя тарелки, выставляя угощение.

- Кто это? - требовательно зашептала она, дёргая Артёма за рукав. - И что такое куник?

Артём присел рядом, обнял девочку за плечи.

- Это мои родители, - сказал он тихо. - Бабушка и дедушка. А курник - это пирог с курицей. Бабушка его печёт, самый вкусный на свете. Попробуешь?

Артём погладил её по голове, улыбнулся.

- Не бойся. Они добрые. И они очень рады, что вы приехали. Очень-очень.

Он поднялся, подошёл к Руслане, взял за руку. Артём обнял её сзади, положил подбородок на плечо.

- Ну что, - прошептал. - Знакомство состоялось. Как тебе?

Мать вернулась в дом. Артём смотрел на эту картину - на свою мать, на девочку, на Руслану, и внутри у него всё переворачивалось.

Вот оно. То, чего он ждал. То, ради чего жил. Семья. Дом. Люди, которые нужны друг другу. И он больше не один. И никто не один.

Он поцеловал Руслану в висок, легонько, почти невесомо, и повёл к столу, где их уже ждали, где всё только начиналось.

Мать хлопотала у стола, расставляя тарелки, выставляя миски с соленьями, пироги, варенье. Она двигалась с той лёгкостью, которая бывает у людей, привыкших управляться с хозяйством быстро и без лишней суеты, и при этом успевала поглядывать на Юльку, на Руслану, на Артёма, улыбаться, что-то комментировать, подкладывать добавку раньше, чем кто-то успевал доесть.

- Сиди, сиди, гостья, - сказала она Руслане. - Ты у нас сегодня в первый раз, так что отдыхай. А я сама управлюсь. Артём, присмотри, чтобы никто не голодный был!

Артём усмехнулся, но с места не встал. Он сидел рядом с Русланой, почти вплотную, их бёдра касались под столом. Руку положил на спинку её стула, пальцами касался её плеча, водил по ткани лёгкими, почти невесомыми движениями - успокаивая, согревая, давая понять, что он здесь, рядом, и всё хорошо.

Отец молча разливал чай по кружкам - большим, фаянсовым, с потрескавшейся местами глазурью. Поставил перед Русланой, перед Артёмом, себе, матери. Потом достал из печи противень с пирогом, поставил на стол, разрезал на квадраты.

- Курник, - сказал негромко, кивнув на блюдо. - С курицей. Мать с утра пекла.

Артём пододвинул тарелку поближе к Руслане, положил ей кусок пирога, пододвинул вилку. Сам отломил кусок от своего, прожевал, кивнул одобрительно.

- Вкусно, мам. Как всегда.

Мать расцвела, засуетилась ещё больше, пододвинула миску со сметаной, банку с вареньем, спросила, не нужно ли ещё чего. Артём покачал головой, взял кружку, отхлебнул чай - крепкий, душистый, с травами.

Мать пододвинула к Юле тарелку, положила пирог, налила молока в кружку - расписную, с петухами.

- Ешь, детка, - сказала она, и голос её был мягким, почти певучим. - Ты худая у нас, кормить тебя надо.

Она бросила на Руслану короткий взгляд, будто спрашивая разрешение. Артём видел это, усмехнулся про себя. Мать уже приняла их. Он знал этот взгляд, эту суету, это желание накормить, обогреть, сделать всё, чтобы человек чувствовал себя своим. Так было всегда. С его друзьями, с соседями, с теми, кто был ей симпатичен.

- А ты, я смотрю, заботливый стал, - заметила мать, поглядывая на Артёма. - Раньше не помню за тобой такого. То всё по работе, по работе, а тут - смотришь, обхаживаешь.

Артём усмехнулся, не убирая руки с плеча Русланы. Пальцами провёл по её шее, легонько, почти невесомо, чувствуя, как она расслабляется под его прикосновением.

- Может, человек хороший попался, - сказал он просто, и мать кивнула, будто только этого и ждала.

Отец поднял кружку, чокнулся с Русланой, потом с Артёмом. Сказал коротко:

- Добро пожаловать.

И в этом было всё - и принятие, и надежда, и тихая, мужская благодарность за то, что сын наконец-то перестал быть один. Артём встретился с отцом взглядом, кивнул. Слова были не нужны. Они всегда понимали друг друга без слов.

Мать тем временем присела на лавку рядом с Юлькой, что-то ласково говорила ей, показывала на пирог, на варенье, уговаривала попробовать ещё. Артём смотрел на них - на свою мать, которая так давно ждала внуков, на девочку, и внутри у него разливалось то самое, огромное, почти болезненное чувство, которое не помещалось в груди.

Он повернулся к Руслане, наклонился к её уху, шепнул почти в губы:

- Ну что. Ты теперь официально часть семьи. Мать уже тебя в дочки записала. Отец молча одобрил. Юлька бабушку нашла. Осталось только нам с тобой...

Он не договорил, просто сжал её плечо, провёл пальцами по затылку, по шее, чувствуя.

Отец поднялся, поставил пустую кружку в мойку, кивнул им, сказал, что пойдёт в гараж, что-то там недоделал. Артём кивнул в ответ. Мать засуетилась, начала убирать со стола, но он остановил её:

- Мам, сядь. Отдохни. Мы сами потом.

Она посмотрела на него, улыбнулась, присела на лавку напротив. Смотрела на Руслану, на Артёма, на Юльку.

- Хорошо-то как, - сказала она тихо, и в голосе её дрогнуло что-то такое, от чего у Артёма защипало в глазах. - Давно я так не радовалась. Давно.

Артём молчал. Только руку с плеча Русланы не убирал, сжимал её чуть сильнее, чувствуя, как бьётся её пульс под его пальцами. И внутри у него всё пело. Потому что вот оно. Дом. Семья. Место, где его любят и ждут. И он привёз сюда тех, кого любит сам.

Мать, наконец, уставилась на Руслану внимательным, тёплым взглядом, который, казалось, видел насквозь. Артём знал этот взгляд - мать всегда так смотрела на новых людей, прежде чем вынести вердикт. Но сейчас в её глазах не было оценки, только любопытство и та самая мягкость, которая появлялась, когда она уже приняла человека в свою жизнь.

- Ну, рассказывай, дочка, - сказала она просто, и в этом "дочка" было больше тепла, чем в долгих речах. - Кто ты, откуда? Чем занимаешься, как живёшь?

Артём сидел рядом, сжимая ладонь Русланы под столом. Он погладил большим пальцем её запястье, успокаивая. Мать не торопила, ждала, поправляя скатерть, пододвигая миску с вареньем ближе к центру стола.

- Артём мне, конечно, что-то рассказывал, - продолжала она, - но мужчины - они такие: увидят главное, а детали мимо ушей пропускают. А мне детали важны.

Отец хмыкнул, кивнул. Артём коротко взглянул на него, благодарный за эту молчаливую деликатность.

Мать отломила кусок пирога, положила на тарелку Руслане, пододвинула. Жест был такой естественный, будто она делала это тысячу раз, будто Руслана сидела за этим столом всегда.

- Ты не стесняйся, - добавила она мягче. - Рассказывай, как умеешь. Я не спешу. Мы все никуда не спешим.

Артём поднял кружку, отхлебнул чай, не отрывая взгляда от Русланы. Внутри разливалось тепло - не только от напитка, но от того, как мать разговаривала с ней, как отец ушёл, чтобы не смущать, как всё это было правильно, по-семейному, по-домашнему.

- Мам, - сказал он тихо, - ты только не допрашивай её с пристрастием. Она у нас человек занятой.

Мать махнула рукой, улыбнулась.

- Какой допрос? Я так, познакомиться хочу.

Она отломила кусок пирога себе, положила в рот, прожевала, запила чаем. Смотрела на Руслану поверх кружки, и взгляд её стал совсем домашним, почти материнским.

- Ты ешь, ешь, - сказала она, заметив, что Руслана не притронулась к угощению. - Разговоры разговорами, а обед по расписанию. У нас так: сначала накормим, потом расспросим. Артём, присмотри, чтоб гостья голодной не осталась.

Артём усмехнулся, пододвинул к Руслане тарелку с пирогом, вилку положил рядом.

- Слышала? - сказал он тихо, наклоняясь к её уху. - Мать приказала. Придётся подчиниться.

Артём присел рядом с Юлькой, заглядывая в её любопытное личико.

- Это мои родители, - тихо проговорил мужчина, будто посвящал девочку в самую большую тайну.

Юля издала протяжное "о", в котором пряталось и понимание, и удивление, мол, у тебя что, тоже мама есть? Детские пальчики вцепились в собственную верхнюю губу, задумчиво теребя, оттягивая. Взгляд переключила с Артёма на Руслану и та одобрительно кивнула, подтверждая - да, у взрослых тоже есть родители.

- Бабушка и дедушка, - продолжил мужчина.

Юлька нахмурилась.

- Чьи?

Голос прозвучал требовательно, на грани с ревностью. Маленькая ножка топнула по снегу и тельце, закутанное в тяжелую дубленку, едва не рухнуло в сугроб.

Руслана тихо фыркнула, скрывая смех. Глянула на Артёма, шевельнула бровью. "Давай, выкручивайся" - мысленно подтолкнула она мужчину. Без издевки, лишь с пониманием - Юлька не собиралась делить мужчину ни с какими другими детьми. Руки лежали в карманах и женщина заняла позицию молчаливого наблюдателя, которому нравилось как закручивалась собственная жизнь после вчерашней ночи.

- А курник - это пирог с курицей. Бабушка его печёт, самый вкусный на свете. Попробуешь?

Юлька смотрела на мужчину исподлобья. Ждала ответа на свой предыдущий вопрос, но мысль о еде уже постепенно сбивала. Девочка засопела, снова посмотрела на мать, а затем кивнула - согласилась, но собиралась вернуться к разговору потом. Если вспомнит, конечно.

Мужская рука опустилась на детскую голову и мягко погладила через шапку.

От этого зрелища внутри у Русланы всё скрутилось в тугой узел, а затем расстаяло. Захотелось немедленно прижаться к Артёму, чмокнуть в губы просто так, за то, какой он.

Геремеева не двинулась с места. Только сжала руки в карманах крепче - чтобы не протянуть их к нему.

Артём поднялся. Подошёл к Руслане медленно, почти хищно. Это сбивало, будоражило, и когда подбородок опустился на плечо, то сердце уже было готово выпрыгнуть из груди. Мужская ладонь обвилась вокруг талии, накрыла живот женщины через пальто. Под пальцами стянулся тугой узел, который терпеливо ждал развязки с наступлением ночи.

Руслана замерла. Руки так и остались в карманах - она боялась, что если достанет, то начнёт гладить пальцами костяшки, и тогда уже не сможет себя остановить. Не получится ждать.

- Ну что, знакомство состоялось. Как тебе?

- Хорошо, - ответила Руслана тем же шёпотом.

Её губы почти коснулись его щеки, которая показалась колючей на морозе.

- Мы идём? - нетерпеливо поинтересовалась Юлька, влезая в этот интимный момент двух взрослых.

Ей совершенно не нравилось стоять на холоде и грезить о курнике, которым раздразнили, но пока не дали.

Руслана отстранилась с неохотой, глянув на Артёма так, будто мысленно прощалась перед долгой разлукой.

- Идём, - отозвалась она и взяла девочку за руку. - Конечно идём.

В доме было тепло, даже душно. Юлька сразу же засопела и принялась развызывать шапку, что начинала впиваться шнурками в плотную шейку. Варежки стягивала зубами, распихивала по карманам, пока Руслана возилась с тугими пуговицами на дубленке.

- Повесь, пожалуйста, - попросила она Артёма, протягивая ему верхнюю одежду, и заботливо пригладила взъерошенные волосы Юли.

Мать Артёма во всю кружилась возле стола. Напоминала неугомонную пчелу, которая пыталась выполнить план по производству меда. Гремели тарелки под чутким руководством, в кастрюле побулькивало нечто непонятное, но по запаху вкусное.

- Вам помочь? - поинтересовалась Руслана.

Она уже принялась засучать рукава, намереваясь включиться в процесс готовки, но ей не позволили. Осекли резко, но по-домашнему, так что не обидно.

- Сиди, сиди, гостья. Ты у нас сегодня в первый раз, так что отдыхай. А я сама управлюсь. Артём, присмотри, чтобы никто не голодный был!

Руслана осела на предложенный стул. Заерзала с явным дискомфортом - не привыкла оставаться в стороне, даже будучи в гостях. Пришлось занять руки салфетками: одну себе на колени, вторую как слюнявчик для Юльки, но знала, что не поможет.

Артём заботливо поглаживал спину сквозь ткани свитера. Тело отзывалось мурашками, тонким дрожанием и Геремеева смущенно шептала, почти не размыкая губ: "Хватит".

Ей нравилось здесь. Нравилась эта домашняя, уютная обстановка, но переходить черту под родительской крышей не хотелось - впервые тут.

Отец Артёма методично разлил чай по красивым кружкам. В воздухе закружился аромат лесных трав и лёгкие тут же его втянули с большой охотой.

Противень опустился на стол тяжелый. Курник пощелкивал, дымился, и его запах мгновенно свёл живот. "Опредленно нужен рецепт" - подумала Руслана, замечая довольный блеск в глазах Артёма и как Юлька нетерпеливо зерзала на стуле, протягивая руки к пирогу.

Тарелки оказались ближе к гостям. К ним прибавились вилки, ножи, розетки с различными заправками: начиная от варенья, заканчивая густой деревенской сметаной.

- Ешь, детка, - мурлыкнула мама Артёма.

Она заботливо положила Юльке в тарелку самый румяный кусок пирога. Начинки в нём было так много, что та буквально вываливалась обратно на блюдо.

- Ты худая у нас, кормить тебя надо.

Руслана только удивлённо вскинула брови. Худая? Юлька, конечно, не была толстой, но и худышкой назвать её невозможно - всё ещё не сошла эта детская полнота, что надувала живот и щеки.

- А ты, я смотрю, заботливый стал, - обратилась мать к Артёму. - Раньше не помню за тобой такого. То всё по работе, по работе, а тут - смотришь, обхаживаешь.

Мужчина в ответ усмехнулся и пальцы скользнули по шее Русланы, вызывая стаю мурашек и вибрирующий спазм внизу живота.

- Может, человек хороший попался, - отозвался Артём.

Глава семейства молча поднял чашку с чаем. Окинул всех собравшихся за столом взглядом и тихо произнёс:

- Добро пожаловать.

Руслана в этот момент аж выдохнула, будто эта фраза стала окончательным убеждением в принятии её и дочери.

Юля, тем временем, уже во всю болтала с новоиспеченной бабушкой. Правда, всё так же хмурилась, но соглашалась на любое угощение: будь то ещё кусок пирога или дополнительная кружка молока.

Артём вдруг наклонился чуть ближе, сбавляя тон до интимного шепота. Дыхание коснулось ушной раковины и волосы защекотали шею, легонько дотронулись до щеки.

- Ну что, ты теперь официально часть семьи. Мать уже тебя в дочки записала. Отец молча одобрил. Юлька бабушку нашла. Осталось только нам с тобой...

Руслана вздрогнула. Дыхание сбилось, когда она повернулась к Артёму. Щеки запылали, а сердце забилось так волнительно-сладко, что в глазах защипало.

- Что? - голос получился хриплым.

Артём так и не ответил. Лишь сильнее сжал плечо Русланы, обещая продолжение после.

Мать засуетилась. Уже было бросилась мыть посуду, но сын её удержал. Голос у него был жёстким, как у майора, но в то же время в нём оставалось детское тепло, желание помочь.

Женщина села напротив них троих. Умильно наблюдала за тем, как Руслана сидела слишком прямо, как Артём гладил её по плечу, и как Юлька грызла кусок пирога, измазовшись в сметане.

- Хорошо-то как, - протянула мать. - Давно я так не радовалась. Давно.

Взгляд её вдруг остановился на Руслане, заставляя едва заметно сглотнуть.

- Ну, рассказывай, дочка, - попросила женщина. - Кто ты, откуда? Чем занимаешься, как живёшь?

Геремеева вздохнула. Началось! "Ничего-ничего, твоя мама Артёма этим мучала, настал твой черёд!" - дала она себе мысленную оплеуху.

- Артём мне, конечно, что-то рассказывал, - продолжала мать, - но мужчины - они такие: увидят главное, а детали мимо ушей пропускают. А мне детали важны.

Она отломила кусок пирога и положила на тарелку Руслане. Без разрешения, но с явно заботой, которую не могла унять.

- Ты не стесняйся. Рассказывай, как умеешь. Я не спешу. Мы все никуда не спешим.

Руслана сделала глоток из чашки, смакуя чай на языке. Скривила рот, раздумывая с чего бы начать, но в голове катался репей.

- Мам, - сказал Артём тихо. - Ты только не допрашивай её с пристрастием. Она у нас человек занятой.

Матушка лишь скромно отмахнулась, захлопала глазами. Потянулась за очередным куском пирога.

- Какой допрос? Я так, познакомиться хочу.

Взгляд её не отлипал от Русланы и Геремеева в очередной раз поерзала на стуле.

- Ты ешь, ешь. Разговоры разговорами, а обед по расписанию. У нас так: сначала накормим, потом расспросим. Артём, присмотри, чтоб гостья голодной не осталась.

Мужчина в ответ усмехнулся. Подвинул вилку ближе и пришлось подчиниться, хотя бы попробовать.

Пирог оказался действительно вкусным. Руслана застыла, смакуя как таяло тесто на языке, какой сочной была начинка.

- Я из-под Архангельска, - начала Геремеева. - В Северодар приехала ещё до рождения Юли. Выдали квартиру служебную - двушку. Работаю я в...морге, - последнее слово сказала тише, нарочно отламывая ещё кусок. - Родители у меня там остались, у них работа, тоже хозяйство. Мы к ним летом ездим: чистый воздух, лес, рыбалка, ягоды. Юлька на велосипеде учится кататься, - она потянулась к дочери, заправила прядь волос за ухо.

Артём смотрел, как Юлька хмурится, как её детские пальцы вцепляются в верхнюю губу, оттягивая её, как она переводит взгляд с него на Руслану и обратно. Внутри у него всё сжалось - от нежности, от смеха, от того, какая она серьёзная, эта маленькая девочка, которая только что поняла, что у взрослых тоже есть родители.

- Чьи? - спросила она требовательно, и ножка её топнула по снегу, едва не отправив закутанное тельце в сугроб.

Артём едва сдержал улыбку, поймав взгляд Русланы - она смотрела на него с той самой смесью тепла и насмешки, от которой у него внутри всё переворачивалось.

Юлька засопела, снова посмотрела на мать, та кивнула, и девочка кивнула в ответ - важно, по-взрослому. Артём выпрямился, чувствуя, как губы Русланы почти касаются его щеки, колючей на морозе, и этот миг - короткий, почти неуловимый согрел сильнее, чем шарф и поднятый воротник.

- Мы идём? - нетерпеливо спросила Юлька, влезая в их пространство, и Артём усмехнулся, отстраняясь, но взгляд от Русланы не отвёл.

В доме было тепло, пахло пирогами и деревом. Мать сразу же засуетилась вокруг Юльки, помогая снять шапку, распутывая шнурки, что впивались в шею. Артём снял куртку, повесил на вешалку, взял одежду Русланы - дублёнку, тяжёлую, пахнущую морозом и снегом и аккуратно повесил рядом, поправив плечики.

- Вам помочь? - спросила Руслана, засучивая рукава, но мать тут же запротестовала, усадила её на стул, велела сидеть и не дёргаться.

Артём сел рядом, почти вплотную, их бёдра касались под столом, и он положил руку на спинку её стула, пальцами касаясь её спины.

Она была напряжена - он чувствовал это по тому, как сидела её спина, как она заёрзала на стуле, принимая салфетки, которые мать сунула ей в руки. Он провёл ладонью по её спине, легонько, почти незаметно, поглаживая через ткань свитера. Потом пальцы скользнули выше, к шее, прошлись по позвонкам, задержались на затылке.

- Хватит, - шепнула она, почти не размыкая губ, и Артём усмехнулся, убрал руку - на секунду.

Потом его ладонь опустилась ниже, легла на её колено под столом, пальцы сжали ткань брюк. Он не смотрел на неё, делал вид, что слушает мать, которая уже вовсю болтала с Юлькой, предлагала ей пирог, молоко, варенье, уговаривала попробовать ещё кусочек.

Артём не убрал руку, оставил её там, на внутренней стороне бедра, поглаживая большим пальцем ткань, согревая, успокаивая, дразня.

- Я из-под Архангельска. В Северодар приехала ещё до рождения Юли. Выдали квартиру служебную - двушку. Работаю я в...морге. Родители у меня там остались, у них работа, тоже хозяйство. Мы к ним летом ездим: чистый воздух, лес, рыбалка, ягоды. Юлька на велосипеде учится кататься, - она потянулась к дочери, заправила прядь волос за ухо.

Он сжал её бедро чуть сильнее, успокаивая. Мать не моргнула глазом - только кивнула, подлила чаю.

- Трудно работать в таком месте?

Артём слушал голос Русланы, когда та отвечала, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Она рассказывала о родителях, о хозяйстве, о том, как они ездят летом к ним, как Юлька учится кататься на велосипеде.

Мать слушала внимательно, кивала, иногда вставляла вопросы

- Руслана, а чем занимаются твои родители?

Артём видел, как она смотрит на Руслану - уже не оценивающе, а по-матерински тепло, как на свою. Его пальцы продолжали поглаживать её бедро, медленно, лениво, почти машинально, и он чувствовал, как она постепенно расслабляется, как её тело становится мягче, податливее под его рукой.

- А мы с Виктором, - говорила мать, ставя на стол ещё одну тарелку с пирогом, - всё ждали, когда же Артём кого-нибудь приведёт. Уж сколько лет один, всё по работе, по работе. Я уж думала, так и помру, не дождавшись внуков.

Она бросила взгляд на Юльку, которая уже вовсю уплетала пирог, измазав щёки и подбородок, и улыбнулась - широко, по-настоящему счастливо.

- А тут сразу и невестка, и внучка. И такие хорошие, - добавила она, и голос её дрогнул. - Прямо подарок судьбы.

Артём кашлянул, пряча смущение, и его рука на бедре Русланы сжалась чуть сильнее - коротко, почти незаметно, как жест, который говорит больше любых слов. Он поднял кружку, отхлебнул чай, чувствуя, как внутри разливается то самое, огромное, почти болезненное чувство, которое не помещается в груди.

Мать повернулась к нему, спросила что-то про работу, про то, надолго ли они приехали, и он ответил, что до завтра, что завтра вечером надо возвращаться. Она кивнула, сказала, что постелит им в большой комнате, что Юльку можно уложить с ними или на раскладушке в зале - как удобнее.

Артём слушал вполуха, потому что все его мысли были там - под столом, где его пальцы продолжали своё медленное, ленивое движение по её бедру, чувствуя тепло её тела через ткань, ощущая, как она дышит, как её пульс отдаётся в его ладонь.

- Повеселел сынок-то, - сказала мать, глядя на него, и Артём поднял взгляд, встретился с её глазами - мокрыми, счастливыми. - Давно я его таким не видела. Спасибо тебе, дочка.

Она сказала это Руслане. Он сжал её сильнее, провёл большим пальцем по ткани, успокаивая, согревая, давая понять, что он здесь, рядом, что всё хорошо.

Мать слушала Юлю, кивала, что-то рассказывала что-то про кур и собаку, и её голос был таким мягким, таким домашним, что у Артёма щипало в глазах.

Он откинулся на спинку стула, не убирая руки с бедра Русланы, и смотрел на эту картину - на свою мать, на девочку, которая уже чувствовала себя здесь своей, на женщину, ради которой он был готов на всё. И внутри у него всё пело. Потому что вот оно. Дом. Семья. Место, где его любят и ждут. И он привёз сюда тех, кого любит сам. И это главное. Это всё.

- Руслана, а будете наливку? Домашняя, своя, вишнёвая. Хоть чуть-чуть?

Пальцы Артёма скользили по бедру Русланы и в голове у женщины шумело. Язык присыхал к нёбу, слова буквально выталкивались изо рта. Хотелось пить от того, что тело всё глубже проваливалось в жар. Нижнее белье мокло, а глаза безуспешно искали предмет, способный отвлечь. 

- Трудно работать в таком месте? - поинтересовалась мама Артёма. 

Руслана мотнула головой слишком поспешно, сталкиваясь глазами с внимательным взглядом женщины. На мгновение показалось, что она всё знала: и как начались отношения у её сына с Геремеевой, и что происходило сейчас под столом. 

- Дело привычки, - выдохнула Руслана, стараясь держать голос ровным. 

Её ладонь залезла под стол слишком быстро. Наткнулась на руку Артёма и мягко шлёпнула - этакий кокетливый намёк, что он заигрывается, что пора бы перестать. 

- Трудно совмещать работу и семью. Всегда не спокойна, когда остаюсь на дежурстве в ночь, а Юлька в детском саду. 

Она потянулась к кружке с чаем. Сделала глоток, чтобы сбить надвигающееся возбуждение, но пальцы мужчины сжали ногу сильнее, почти до треска ткани брюк. Напиток застрял в глотке и Геремеева сдавленно кашлянула. 

- Руслана, а чем занимаются твои родители? - очередная соломинка, подкинутая матерью Артёма, позволяющие балансировать в реальности. 

- Они работают. Оба на автобазе. Папа - механик, а мама... - женщина нахмурилась, задумалась и снова сунула ладонь под стол. - Если честно, не могу сказать точно. Знаю, что в мужском цеху, что-то с бумагами. Она к нам недавно приезжала, - снова мягкий шлепок и взгляд на Артёма с намёком: «Вспомни, как было неловко тебе». 

Игра под столом не прекращалась. Очередная попытка сжать ноги сделала только хуже и Руслана слишком резко потянулась за очередным куском пирога для Юли. Реальность постепенно ускользала и фраза о завтрашнем возвращении пролетела мимо ушей. Вздрогнуть заставил лишь возглас дочери: 

- Я буду спать с мамой и собакой! 

Руслана опешила. Стрельнула взглядом в Артёма, явно требуя объяснений происходящему, но тут оставался молчалив - пил чай, продолжая скользить пальцами по брюкам, опасной щекоткой задевая кожу. 

- Со мной, но без собаки, - согласилась Геремеева. 

Голос окончательно охрип, потерял твердость, и неприятный сухой комок пришлось запивать остатками чая. 

- А мы с Виктором всё ждали, когда же Артём кого-нибудь приведёт. Уж сколько лет один, всё по работе, по работе. Я уж думала, так и помру, не дождавшись внуков. 

Руслана смутилась. Тема внуков была для неё слишком интимной - ощущалась как подглядывание через замочную скважину за её постелью и происходящим в ней. 

Мать Артёма скользнула взглядом по Юльке и глаза у неё стали влажными, но такими добрыми, что у Русланы перехватило дыхание. Разве можно было так тепло относиться к чужому, почти незнакомому ребёнку? Ответ прост - да, если сам сталкивался с общественным давлением когда-то давно. 

- А тут сразу и невестка, и внучка. И такие хорошие. Прямо подарок судьбы. 

Разговор за столом протекал по-домашнему: с обсуждением кур, собаки, которую Юлька уже полюбила заочно. Выбирали где кому спать и Руслана внутренне сжималась в ожидании ночи - сможет ли она сдержать себя, когда дом и его обитатели отойдут на покой? 

- Руслана, а будете наливку? Домашняя, своя, вишнёвая. Хоть чуть-чуть? 

Геремеева кивнула. 

- Да, конечно, - она улыбнулась. - Поделитесь своим рецептом потом? Я иногда делаю, но получается кислая и очень слабая.