Медовый свет дрожал в высоких бронзовых светильниках. В этом свете покои казались почти непристойно роскошными. Стены были из лакированного дерева, рассечёнными тонкой резьбой и вставками из нефрита. Шёлковые ширмы с вышитыми журавлями и облаками отбрасывали на пол ломаные тени. От курильниц тянуло густым, сладковатым дымом, в котором угадывались сандал, мирра и что-то ещё сухое, почти лекарственное. Всё это было слишком величаво для простого сна и слишком подробно для случайного видения. Это была Шангри-Ла времён династии Цзиньхуа, эпохи золотых венцов и долгой, выученной жестокости, за шесть веков до нынешних дней, когда императорский двор ещё умел прятать гниение под шёлком и церемониями.

Когда-то ГЕРОИНЯ уже видела эти покои. Много-много лет назад, в далёком детстве она уже оказывалась там. Тогда к ней пришёл дух женщины - её пра-пра... много раз пра-бабки.

На возвышении, среди складок тяжёлых занавесей, сидела женщина - совсем, как в тот раз, в детстве. Во всяком случае, издали её сперва ещё можно было принять за женщину: за императрицу, за ту, перед кем привыкли падать ниц, не поднимая глаз. На ней лежали одежды цвета старого вина и выгоревшего золота, затканные драконами, цветами и облачными волнами. Длинные рукава стекали с подлокотников, как вода. Пальцы, тонкие и сухие, держали раскрытый веер.

Лишь потом взгляд цеплялся за невозможное. За пустые чёрные глазницы. За голый оскал челюсти. За белизну костей под венцом, столь тяжёлым и роскошным, что он сам по себе выглядел как маленький золотой алтарь, водружённый на мертвеца.

Скелет не дёргался, не ломался, не вёл себя как дешёвая страшилка для впечатлительных. В этом и была худшая часть. Он двигался с безупречной медлительностью придворной дамы. Веер в костлявой руке качнулся раз, другой, поднимая едва ощутимый ток воздуха. Где-то в глубине покоев едва слышно звякнула подвеска на светильнике.

Когда она заговорила, голос не соответствовал ни костям, ни тьме, ни самой смерти. Он был низким, тихим.

- Бойся города Фэнду.

Свеча погасла. Тьма рванула в стороны, и роскошные покои династии Цзиньхуа исчезли один за другим: сначала золото на рукавах, потом нефрит в ширмах, потом багрянец тканей, потом белизна костей.

Тот же голос прозвучал уже совсем иначе. Не с трона, не из глубины зала, а у самого уха, почти ласково, почти доверительно, оттого вдвойне мерзко.

- Никогда не приезжай в Фэнду.

И после этих слов темнота не рассеялась. Она лишь сгустилась, точно чего-то ждала. Или кого-то.

***

_{несколько дней спустя...}

Сон пришёл как вторжение. Реальность сменилась сразу, грубо, без предупреждения. Воздух стал сырым и прохладным, напитанным запахом мокрого камня, мха и ледяной воды, долго бьющейся о скалы.

Пещера поднималась вокруг неровным каменным сводом, будто выдолбленная не временем, а чем-то гораздо старше и упрямее времени. Где-то впереди белел водопад: он срывался с высоты несколькими потоками, дробился о выступы, рассыпался в мелкую водяную пыль, и этот холодный туман стелился по земле, медленно ползя по камню и цепляясь за щиколотки. Сквозь него, почти неподвижный, как тёмная трещина в самом воздухе, стоял он.

Длинные чёрные волосы тянуло за спину влажным сквозняком, тяжёлая чёрная ткань одежд текла вниз мягкими складками, кое-где отливавшими глухим золотом, а маска была вытянутая, чешуйчатая, звериная, скрывала лицо.

Он чуть наклонил голову, и даже сквозь маску в этом движении читалась насмешка, как у существа, слишком давно привыкшего знать больше, чем положено другим. Вода шумела за его спиной ровно и тяжело, но, когда он заговорил, голос лёг поверх этого гула так легко, будто скала и поток заранее уступили ему место.

- Езжай в Фэнду.

Он сделал короткую паузу, смакуя не столько слова, сколько право их произнести.

- Там ты напишешь свой роман.

Последняя фраза прозвучала с той ехидной мягкостью, которая опаснее открытой издёвки. В ней не было грубого смеха, не было прямого укола, но была слишком ясная уверенность, что он касается больного места и прекрасно это знает.

Белёсый туман у земли качнулся, разошёлся, вода за спиной его вспыхнула мутным серебром. Мгновение назад мужская фигура стояла перед ней, чётко вырезанная на фоне водопада, а затем пространство дрогнуло. В следующую секунду место впереди оказалось пустым.

Его присутствие возникло позади сразу и целиком. Сначала пришло ощущение тепла там, где весь сон до того был только сыростью и каменным холодом. Затем у самого уха скользнуло дыхание, спокойное, ленивое, почти интимное в своей близости, оттого особенно неуместное и мерзкое. Длинные пальцы с тёмными когтями поднялись к её волосам без спешки, с медлительной уверенностью. Он пропустил прядь между пальцами, бережно, почти заботливо отвёл её в сторону, и прохладный воздух пещеры тут же коснулся сзади шеи, лёг туда тонким влажным холодом.

- М-м, - тихо протянул он, словно оценивая удачную шутку. - Ничего не выходит, правда?

Когти едва заметно задели ткань, когда пальцы скользнули ниже, вдоль позвоночника, через одежду, не нажимая, не царапая, а только намечая путь. За спиной снова послышался водопад, теперь уже слишком далёкий, будто весь мир отступил, оставив только скалу, туман, дыхание у самого уха и эту неторопливую линию прикосновения от шеи к лопаткам.

- Роман не пишется. Слова не приходят.

Он говорил мягко, почти доверительно. Пальцы продолжили спускаться ниже.

- Нет вдохновения. Ни строчки.

На этих словах он тихо усмехнулся, и этот смешок, короткий, тёплый, почти ленивый, оказался неприятнее любого прямого оскорбления. В нём слышалось не просто знание, а удовольствие от знания.

Его рука замерла между лопатками ГЕРОИНИ лишь на миг, а потом когти снова тронулись вниз по позвоночнику, медленно, с отвратительной внимательностью. Голос стал ещё тише, ещё ближе.

- И, конечно, - продолжил он, слегка наклоняясь ближе, - ты, возможно, решила, что прошлый сон…

Пауза была крошечной, но нарочно выдержанной.

- …тот скелет…

Он коротко хмыкнул, и в этом звуке было столько снисходительного веселья, будто сама мысль доставила ему отдельное удовольствие.

- …что это был твой предок. Великий дух, который решил направить тебя.

Пальцы скользнули ещё ниже, плавно, вдоль ткани, строго по позвоночнику.

- Какая очаровательная мысль.

Он тихо рассмеялся, и этот смех не разорвал тишину, а, наоборот, впитался в неё, сделав всё вокруг ещё более глухим и тесным.

- Нет.

Слово прозвучало почти шёпотом, но твёрдо, с ленивой окончательностью.

- Это всего лишь злой дух, который любит проказничать. Сбивать людей с толку.

Теперь его пальцы остановились на середине спины и задержались там ровно настолько, чтобы прикосновение начало ощущаться как обещание, а не как случайность.

- Я, в отличие от него, предлагаю помощь.

Тёплое дыхание задело шею, затылок, край волос.

- Но за помощь, - произнёс он мягко, - обычно платят.

Пальцы медленно разжались, однако не исчезли сразу, а лишь ослабили контакт, оставляя за собой ощущение проведённой линии.

Он тихо засмеялся снова, уже совсем рядом, почти довольно, и в ту же секунду всё оборвалось. Пропало тепло за спиной, исчезло дыхание, туман перестал быть свидетелем и снова сделался просто туманом, водопад вернулся к своему гулу, скалы к своей влажной неподвижности, но лишь на кратчайший миг, потому что сразу после этого сон рассыпался целиком, как тонкая корка льда под слишком уверенным шагом.

***

Клочок объявления попался ГЕРОИНЕ среди самой обычной городской бумажной шелухи. Рядом теснились распродажи старой мебели, найм портовых рабочих, жалобы на пропавшую лодку, просьбы о сиделке для больной старухи и чьи-то неразборчивые обещания ссудить деньги под умеренный процент. Газета была помята, с серым следом чужих пальцев на полях и трещинками в типографской краске, но слово "Фэнду" вылезло из этого бумажного сора слишком чётко.

Телефонная линия до Фэнду трещала так, словно провод тянули не по столбам, а прямо через море, по мокрым спинам волн, и каждое слово приходилось вылавливать из шороха, сипения и далёкого металлического гула. На том конце трубку подняли не сразу. Сперва щёлкнуло, потом послышалось невнятное ворчание, какой-то стук, будто кто-то локтем смахнул крышку с кастрюли или задел тростью табурет, и только после этого в трубке раздался старческий, живой, удивительно бодрый голос.

- Да-да, слушаю! Кто это? Говорите громче, милочка, у меня уши старые, а море наглое, всё время лезет в разговор.

Янаги не дала тишине затянуться ни на секунду. Услышав, что звонят по поводу комнаты, она оживилась ещё заметнее, и даже через телефон это чувствовалось: голос словно подскочил, замельтешил, зашуршал невидимыми рукавами. Комната, по её словам, была вполне приличная, не сарай какой-нибудь, с окном на воду, с хорошим сквозняком летом и без сквозняка зимой, если бумагу на раме не ковырять, постель чистая, ванная комната на этаже. Потом она, не дожидаясь лишних вопросов, вывалила целую россыпь подробностей так быстро, будто боялась, что потенциальная квартирантка одумается и сбежит прежде, чем старуха успеет оплести её сетью бытовой заботы.

- Вы приедете паромом, других вариантов всё равно нет, если только Вы не дружите с Мором* лично. Если дружите, то мне тем более надо знать заранее, чтоб я хоть дом подмела как следует. Внук мой в это время на промысле, проклятый мальчишка. Сама я в порт не спущусь, ноги уже не те, да и нечего мне там среди ящиков болтаться. Вас встретит телега. Скажите вознице, что Вы к Янаги, он поймёт. Дом у самого берега, старый, крепкий, на сваях. Не бойтесь, не рухнет. Он старше половины Фэнду и переживёт ещё вторую половину.

На этих словах Янаги коротко хохотнула в трубку собственному остроумию, потом вдруг понизила голос, так что сквозь треск линии он стал почти заговорщицким.

- Только одно правило, милочка. Ночью не ходите без надобности к воде одна. Я не из тех старух, что пугают приезжих байками ради удовольствия, у меня дел и без того полно. Ладно, не пугайтесь. Приезжайте. Я Вас встречу.

Паром отходил в сырой, ветреный день. Доски под ногами были тёмные от влаги, канаты пахли солью и старой водорослью, а у входа в пассажирскую часть болтались дешёвые бумажные ленточки с защитными знаками, пропитанные дымом благовоний и морской сыростью. Кто-то мазнул на борту выцветший символ Мора, кто-то воткнул за щель в раме маленькую связку сухих трав, перевязанную красной нитью.

Пассажиров оказалось немного: двое рыбаков с ящиками, торговка сушёными кальмарами, молодая мать с сонным ребёнком, сухоплечий старик в многослойной куртке, похожий на человека, который пережил слишком много зим и потому теперь разговаривает только тогда, когда его об этом не просят. Именно торговка, угнездившаяся у окна со своими корзинами, первой нарушила молчание, покосившись на багаж ГЕРОИНИ и на материковую аккуратность её вещей тем особым взглядом, каким островные жители мгновенно определяют приезжих.

- В Фэнду? - спросила она, поправляя платок и поджимая губы так, будто уже знала ответ. - Не иначе как к Янаги.

Один из рыбаков фыркнул себе под нос, обтёр ладонь о штаны. Рыбак почесал шею, будто пожалел, что вообще раскрыл рот. А торговка, уже тише, почти миролюбиво, будто исправляя дурное впечатление, добавила для ГЕРОИНИ:

- Не слушайте их слишком. На воде у каждого язык становится длиннее, чем ум. Фэнду обычный. Просто маленький, старый и весь на своих причудах. У нас чтят Мора как положено, Марво поминают часто, потому что море кормит не всех одинаково. Оставишь рис у камня, повесишь ленточку у двери, не будешь ночью окликать то, чего не видишь, и живи себе дальше.

Рыбак снова хмыкнул, но уже без задора.

- И на воду после заката не пялься. Особенно если море тихое. Когда оно тихое, это как раз хуже всего.

Никто не стал над ним смеяться, и в этом было неприятное, очень местное единодушие. Паром между тем тяжело резал свинцовую воду, оставляя за собой белёсый след, небо низко нависало над океаном, а впереди из серого марева понемногу вырастал остров: тёмная спина суши, прижатые к берегу дома, мачты, крыши, редкие огни, и всё это выглядело не как приветствие, а как терпеливое ожидание.

У причала Фэнду встретил их запахом йода, рыбы, мокрого дерева и чего-то сладковато-прелого, как пахнут старые прибрежные поселения, где соль въелась в балки, стены и человеческую кожу глубже, чем любые благовония. Городок, если его вообще следовало называть городком, лепился к берегу упрямо и неровно: у самой воды теснились склады, лавки, мастерские и домики рыбаков, дальше всё лезло вверх по склону, путалось в узких улочках, каменных лестницах, бельевых верёвках и мостках, а ещё дальше, там, где взгляд уже цеплялся за серый туман и мокрые деревья, Фэнду будто снова расползался в деревню.

У ворот, где стояли телеги и скучали возницы, один из них сразу отделился от прочих, как человек, которому велели не пропустить нужного пассажира. Он был широкоплечий, обветренный, в соломенном плаще поверх тёмной куртки; усы его намокли от морской сырости, а лошадёнка при нём косилась на всё вокруг с таким выражением, будто ненавидела человечество целиком, но терпела его за овёс. Мужчина сдёрнул с головы шляпу, осмотрел ГЕРОИНЮ быстрым, беззастенчивым островным взглядом и кивнул.

- К Янаги-сан?

Дождавшись подтверждения, он подхватил багаж так, будто тот ничего не весил, уложил в телегу и буркнул уже на ходу:

- Тогда садитесь. Меня Сэйта зовут. Бабка с утра всех на уши поставила, велела смотреть в оба, чтоб не увезли Вас не туда, будто у нас тут очередь из похитителей квартиранток.

Колёса загрохотали по влажному камню, потом пошли мягче, когда дорога свернула прочь от пристани. Сэйта оказался из тех людей, которые на первый взгляд кажутся неразговорчивыми, а на деле просто ждут, когда молчание удобно ляжет под их собственную речь. Он щёлкнул языком лошади, поправил вожжи и заговорил, не оборачиваясь:

- Дом у Янаги хороший. Старый, да. На сваях, да. Скрипит, да. Но у нас тут всё скрипит, кроме покойников. Те как раз ведут себя тише всех. Бабка сама суетливая, как сойка на ярмарке, но добрая. Вас закормит. От этого не спасает даже характер.

Дорога шла вдоль кромки берега, то поднимаясь, то снова спускаясь. Слева шумел океан, тёмный, тяжёлый, с редкими белыми гребнями на волнах; справа тянулись домики, потом сады, потом мокрые изгороди, редкие каменные столбики с белыми бумажными полосками, привязанными против дурных духов, и маленькие домашние алтари под навесами, где рядом могли стоять чашка риса, раковина, дощечка с именем умершего и глиняная фигурка местного берегового духа. В Шангри-Ле боги большого пантеона, память о мёртвых, местные духи, морские суеверия и бытовая магическая осторожность давно проросли друг в друга так крепко, что никто уже не видел между ними чёткой границы. Сэйта мотнул подбородком в сторону одного из столбиков.

- Это от онрё. У нас, если не знаешь наверняка, кто шастает по ночам, просто вешаешь бумагу и просишь пройти мимо. Иногда помогает. Иногда хотя бы спится не так скверно.

Дом Янаги показался не сразу. Сперва дорога сузилась, потом свернула между тёмными, мокрыми от тумана деревьями, и только после этого у воды выросло само строение - старое, большое, стоявшее на высоких сваях над каменистым берегом, с тёмной, тяжёлой крышей, загнутыми вверх краями карнизов и деревянными галереями, охватывавшими фасад так, будто дом всё ещё помнил времена, когда здесь жили люди побогаче и поважнее, чем одинокая старуха с внуком-рыбаком. Он действительно казался крепким, хоть и прожившим слишком много бурь: чёрное дерево было выглажено ветром и солью, бумажные панели окон светились изнутри тёплым желтоватым светом, под карнизом висели связки сушёных трав, раковин и колокольчиков, а ступени крыльца чуть блестели от сырости.

На самом крыльце уже стояла Янаги, будто не просто ждала, а караулила приезд с той минуты, как телега выехала от пристани. Маленькая, сухая, в многослойном старом одеянии тёплых выцветших цветов, с деревянной тростью в одной руке и другой рукой, уже поднятой для приветствия, она напоминала и смешную птицу. Седые волосы выбивались из причёски, лицо было сморщенным до почти древесной фактуры, но глаза под этими веками жили живо, лукаво и неожиданно молодо.

- Приехали! - воскликнула она так, будто встретила не постоялицу, а давно потерянную родственницу. - Ну наконец-то. Я уж решила, что этот старый корыто-паром опять застрял посреди воды и все там дружно клянут Мора последними словами. Сэйта, не стой столбом, вещи занеси. Милочка, поднимайтесь.

С этими словами она сама первой посторонилась, стукнула тростью по доске, будто указывая дорогу, и тут же начала говорить дальше, сопровождая каждую фразу движением, поворотом головы, широким гостеприимным жестом.

Внутри дом встретил теплом печи, запахом древесины, сушёной рыбы, старых трав, чая и солёного ветра, который всё равно просачивался в щели, сколько ни чини рамы. Пол в прихожей был выскоблен добела, на стенах висели связки защитных знаков, множество. Это говорило о глубокой религиозности хозяйки дома.

- Тут у нас нижняя комната, там я сплю, туда Вам не надо, если только пожар или я вдруг помру, - бодро сообщила Янаги, ведя ГЕРОИНЮ дальше по дому с той деловитой стремительностью, при которой отказаться смотреть уже невозможно. - Здесь кухня. Тут печь, тут чай, тут миски. Если проголодаетесь ночью, не стесняйтесь.

Она говорила быстро, почти подпрыгивая на месте, когда оборачивалась, и вся её суетливость не раздражала, а странным образом собирала дом вокруг неё в единый, тёплый, немного сумасшедший организм. Поднявшись по лестнице, она вывела ГЕРОИНЮ на галерею второго этажа, где через резные деревянные пролёты открывался вид на воду. Океан отсюда был совсем близко: волны били в камни под сваями, ветер трогал подвески под крышей, и дом отзывался на всё это старым, спокойным скрипом, будто знал море слишком давно, чтобы его бояться. Янаги толкнула одну из дверей, распахивая комнату. Внутри было чисто, просто и лучше, чем можно было ждать от дешёвого объявления: низкий столик, аккуратно сложенное постельное бельё, деревянный шкаф, полка, лампа, ширма и большое окно, за которым в серой дымке лежала вода.

- Вот. Ваша комната, - сказала Янаги и, хитро прищурившись, добавила, опираясь обеими руками на трость. - А теперь скажите мне честно, милочка. Вы приехали в Фэнду только ради тишины и моря, или всё-таки от чего-то ещё? У нас сюда редко добираются просто так.

Руслана обернулась через плечо медленно, и уже в одном этом движении было что-то такое, от чего у Артёма под кожей неприятно, по-живому стянуло. Не злость даже, не страх в чистом виде, а то мерзкое, тяжёлое чувство, когда человек напротив знает про тебя что-то такое, чего ты сам ещё не успел толком обдумать, и сейчас это знание тебе вернут не в ладонь, а в лицо.

В голове вспыхнуло сразу несколько догадок, одна хуже другой: то ли она тогда утром услышала и молчала все эти дни, то ли он где-то ещё ляпнул, то ли уже все коллеги были в курсе, что он у неё ночевал.

Руслана отвернулась, и это было хуже, чем если бы она сразу посмотрела ему в лицо. Когда люди отворачивались, чтобы говорить, значит, держали себя из последних сил. Хриплый голос только подтвердил то, что он и так понял по линии её плеч и по тому, как она стояла, слишком ровно, слишком собранно, словно если чуть ослабить спину, то расползётся всё остальное.

- А ты не знаешь?

Артём посмотрел на Руслану внимательно, хмуро, без улыбки, и первое, что в нём поднялось, было почти честное непонимание, очень мужское, лобовое, до тупости прямое: а что именно он должен был скрыть? То, что был у неё? То, что не ушёл? То, что вообще оказался рядом? Эта мысль вылезла раньше правильной, и потому ответ у него тоже вышел не тем, каким надо.

- Не знаю всего, нет, - сказал он тихо, но уже с неприятной, натянутой жёсткостью в голосе. - Я знаю, что утром тогда взял трубку спросонья, когда с работы позвонили тебе. На автомате. И что? Мне надо было соврать, что я ночью на чай зашёл?

Последняя фраза прозвучала грубее, чем он собирался. Не со злости на неё, а от растерянности и от этого дурацкого внутреннего упрямства, которое всегда вылезало у него в самые неподходящие моменты. Он услышал это сам, услышал очень хорошо, и от этого в нём сразу вскипело раздражение уже на себя. Надо было иначе. Надо было не так. Но слово, как известно, не воробей, обратно не затолкаешь.

Пауза, которая после этого повисла, была не пустой. Она звенела. Артём стоял, чувствуя, как у него под рубашкой, на спине, медленно разливается липкий холод. Он уже понимал, что идёт не туда, но ещё не понимал, куда именно надо было свернуть. И именно в эту дыру непонимания Руслана вогнала следующую фразу.

- Весь отдел очень переживает, что ты связался с женщиной с довеском, - хмыкнула Руслана.

Вот тут до него дошло не всё, но достаточно, чтобы внутри коротко и зло оборвалось. Не через голову даже, а сразу под рёбра. "Весь отдел". Не она услышала. Понесли, уже понесли. По кабинету, по коридору, по курилке, через идиотские шутки, через многозначительные морды, через то самое скотское мужское и бабское "ну ты понимаешь", которое вечно выдаёт себя за заботу. И слово "довесок" ударило так, что Артём на секунду даже перестал слышать кухню, батарею, улицу за окном. Он слишком хорошо знал, как так говорят. Знал с детства. Знал не по книжкам. И от этого знания его срезало особенно погано.

Он резко отвёл взгляд в сторону, провёл здоровой рукой по лицу, как будто хотел стереть с него вот это внезапное, слишком позднее понимание. Челюсть у него затвердела так, что под скулами дёрнулось. Теперь его злила уже не её интонация, не её мат, не вообще разговор. Его злила собственная тупость. Он-то, идиот, несколько дней ходил и не видел ничего, потому что для него в том звонке было одно: я был у неё и не хочу делать вид, что её нет. А для неё там, оказывается, успело вырасти совсем другое: её вынесли на чужие языки без спроса.

Артём вскинул на неё глаза снова, уже без прежней обороны. Теперь в нём было не столько непонимание, сколько очень конкретный, злой стыд. Но стыд у него никогда не делал его мягким. Наоборот, он делал его резче, суше, и приходилось каждый раз сознательно обтёсывать этот угол, чтобы не ранить человека напротив ещё сильнее. Он выпрямился, будто её взгляд принял как удар и решил стоять под ним, а не уворачиваться. Внутри всё ещё дралось: одна часть его хотела сказать, что ей не за что стыдиться и что он вообще не видит ничего позорного в том, что был у неё. Другая уже поняла, что сейчас это прозвучит как издевательство. Потому что разговор шёл не о стыде как таковом. Разговор шёл о власти. О том, что он, сам того не желая, дал чужим людям право обсуждать её жизнь.

- Виноградов, ты... Охуел?

Мат прозвучал так неожиданно и так живо, что Артём на долю секунды даже почти усмехнулся бы, если бы не всё остальное. Вместо усмешки у него только дёрнулся угол рта и тут же окаменел. Он тоже машинально посмотрел на дверь, прислушался, не шевельнулась ли Юля. Даже в ссоре у него хватило рефлекса держать ухо на детской, и это только сильнее бесило: слишком много сразу, слишком много слоёв, и ни один не отложишь на потом.

- Да, - ответил он после короткой, плотной паузы, и ответил без попытки выкрутиться. - Да, охуел. Потому что не подумал дальше своего носа. Этого хочешь? Получай. Не подумал.

Он сказал это жёстко, но не как человек, которого загнали в угол, а как человек, который не любит, когда его ловят на собственной тупости, и всё-таки признаёт очевидное.

- Но не надо делать вид, что я это сделал потому, что мне было наплевать на тебя, - добавил он уже тише, и тут впервые с начала разговора в его голосе прозвучало настоящее раздражение, не на неё, а на сам перекос. - Я, блять, не прятался. И не собирался.

Сказал он не то, что следовало сказать в первую очередь. Сказал то, что для него самого было главным. Не "я тебя подставил", а "я тебя не стыжусь". И между этими двумя правдами легла пропасть, которую он увидел слишком поздно.

- Ты если член в штанах держать не можешь, ты хоть молчи!

На этом Артёма наконец по-настоящему дёрнуло. Не до крика, не до грубости, но резко. Он вскинул голову, взгляд у него стал жёстким, почти колючим, и пару секунд он молчал так, что это молчание само было ответом: обидело. Не потому, что она матерится. И не потому, что задела его мужское. А потому, что она сейчас сводила всё к похоти, а для него это было не про член, чёрт возьми, и не про случайный перепих на общей кухне. В этом месте он уже не смог остаться совсем правильным.

- Не гони ерунду, - бросил он тихо, но отрезающе, с тем ледяным северным тоном, который появлялся у него, когда он сдерживал очень многое сразу. - Если бы дело было только в "члене", я бы у тебя не торчал с проблемами, а прибегал бы иногда перепехнуться, и всё. Ты это знаешь.

Сказал и почти сразу же понял, что тоже зашёл не туда. Потому что это прозвучало как "посмотри, какой я хороший", а он не собирался мериться заслугами и тем более использовать ночь как аргумент в свою пользу. "Да блять!", - он зло выдохнул, отвёл взгляд, коротко, почти остервенело провёл ладонью по волосам и уже спокойнее добавил, будто переправляя на ходу собственную фразу, пока она не ушла совсем в мерзость.

- Я не про это. Я про то, что ты сейчас бьёшь не туда. Я не хотел тебя опозорить. Я... - он осёкся, потому что "я не думал" звучало жалко, а ничего честнее у него не было. - Я по-дурацки решил, что если я не делаю из нас тайну, то это как раз нормально. Что это... лучше, чем врать. Не, а чё, когда-нибудь про нас узнали бы, или мы до пенсии будем делать вид, что ничего не происходит?

Он посмотрел на неё прямо, уже без обороны, и в этом взгляде было видно, как до него продолжает доходить по кускам. Не сразу, не красиво, а с задержкой, как удар в холоде: сначала тупо, потом больно.

Он увидел по её лицу, что легче от этого не стало. И не могло стать. И вот это уже было самым неприятным: когда говоришь честно, а честность только добавляет в огонь, потому что момент выбран через жопу. Артём шагнул ближе на полшага, ровно настолько, чтобы не давить, и понизил голос ещё сильнее, почти в шёпот, чтобы не трогать воздух у двери.

- Скажи мне одну вещь, - произнёс он медленно, глядя на неё уже не в лоб, а чуть ниже, как будто так легче было не ранить. - Ты щас бесишься, потому что теперь все в курсе, что у нас роман, или потому что эти говнюки базарят лишнее?

В этой фразе одновременно слышалось всё: и желание немедленно решить, закрыть, задавить проблему, и мужская злость, всё ещё пытающаяся найти конкретную морду, а не сидеть в сложных эмоциях, и непрошеная, но очень настоящая защита. Артём сам это понимал. Потому тут же, почти через зубы, добавил ещё одно, более тяжёлое, более правильное.

- И да, прежде чем ты меня ещё раз пошлёшь, - сказал он тихо, уже без колкости, без защиты, почти сухо. Я- не говорю, что ты зря злишься. Злишься ты как раз по делу. Я просто... - он посмотрел в сторону двери, туда, где спала Юля, потом обратно на Руслану. - Я, похоже, только сейчас наконец понял, на что именно ты злишься.

Он остановился на этом месте намеренно. Не полез дальше с извинениями, не стал сглаживать, не перевёл всё в "ну давай не будем". Оставил живое, напряжённое пространство, в котором Руслана могла и рубануть ещё раз, и назвать имя, и обвинить, и оттолкнуть, и, наоборот, сказать то, чего он совсем не ожидал. Он уже достаточно натворил в этой истории своим "на автомате", чтобы теперь не торопиться закрывать разговор за двоих.

Слова прозвучали резко, грубо, сродни хлесткой пощечине. Артём дёрнулся, будто Руслана действительно хлестнула по нему полотенцем, и поднял на женщину взгляд.

Она впервые столкнулась с ним. Тяжёлый, прямой, давящий. Не тот, с которым Артём драл её на заднем сидении машины или в ванной, пялясь в зеркало. От этого хотелось сжаться, спрятаться, выпалить всю правду, только бы не смотрели.

Руслана внутренне сжалась, позволяя себе мимолетную расстерянность на лице, но уже через мгновение взяла над страхом вверх. Руки под грудью сжались сильнее, подбородок вздернулся, а люстра под потолком выдала неменее опасный блеск в глазах женщины.

- Не гони ерунду, - буркнул Артём и голос получился тихим, будто он выцеживал слова сквозь зубы. - Если бы дело было только в "члене", я бы у тебя не торчал с проблемами, а прибегал бы иногда перепехнуться, и всё. Ты это знаешь.

- Не ори, - зашипела Руслана, выпучивая глаза.

Ей хотелось бросить едкое, острое: "А разве ты не прибегаешь перепихнуться? Не было такого?", но язык не слушался. Не слушался, потому что женщина понимала - всё не так, неправда. Сразу же вспомнила, как Артём возился с Юлькой во время болезни. Прикинула сколько раз он забирал её из сада и не просто доводил до дома, а умудрялся накормить и дождаться Руслану.

- Не ори, - повторила женщина, но уже спокойнее, будто приказывала не только ему, а ещё и себе.

Они замолчали, а искры продолжали летать по кухне, когда взгляды то сталкивались, то неловко убегали в сторону.

- Я не про это. Я про то, что ты сейчас бьёшь не туда. Я не хотел тебя опозорить. Я...

Руслана нервно рассмеялась.

- Что "ты"? - язвительно переспросила она.

- Я по-дурацки решил, что если я не делаю из нас тайну, то это как раз нормально. Что это... лучше, чем врать. Не, а чё, когда-нибудь про нас узнали бы, или мы до пенсии будем делать вид, что ничего не происходит?

- Нормально? Нормально?! По-твоему нормально рассказывать всем, что ты здесь "чай пьешь" на постоянной основе?

Руслана замерла и мысленно приказала себе: "Дыши!".

- Узнали бы, - повторила она. - А если нет? Никто даже и близко не думал, что у нас...чай и кино.

Последние слова с двойным дном дались тяжело. Хотелось ведь не только этого, а простого, женского - семью: человека, с которым можно просто в обнимку, свадьбу, ещё одного ребёнка, чёртов переезд из этой вечной мерзлоты.

Артём шагнул к ней навстречу, а Руслана даже не шелохнулась: ни приблизилась, ни оттолкнула, а только разрешила быть между двумя этими фазами.

- Скажи мне одну вещь, - прошептал Артём. - Ты щас бесишься, потому что теперь все в курсе, что у нас роман, или потому что эти говнюки базарят лишнее?

Геремеева опять нервно рассмеялась, а затем её губы сложились и из них вылетело прололжительное, едкое "о-о-о!". Желчь так и распирала изнутри, и Руслана была готова низвернгнуть ту на Артёма, но он перебил.

- И да, прежде чем ты меня ещё раз пошлёшь, - голос у него был сухой, констатация факта, не больше. - Я не говорю, что ты зря злишься. Злишься ты как раз по делу. Я просто...

Я, похоже, только сейчас наконец понял, на что именно ты злишься.

Теперь настала очередь Русланы дёрнуться. Глаза прищурились, когда она посмотрела на мужчину. "Что же ты понял?" - подумала она.

- Удиви, - бросила женщина.

Геремеева встала боком, чтобы было лучше видно Артёма, а затем сделала шаг к нему - небольшой, почти кокетливый.

- Давай, расскажи, что ты там понял. Если у нас милиция научилась ещё и женщин понимать, а не только преступников, я попрошу Юльку тебе медальку нарисовать.

Сказала едко, с наездом и какой-то надеждой, что он не догадывался про её чувства к нему, которые, очевидно, не сходились у них.

- Не ори.

Когда Руслана зашипела, Артём осёкся так резко, будто ему не слово сказали, а ладонью рот прикрыли. Воздух ещё стоял в груди, злой, горячий, готовый выйти следующей фразой, но он проглотил его, резко скосил взгляд на дверь и замер на полсекунды, прислушиваясь. Это движение вышло у него почти звериным, выученным: сначала проверить, не долетело ли до детской, не шевельнулась ли тишина, не пошёл ли по квартире тот самый звук, после которого всё летит к чёрту. Лицо у него в этот миг стало жёстче, старше, а раздражение, поднявшееся было на Руслану за её тон, сменило русло и ушло в другое место, более трезвое: да, он действительно повысил голос, а она сейчас не истеричка, а женщина, у которой за стеной спит ребёнок.

- Не ори.

Когда она повторила это уже спокойнее, Артём услышал в этой второй реплике больше, чем в первой, и это, как назло, укололо сильнее. Он кивнул коротко, и сам тоже заставил голос опуститься ниже, чтобы дальше слова не резали воздух.

Они замолчали, и молчание у них получилось не спасительное, а колючее, с искрами по углам. Артём выдерживал его, как выдерживают сквозняк через щель: не потому что приятно, а потому что деваться некуда. Он то смотрел на Руслану прямо, не отводя глаз, то сам же первым уводил взгляд в сторону, в кружку, в край стола, в свои пальцы, только бы не дать этому взгляду превратиться в ещё одну форму давления. Внутри у него всё ещё было натянуто, как проволока. Он злился, но уже не в лоб, не тупо. И злился не только на неё. На себя. На отдел. На свой длинный язык. На то, что самый простой и, как ему казалось, честный жест в итоге вывернулся против неё так быстро и так гадко. Когда Руслана нервно рассмеялась, Артём дёрнулся почти незаметно: этот смех был хуже крика. В крике хотя бы всё честно. А здесь смех звучал так, будто у человека внутри уже болит, просто он ещё не решил, плакать ему или резать.

- Что "ты"? - язвительно переспросила она.

Её язвительность ударила точно туда, куда она и целилась. Артём сначала хотел перебить, вставить своё жёсткое "не передёргивай", но сдержался и дал ей договорить.

- Нормально? Нормально?! По-твоему нормально рассказывать всем, что ты здесь "чай пьешь" на постоянной основе?

И чем дольше она говорила про то, что он всем рассказывает, будто тут чай пьёт на постоянной основе, тем сильнее у него менялось лицо. Не в сторону мягкости, нет. В сторону очень неприятного уязвления, когда тебя обвиняют не в том, что ты сделал, а в том, что сделал ты это по дешёвой, сальной причине. Он смотрел на Руслану уже без прежнего горячего нажима, а внимательно, даже тяжело, словно пытался понять, правда ли она сейчас настолько низкого мнения о нём, или это просто её ярость говорит грязнее, чем думает она сама. В конце он всё-таки не выдержал и ответил, но голос удержал ровным, только чуть суше, чем надо, а потому опаснее.

- Ты вот реально такого мнения обо мне? - спросил он тихо, и в этом "реально" было больше обиды, чем он сам хотел бы показать. - Думаешь, я хожу и по углам с серьёзной рожей докладываю, у кого я чай пью и на какой основе? Прям с графиком посещений, блять?

Он зло усмехнулся сам себе, но усмешка вышла пустая, без веселья, и тут же стёрлась. Ему пришлось продолжать, хотя каждое следующее слово уже заранее звучало у него в голове как оправдание, а оправдываться он не умел и терпеть этого в себе не мог.

- Было так, как было, - сказал он уже жёстче, не потому что хотел надавить, а потому что иначе бы сорвался в совсем ненужную сейчас мягкость. - Утро. Телефон. Я спросонья взял трубку и ляпнул, кто я, а звонили с работы тебе. Не потому что решил устроить праздник откровенности. Не потому что хотел кого-то порадовать новостями. А потому что у меня, сука, работа так в башке сидит. Звонит дежурка - я отвечаю на автомате. И уже потом соображаю, что сказал. Звучит как херовое враньё? Понимаю. Но это не враньё. Так и было.

- Узнали бы. А если нет? Никто даже и близко не думал, что у нас...чай и кино.

Артёма будто в грудь толкнули чем-то тяжёлым и тупым. Не так, чтобы он развалился снаружи, он был не из тех, кто красиво белеет и хватается за сердце, но удар он принял телом целиком. Сначала у него даже не лицо изменилось, а осанка: плечи чуть осели, будто он неожиданно вспомнил про вес собственных костей.

Он действительно думал, что всё между ними идёт не к "чаю и кино". Не к глупой интрижке, не к тому, что потом можно объяснить сухо и удобно. Он не давал себе громких слов, не лепил внутри "любовь" как идиот-подросток, но, чёрт возьми, он думал, что там есть чувства, что это не только ему не всё равно. А теперь из её рта это прозвучало так, будто между ними максимум что-то, о чём можно шутить с кривой улыбкой и потом вычеркнуть. И именно от этого он не шагнул к ней, как собирался, а наоборот, отошёл и снова сел, почти резко, на прежнее место, создавая между ними зазор. Не картинный, не демонстративный, а мужской, тупой и очень понятный: если сейчас стоять близко, можно сказать лишнее. Он сел, упёрся локтем в колено, на секунду опустил голову и медленно провёл ладонью по рту, будто стирал с лица всё то, что не имело права на нём проступать.

Он молчал дольше, чем было удобно. Глотал их желчь, и этот перерыв не был пустым. В нём Артём успевал злиться, одёргивать себя, снова злиться и снова одёргивать. Да, его задело. Очень. Да, ему хотелось сейчас ответить в лоб, что для него это было не "чай и кино", и если для неё только это, могла бы сказать раньше. Но он тут же сам себя поймал: а с какого, собственно, хера? Она ему ничего не обещала. Не клялась. Не расписывалась кровью под его ожиданиями. И злиться на неё за то, что он внутри себе достроил нечто большее, было бы уже настоящим свинством. Это понимание не успокоило. Оно только сделало злость тяжелее, потому что девать её было некуда.

Когда Руслана нервно рассмеялась на его вопрос про роман и базарящих говнюков, а потом выдала это длинное, едкое "о-о-о!", Артём медленно поднял на неё глаза. Теперь в них было уже меньше сиюминутного раздражения и больше усталой, тёмной внимательности.

- Удиви.

Когда она встала боком и сделала к нему этот небольшой шаг, почти кокетливый, Артём отреагировал не движением навстречу, а наоборот, внутренним напряжением: захотелось потянуться к ней немедленно, взять за локоть, встряхнуть, сказать не играть. Не потому что ему не понравилась эта почти кокетливость, а потому что она была слишком опасной. Слишком легко было ответить на неё телом и окончательно потерять разговор. Он остался сидеть, только поднял голову так, чтобы смотреть на неё снизу вверх без подчинения, а скорее с жёстким вниманием, как смотрят на человека, которого и хочется понять, и хочется придушить за один особенно удачный укол.

- Давай, расскажи, что ты там понял. Если у нас милиция научилась ещё и женщин понимать, а не только преступников, я попрошу Юльку тебе медальку нарисовать.

Её шпилька заставила его зло выдохнуть через нос. Угол рта дёрнулся, но не в улыбку, а в какую-то усталую, почти сердитую гримасу. Он выдержал паузу, не торопясь с ответом, и в этой паузе было слышно, как он отбрасывает первое, второе и третье, слишком грубое, прежде чем сказать хоть что-то. Потом он опёрся локтем о стол, чуть подался вперёд и заговорил уже тише, но плотнее, без красивостей, без попытки быть хорошим.

- Ладно. Удивляю, - произнёс он ровно. - Сплетни пошли, да? Треплются?

Он замолчал на секунду, перевёл взгляд в сторону, словно досматривая собственную мысль до конца, а потом вернул его обратно, теперь уже прямо ей в лицо.

- Наверно, ты не слышала тот разговор утром. Иначе вспыхнула бы ещё тогда и не думала, что я хвалюсь на работе. Какой-то длинный язык решил, будто может жрать твою жизнь на обеде. И тут мне уже плевать, как ты сама это называешь - кино, роман, дурость, ошибка. Даже если для тебя это просто чёртов чай, у этих глоток всё равно нет права болтать.

Он сказал это и понял, что впервые за весь разговор злость у него полностью сменила адрес. Не на неё. Не на её слова. Даже не на своё задетое мужское. На тех, кто позволил себе разносить это по отделу. Он слишком хорошо знал, как так работает среда, как быстро одинокой женщине начинают приписывать всё сразу: голод, расчёт, "пристроилась", "наконец-то", "ну а что ей ещё". И ребёнок там всегда идёт следом не ребёнком, а приложением. Слово "довесок" снова вспыхнуло в памяти, и Артём ощутил очень холодное, очень конкретное желание кому-нибудь сломать лицо. Не красивое чувство, но честное.

Он снова посмотрел на Руслану и теперь уже спросил прямо, без кружев, без удобных обходов, потому что дальше юлить было бы просто трусостью.

- Кто сказал? - тихо спросил он. - Конкретно. Чей рот?

И тут же, почти сразу, потому что понял, как это может прозвучать, добавил, уже жёстче к себе, чем к ней:

- Не для того, чтобы я побежал всех строить, как идиот с шашкой. Хотя хочется, не вру. Потому что если там уже начали так чесать языками, это надо давить. Не наш роман, не чай, не кино, а вот эту дрянь.

Он выпрямился чуть сильнее, не вставая, но собираясь внутри, и в этом движении было что-то очень виноградовское: не ласка, не покаяние, а опора через злую собранность. Ему всё ещё было больно от её "чай и кино", всё ещё сидел под рёбрами неприятный осадок от того, что, возможно, он один видел это иначе, но сейчас он уже не имел права делать разговор о своих надеждах. Не сейчас. Не после её лица, не после её смеха, не после того слова про довесок.

- Потому что я не считаю, что тебя надо прятать. И не хочу. Но это не отменяет того, что им работки надо подкинуть, раз на сплетни свободное время остаётся.

Он замолчал и на этот раз молчал уже не защищаясь, а оставляя место ей. Не уходя, не сглаживая. Просто смотрел, ждал, напряжённый, злой, честно задетый, но уже стоящий не против неё, а где-то рядом, чуть сбоку, там, где в драке обычно встают плечом к плечу, даже если ещё секунду назад почти скандалили.

Бумаги шелестели как осенняя листва. Мурат перебирал их медленно, методично, вчитываясь в каждый отчёт, заголовок, полоску цифр и в голове проскальзывало одно - что-то изменилось. Нет, не в маньяке, в самом Бурматаеве.

За время, проведённое в Северодаре, Мурат всё чаще ловил себя на мысли, что тишина, всегда дающая возможность сосредоточиться, стала раздражать. Теперь он не мог спокойно сидеть на диване, прокручивая в голове улики, отчёты - приходилось издавать любые звуки: стучать карандашом, чиркать спичкой, вглядываясь в пламя с прищуром, и всё из-за неё.

Наташа не могла сидеть тихо, смирно. Её тело находилось в вечном движении, которое сперва напрягало, а теперь стало неотъемлимой частью будней Мурата.

Он мог определить по вздоху: когда она пойдёт в душ, когда развяжет свой тёплый халат и закинет на подлокотник дивана. В задумчивых глазах женщины Бурматаев видел и свой будущий ужин, и фильм, который будут смотреть после, погасив абсолютно весь свет в квартире. Мурат даже привык к тому, что Наташа могла в любой момент заглянуть ему через плечо, выискивая что-то в документах, и упорхнуть по делам, напоминая снежинку, упавшую с ресниц.

Думалось с этими нехитрыми действиями легче, но ответ всё ещё не приходил. Вместо привычной злости, что вымещалась на всех сожительниц раньше, осталось только раздражение на самого себя и бестолковое чувство - сейчас не время.

Мурат посмотрел на Наташу, что сидела за соседним столом. Волосы спадали вдоль худого лица, скрывая его от внимательного взгляда мужчины, и пальцы чесались заправить тонкую прядь за ухо. Нужды в этом не было, но зубы сводило от нелепого желания просто прикоснуться.

Бурматаев снова уткнулся в бумаги и ладонь уже на автомате потянулась к потрепанному блокноту. Появилась новая запись - "Найти хозяина дачи. Опросить того, на кого указали швеи". Клубок уменьшился, а ведь стоило всего лишь взглянуть на неё.

Дверь кабинета открылась и в проёме образовался Артём. Взгляд Мурата задумчиво скользнул на настенные часы и мужчина отметил: "Вернулся? Что-то забыл?"

Коллега прошёл в кабинет и вместо только тяжёлых шагов послышалось нечто странное, похожее на злую пробежку гуся. Мурат поддался чуть в сторону, выглядывая из-за папок и стационарного телефона, что теперь вечно стоял на них. Бровь вопросительно дёрнулась, когда взгляд наткнулся на девочку, которая семинала за Артёмом, напоминая не куклу, а самый настоящий валун.

- Наташ, выручай, - взмолился Виноградов и голос у него звучал так, будто вот-вот должен был наступить конец света.

"Только потерявшегося ребёнка нам к маньяку не хватало!" - про себя выругался Мурат, уже успев подумать самое худшее.

- Меня попросили забрать из садика девочку Юлю и посидеть с ней, а мне тут позвонили, что меня соседи топят, там жуть, водопад просто. Не могу взять её с собой, там воду качать, с соседями ругаться. Я понимаю, что это не положено. Понимаю, что ты не нянька. Но всего на пару часов, - продолжил Артём.

Мурат за своим столом едва слышно выдохнул и снова уткнулся в бумаги. "Женщина значит, ну-ну" - подумал он, даже из такой мелочи устраивая расследование.

- Посади её где-нибудь в уголке, дай бумагу, карандаши. Она тихая, умная, проблем не создаст. Пожалуйста, Наташ.

Бурматаев снова выглянул из-за папок. Окинул девочку внимательным взглядом и наткнулся на неменее серьёзный ответ. Хмыкнул и подумал: "Обычно, про самых буйных именно так и говорят - проблем не создаст".

- Конечно, - отозвалась Наташа слишком быстро, слишком радостно. - Конечно, Артём. Оставь. Я посижу.

"Ясно" - подумал Мурат. "Плакал наш совместный обед".

Дверь закрылась и в кабинете воцарилась неловкая тишина, нарушаемая лишь сопением ребёнка, которого просили называть Юлей.

- Привет, - пробормотала Наталья. - Я Наташа. А ты Юля, да?

Девочка не ответила, только продолжала смотреть на женщину как на подозрительную личность.

Мурат не удержался, хмыкнул - что ж, это будет интереснее и сложнее, чем расколоть преступника на допросе. Мысленно он уже делал ставки, кто же победит в этом "сражении" - Наташа или Юля.

- Очень приятно. Ты, наверное, замёрзла с дороги. У нас тут, правда, не курорт, но чай есть. Хочешь чаю? С сахаром. И печенье где-то было, кажется.

На слове "печенье" взгляд девочки немного смягчился, но лишь на короткий миг. Пухлая ладонь вцепилась в тугие завязки шапки и Юля вздохнула как самый настоящий мученик.

- Жарко! - заявила она.

Наташа выдвинула ящик и девочка с любопытством заглянула внутрь. Мурат тогда подумал, что главное не обнаружить им там табельный пистолет.

- Вот, смотри, - женщина вынула вскрытую шуршащую упаковку. - Овсяное. Вкусное. Будешь?

Юля кивнула, всё ещё продолжая смотреть с подозрением.

- Мурат, у тебя есть что?

Бурматаев даже не вздрогнул, когда его поймали за разглядыванием милых дам. Взгляд его лениво скользнул с Юли на Наталью и мужчина отметил, каким довольным стало её лицо, как непривычно ярко вспыхнули щеки.

- Нет, - честно признался он. - Может, девочки лучше сходить в столовую? Что насчёт коржика?

Он указал на Юлю кончиком ручки.

- Ешь коржики?

Девочка снова кивнула, явно отказываясь говорить, а затем снова дернула проклятую шапку, что та сползла на глаза.

- Жарко! - напомнила противная козявка.

Мурат закатил глаза.

- Надо её раздеть, иначе нас ждёт истерика.

Наташа едва сдержала улыбку, наблюдая за этой сценой. Юля стояла посреди кабинета с таким видом, будто шапка, съехавшая на глаза, была последней каплей в череде жизненных несправедливостей. Сопение, раздражённое дёрганье завязок - и всё это с максимально серьёзным выражением лица.

- Жарко! - повторила девочка, и в этом требовательном тоне Наташе послышалось что-то до боли знакомое.

Дети всегда так говорят, когда взрослые слишком долго думают, а им уже всё ясно.

Мурат, сидевший за своим столом, закатил глаза с таким видом, будто решал сложную математическую задачу, и изрёк:

- Надо её раздеть, иначе нас ждёт истерика.

Наташа фыркнула, но скорее от неожиданности, чем от несогласия. Она уже поднялась из-за стола, когда в голову пришла мысль: Мурат только что сказал "нас". Нас ждёт истерика. Будто они были в этом вместе. Будто он тоже участвовал. Это мелочь, конечно, но отчего-то приятно кольнуло где-то под рёбрами.

- Ой, всё, сейчас-сейчас, - заговорила она, приближаясь к Юле и стараясь, чтобы голос звучал мягко, но деловито. - Давай-ка мы тебя освободим от этого безобразия. Шапка, конечно, красивая, но в помещении и правда жарко. Тут батареи топят - сил нет, хоть форточки открывай.

Она присела перед девочкой на корточки, оказавшись с ней почти на одном уровне. Вблизи Юля казалась ещё более хрупкой: светлые ресницы, серые глаза, которые смотрели на Наташу с той особенной детской серьёзностью, от которой у взрослых обычно сжимается сердце. Наташа аккуратно потянула завязки шапки, стараясь не дёргать и не создавать лишнего дискомфорта.

- Ну-ка, подними подбородок, - попросила она. - Вот так. Сейчас мы этот узел победим. Ты как вообще оказалась в плену у шапки? Сама завязывала?

Она продолжила распутывать узел, чувствуя, как от девочки пахнет морозом, улицей и чуть-чуть - мамиными духами, теми самыми, резковатыми, которыми пахло от Русланы в коридорах отделения.

- Ладно, хочешь - молчи, - легко согласилась Наташа. - Твоё право. Я тоже в детстве любила помолчать, когда меня к незнакомым тётям приводили.

Она покосилась на Мурата, который, кажется, снова уткнулся в бумаги, но Наташа почему-то была уверена, что он слушает.

- И к незнакомым дядям тоже. Особенно когда они такие серьёзные и в папки смотрят.

Узел наконец поддался, и Наташа осторожно стянула шапку с головы Юли. Светлые русые волосы девочки встали дыбом, электризованные синтетикой, и Наташа не удержалась - аккуратно пригладила их ладонью.

- Всё, свобода, - объявила она. - Шапку мы пока сюда положим, - она убрала её на край своего стола, подальше от бумаг. - А пальто? Пальто тоже будем снимать? Тут правда жарко, ты можешь вспотеть, а потом на улицу - и простудишься.

Наташа ждала терпеливо, не наседая. Она знала эту детскую особенность: если слишком настаивать, ребёнок упрётся, а если дать время подумать - решение часто приходит само.

- Давай помогу, - предложила она мягко. - Тут пуговицы большие, удобные. Сама справишься или помочь? Я смотрю, ты самостоятельная. В школу уже ходишь, наверное? В первом классе сейчас, да?

Наташа вдруг поймала себя на мысли, что этот простой процесс, снимать с ребёнка пальто, разговаривать о садике, наполняет её чем-то тёплым, давно забытым. Она не думала о детях уже несколько лет, с тех пор как поняла, что с её работой и графиком об этом можно только мечтать. А сейчас, глядя на эту серьёзную светловолосую девочку, она почувствовала щемящую тоску.

И тут же, как назло, взгляд упал на Мурата. Она вдруг поймала себя на том, что смотрит на него и думает: а какой он с детьми? Видел ли она его когда-нибудь с детьми? Кажется, нет. Ни разу. Он вообще говорил что-нибудь о семье? О том, хочет ли он детей?

Мысли понеслись вскачь, и Наташа не успела их остановить. Они трахаются уже несколько месяцев. Несколько месяцев. С той самой ночи на новогоднем корпоративе, когда всё началось. А что она о нём знает, по сути? Знает, как он пахнет после душа. Знает, какой у него становится голос, когда он теряет контроль.

А что она знает о важном?

Она не знает, хочет ли он детей. Не знает, верит ли он в любовь или считает это всё блажью. Не знает, что будет, когда закончится это дело. Он уедет? Останется? Предложит ли ей что-то или всё само сойдёт на нет, как летний дождь?

И главное - что будет с ней? Она уже привязалась. Сильнее, чем хотела бы. Сильнее, чем планировала. Она ловит себя на том, что думает о нём каждую свободную минуту, что ищет его взгляд в коридоре, что просыпается по ночам и тянется рукой на пустую половину кровати.

Наташа вздрогнула, выныривая из своих мыслей. Девочка стояла перед ней в тёплом вязаном платье, с растрёпанными волосами и гордым видом человека, только что совершившего подвиг. Наташа рассмеялась легко, искренне.

- Давай я повешу. А ты пока присаживайся, в ногах правды нет.

Она отошла к вешалке, аккуратно развесила пальто, расправила рукава. Краем глаза заметила, что Мурат за своим столом всё ещё наблюдает за ними. Взгляд его был каким-то... странным. Не тем лениво-насмешливым, который она так хорошо знала. А другим. Будто он тоже о чём-то задумался.

Наташа одёрнула себя. Хватит. Работа есть работа. Сначала дело, потом личное. Или не потом, или никогда - она не знала. Но сейчас перед ней был ребёнок, которому нужно было внимание, и милиционер, который явно ждал какого-то продолжения.

Она вернулась к Юле, взгляд упал на столы, заваленные бумагами.

- Это всё скучные рабочие дела. Преступников ловим. Но тебе такое рано ещё читать, там буквы сложные. Пойдём правда лучше в столовую? Дядя Мурат нас угостит, - она метнула взгляд в сторону Мурата.

Она выдержала паузу, наслаждаясь моментом. Потом взяла Юлю за руку.

- Ну что, идём? - она сделала шаг в сторону выхода, увлекая девочку за собой, но на полпути обернулась к Мурату. В глазах её плясали черти. - Дядя Мурат, Вы с нами? Или нам с Юлей самой в столовую топать?

Она смотрела на него, чувствуя, как внутри всё сжимается от этой простой, почти бытовой сцены. Мы идём в столовую. Мы берём ребёнка. Мы. Как будто это было что-то нормальное. Как будто они были обычной парой, которая собирается на обед. Как будто у них было будущее.

Наташа тряхнула головой, отгоняя эти мысли. Хватит. Просто обед. Просто коржики. Просто возможность немного побыть с ним в другом качестве - не любовников в тёмных коридорах, а обычных людей, которые заботятся о ребёнке.

Она сжала Юлину ладошку чуть крепче и улыбнулась, глядя на Мурата.

Наташа фыркнула, но не от обиды, а скорее, чтобы подавить смешок. Поднялась из-за стола быстро, но с присущей ей мягкостью, осторожностью.

- Ой, всё, сейчас-сейчас, - пробормотала девушка и в голосе не было неловкости, только деловитость существа, который знал, что делать с личностью поменьше. - Давай-ка мы тебя освободим от этого безобразия. Шапка, конечно, красивая, но в помещении и правда жарко. Тут батареи топят - сил нет, хоть форточки открывай.

Мурат наблюдал за тем, как Наташа присела накорточки рядом с ребёнком. Пальцы задвигались ловко, совсем как у волшебницы, и Бурматаев отметил - впервые девушка выглядела по настоящему живой на работе. Не тем следователем, который хотел сбежать поскорее домой, а той вспышкой, что заглядывала ему через плечо вечерами, подкидывала идеи для дела, что были не нитью - спасательным кругом.

- Ну-ка, подними подбородок, - попросила Наталья.

Юлька послушалась, но в ту же секунду пискнула, а затем шикнула:

- Не щипуй! Я тоже так могу!

В доказательство своим словам девчонка щелкнула пальцами, будто прищепкой, и хватнула девушку за запястье. На коже заалел тонкий след и Мурат прищурился, стиснул зубы до скрежета. Внутри разлилось что-то ревностное - почему это чудо трогало его (?) женщину?

- Вот так, - продолжила Наташа, словно ей было и не больно вовсе. - Сейчас мы этот узел победим. Ты как вообще оказалась в плену у шапки? Сама завязывала?

Юлька мотнула головой и набычилась ещё больше. Засопела так, словно к ней в душу лезли, хотя, может так и было.

- Ладно, хочешь - молчи, - согласилась Наташа. - Твоё право. Я тоже в детстве любила помолчать, когда меня к незнакомым тётям приводили.

Девушка покосилась на Мурата, в очередной раз поймав его с поличным.

Мужчина прищурился. Краем уха слушал, как Наталья вела разговор с маленьким человеком и в голове пульсировало одно: "Как ты, чёрт возьми, это делаешь?". Он, наверняка, смотрелся рядом с детьми неуклюжим медведем, а Наташа...Наташа была изящной балериной, запертой не в снежном шаре, а в милицейской форме и между папками с убийствами.

Узел на шапке развезался и волосы у Юльки тут же встали дыбом. Ласковая женская ладонь опустилась на макушку и девчонка на мгновение оттаяла, становясь похожей на котёнка.

- Это всё Артём, - наябедничала она, явно намекая на тугие завязки шапки.

Наташа чуть отстранилась, оглядывая девочку сверху вниз.

- Всё, свобода, - объявила она. - Шапку мы пока сюда положим.

Девушка сгребла бумаги чуть суетливо и положила головной убор прямиком на край стола.

- А пальто? Пальто тоже будем снимать? Тут правда жарко, ты можешь вспотеть, а потом на улицу - и простудишься.

Юля засопела, принимаясь вынимать пуговицы из петель. Детские пальчики соскальзывали и девочка начала рычать, будто напуганный щенок.

- Давай помогу. Тут пуговицы большие, удобные. Сама справишься или помочь? Я смотрю, ты самостоятельная. В школу уже ходишь, наверное? В первом классе сейчас, да?

- Да в саду, - буркнула Юлька, вызывая смешок у Мурата.

Пальто стянули и в кабинете появился тонкий, чуть кисловатый запах детского пота. Сразу же захотелось открыть окно и Бурматаев восхитился, как на лице Наташи не дрогнул ни один мускул.

- Давай я повешу. А ты пока присаживайся, в ногах правды нет.

Девочка прошла по кабинету, а затем неуклюже взобралась на Наташин стул. Зашуршала бумагами и Мурат поймал себя на мысли, что видел своего будущего ребёнка именно таким: неразговорчивым, чуть хмурым, но очень похожим на эту женщину, что расправляла детское пальто.

- Это всё скучные рабочие дела, - заметила Наташа, когда вернулась от вешалки. - Преступников ловим. Но тебе такое рано ещё читать, там буквы сложные. Пойдём правда лучше в столовую? Дядя Мурат нас угостит.

Мурат оторвался от документов и вопросительно приподнял бровь.

- Ну что, идём? - поинтересовалась девушка, беря девочку за руку. - Дядя Мурат, Вы с нами? Или нам с Юлей самой в столовую топать?

Взгляд скользнул по настенным часам и Бурматаев выдохнул, откидываясь на спинку стула.

- Полчаса. Не больше, - предупредил он скорее ребёнка, чем Наташу.

Мужчина подошёл к вешалки и вытянул из внутреннего кармана кошелек. Открыл, пересчитал купюры, убеждаясь, что здесь точно хватит на двух голодных женщин и одного уставшего него.

- Прошу, - он распахнул дверь кабинета и махнул рукой в коридор, явно намекая покинуть помещение.

Юлина ладонь в Наташиной руке была тёплой и чуть влажной то ли от волнения, то ли оттого, что девочка всё-таки успела вспотеть в своём тяжёлом пальто, пока возилась с пуговицами. Наташа шла не спеша, подстраиваясь под короткие детские шаги, и чувствовала, как внутри разливается то самое спокойное тепло, которое всегда появлялось рядом с детьми. Только сейчас к этому теплу примешивалось ещё кое-что - присутствие Мурата, который шёл следом, и от этого каждый шаг отдавался лёгким волнением где-то в груди.

Коридор отделения тянулся длинный, с выщербленным кафельным полом. Где-то вдалеке хлопала дверь, слышались голоса, но здесь, в этой части коридора, было относительно тихо.

- Ну что, Юль, - начала Наташа, чуть поворачивая голову к девочке и стараясь говорить легко и непринуждённо, - рассказывай, как ты в садике этом своём? Воспитательница строгая?

Наташа не торопила, давая время на размышление. Дети вообще не любят, когда их дёргают вопросами, требуя немедленного ответа. Надо дать им пространство.

- А чем вы там занимаетесь? - продолжила она мягко. - Рисуете, наверное? Я в детстве очень любила рисовать. У меня целая коллекция зверей была, нарисованных карандашом.

Она усмехнулась собственному воспоминанию и покосилась на Мурата. Хотелось как-то втянуть его в разговор, сделать так, чтобы они втроём, пусть и на эти полчаса, стали обычными людьми, которые идут обедать. Не следователями, не любовниками, не чужими друг другу людьми, а просто... компанией.

- А дядя Мурат, - она кивнула назад, даже не оборачиваясь, - он вообще, наверное, в детстве хулиганом был. Вон какой серьёзный вырос, а мелким наверняка по заборам лазил и стёкла бил. Как думаешь?

Она сказала это и тут же почувствовала, как у самой уши начинают розоветь от этой попытки быть игривой. Но отступать было поздно.

Коридор кончился, и они вышли в небольшой холл перед столовой. Пахло здесь уже не казённой краской и бумагой, а чем-то съестным: разогретым маслом, дешёвым чаем и теми самыми коржиками, которые обещали Юле. Очереди пока не было - время обеда ещё не наступило, и только несколько человек в форме сидели за дальними столиками, лениво ковыряясь в тарелках.

Наташа взяла поднос, жестом приглашая Юлю сделать то же самое. Сама она взяла свой обычный набор: тарелку щей, второе с котлетой и пюре, компот. Всё это было привычным до оскомины, но выбора особо не было - столовая кормила сносно, хоть и без изысков.

- Так, - деловито сказала она, оглядывая раздачу. - Берём то, что нравится. Коржики вон там, - она указала взглядом на витрину с выпечкой. - Дядя Мурат платит, так что можешь выбрать любой. Или два. Как аппетит?

Она поставила свой поднос на раздаточную стойку и обернулась к девочке, ожидая, что та выберет. Наблюдать за детьми в такой момент - отдельное удовольствие. Они всегда так серьёзно подходят к выбору еды, будто решают судьбу человечества.

- А в садике чем кормят? - спросила Наташа, поддерживая разговор. - Вкуснее, чем у нас в столовой, или нет? Честно говори, я не обижусь. У нас тут, конечно, не ресторан, но голодными не оставим.

Она улыбнулась Юле и вдруг поймала себя на мысли, что это, наверное, самое нормальное, что было с ней за последние несколько месяцев. Обычный обед. Ребёнок, который выбирает коржик. Мурат, который стоит где-то рядом с кошельком. И никаких маньяков, никаких трупов, никакой этой липкой, тягучей неопределённости между ними.

Но мысль о неопределённости тут же вернулась, как только она вспомнила, что Мурат сзади. Она не видела его лица, но кожей чувствовала его присутствие. И от этого хотелось одновременно и обернуться, и убежать.

- А ты сам что будешь? - спросила она, не оборачиваясь, но обращаясь явно к нему.

Она старалась, чтобы голос звучал легко, почти насмешливо, как всегда. Чтобы он не услышал в нём того, что было на самом деле: этой дурацкой, неуместной надежды, что он сядет с ними за один стол и эти полчаса продлятся дольше, чем должны.

Москва встретила их грязью, лошадиным навозом и колокольным звоном. Дорога вымотала так, что к концу третьего дня все сидели в экипаже молча, не в силах даже ругаться. Яким пытался храпеть, Федя пинал его за это ногой, Семён молча смотрел в окно на проплывающие мимо поля и перелески, а Костя всё так же сидел рядом с Мариной, плечом к плечу, и, кажется, даже во сне продолжал за ней наблюдать.

Лука почти не спал. Он то и дело вскидывался, проверяя, на месте ли она, не исчезла ли, не приснилась ли ему вся эта безумная история. Иногда он ловил её взгляд и тут же отворачивался, делая вид, что рассматривает что-то в окне. Но пальцы его всё время тянулись к ней - поправить съехавшее одеяло, проверить, не замёрзла ли, просто коснуться, убедиться, что она рядом.

Въехали в Москву под вечер. Город пах дымом, сыростью и чем-то чужим, незнакомым. Экипаж тащился по булыжным мостовым, громыхал колёсами, распугивал прохожих. Яким высунулся наружу, разглядывая дома, вывески, проезжающих извозчиков, и довольно скалился:

- Глядите, братцы, Москва! Стоит только нос высунуть - и сразу городом запахло. Не то что наша дыра!

- Язык прикуси, - буркнул Федя, пихая его локтем. - Тут не столица, тут тоже уши есть. И глаза.

Костя сидел молча, всматриваясь в названия улиц, в лица прохожих, в вывески трактиров. Он знал Москву - бывал здесь по делам, встречался с нужными людьми, прятался на явках. Но сейчас нужно было место, где не спрашивают лишнего, где берут деньги и закрывают глаза на всё остальное.

- Там, - кивнул он наконец, показывая на неприметный двухэтажный дом с облупившейся вывеской "Постоялый двор купца Сыромятникова". - Заезжаем.

Двор оказался грязным, тесным, пропахшим лошадиным потом и кислыми щами. Хозяин - маленький, юркий мужичок с бегающими глазками оглядел компанию, прикинул, сколько можно содрать, и заулыбался:

- Милости просим, господа хорошие! Сколько комнат изволите?

Костя оглядел своих. Усталые, грязные, злые. Федя с трудом держался на ногах, опираясь на мешок. Яим, наоборот, скалился, разглядывая проходящую мимо девку с коромыслом. Семён, как всегда, молчал, но в его глазах читалось: "Хоть где-то поспать бы". Лука жался к Марине, не отходя от неё ни на шаг.

- На всех одна, что ли? - хмыкнул Костя, глядя на хозяина. - Три надо. По двое.

Хозяин засуетился, забегал глазами, прикидывая расклад:

- Найдём, найдём, ваше благородие! - затараторил он, хотя Костя никаким благородием не был. - Второй этаж, комнаты светлые, чистые! По двое как раз!

Он повёл их вверх по скрипучей лестнице, то и дело оглядываясь, проверяя, не отстали ли. В коридоре второго этажа пахло мышами, луком и ещё чем-то кислым. Половицы ходили ходуном под ногами.

- Вот, - хозяин распахнул первую дверь. - Комнатку для первых двоих. Чисто, уютно, клопов нету!

- Клопы всегда так говорят, - буркнул Яким, заглядывая внутрь. - Ладно, Сёма, со мной пойдёшь?

Семён молча шагнул в комнату, бросив мешок на пол. Яким довольно хмыкнул и скрылся за дверью, напоследок оглянувшись на остальных:

- Вы там, это... не скучайте. У нас тут мужской разговор будет. С проверкой на вшивость.

Он подмигнул Марине игриво, по-свойски, будто они сто лет знакомы, и захлопнул дверь.

Федя, стоявший с мешком в руках, повернулся к Луке:

- Ну что, брат, нам с тобой, видать, вторую хату, - он глянул на Марину, на Костю, усмехнулся в усы. - А ты, Кость, с новеньким, значит?

Он толкнул Луку в плечо:

- Пошли, мелкий. Разбираться будем.

Лука дёрнулся, глянул на Марину огромными, полными тревоги глазами, но перечить не посмел. Только сжал её руку на прощание быстро, отчаянно, будто прощаясь навеки и поплёлся за братом.

В коридоре остались только Костя и Марина.

Хозяин, получивший деньги, уже умчался вниз, оставив их одних. Коридор был узкий, тускло освещённый керосиновой лампой, которая коптила и потрескивала, разбрасывая по стенам дрожащие тени. Где-то внизу гремели посудой, ругались пьяные голоса, хлопала дверь на улицу. Пахло щами, луком и чем-то ещё тем особенным запахом дешёвых постоялых дворов, где останавливаются те, кому некуда больше ехать.

Костя повернулся к Марине. В тусклом свете лампы его лицо казалось вырезанным из тёмного дерева - резкие скулы, глубокие тени под глазами, тёмная щетина, пробившаяся за дни пути. Он смотрел на неё долго, пристально, изучающе, но в этом взгляде уже не было той жёсткой подозрительности, что в поезде. Было что-то другое - усталое любопытство, смешанное с осторожной, почти отеческой заботой.

"Барчонок. Точно барчонок. Сбежал от папеньки с маменькой, вляпался в историю, теперь трясётся, но держится. Молодец. Дух есть. Только сломаться может, если не помочь".

- Ну что, Юра, - сказал он наконец, и голос его звучал мягче, чем обычно. - Заходи. Располагайся.

Он толкнул дверь третьей комнаты.

Внутри оказалось тесно, грязно и убого. Узкая койка у стены, застеленная серым, застиранным бельём. Деревянный стол у окна, на котором стоял закопчённый керосиновый светильник. Умывальник - жестяной рукомойник в углу, под ним ведро для грязной воды. На полу - домотканые половики, давно не знавшие стирки. Пахло сыростью, мышами и ещё чем-то кислым, въевшимся в стены.

Костя прошёл внутрь, бросил свой мешок на пол. Подошёл к окну, отдёрнул занавеску, глянул вниз - на двор, на ворота, на улицу. Привычка. Всегда знать, где выход.

- Удобства, сам видишь, - кивнул он на рукомойник. - На этаже общие. Вода холодная. Если горячей захочешь - внизу у хозяина можно спросить, но за отдельную плату, - он усмехнулся краем рта. - У тебя, поди, нет денег на горячую воду? Я тебе дам, если что, не стесняйся. Свой же.

Вопрос прозвучал не с издёвкой, а с тем самым осторожным, внимательным интересом, которым он пытался прощупать её прошлое.

Он сел на койку, жестом указав Марине на единственный табурет у стола:

- Садись, не стой. Устал небось за дорогу, - помолчал, глядя на неё. - Ты это... не тушуйся. Я понимаю, что тебе тяжело. Но держишься ты молодцом. За это уважаю.

Он полез в карман, вытащил папиросу, закурил. Дым поплыл к потолку, смешиваясь с запахом сырости.

- Тут, в Москве, у нас дело будет. Чуть позже введу тебя в курс дела. А пока... отдыхай. Отсыпайся. Отъедайся, если сможешь, - он кивнул на дверь. - Внизу харчевня. Кормят дрянью, но дёшево. Предлагаю вместе сходить потом, я угощаю. Толком не жрали эти три дня, а силы понадобятся.

Костя затянулся, выпустил дым, глядя на неё сквозь сизую пелену. Взгляд его был тяжёлым, но не давящим - скорее, внимательным, изучающим, пытающимся понять. И где-то в глубине этих тёмных глаз теплилось то самое - принятие. Готовность прикрыть. Защитить.

Где-то за стеной громыхнуло - Яким, судя по звуку, уронил что-то тяжёлое и теперь ругался длинно и витиевато. Слышно было, как Семён спокойно, не повышая голоса, посоветовал ему "заткнуться и лечь спать". Из другой комнаты доносился голос Феди - он что-то втолковывал Луке, тот отвечал тихо, приглушённо, и в этом ответе слышалась тревога.

Коридор за дверью скрипнул под чьими-то шагами. Кто-то прошёл мимо, кашлянул, постучал в соседнюю дверь.

Костя поднялся, подошёл к рукомойнику, плеснул воды в лицо. Вода была ледяной, но он даже не поморщился. Вытерся рукавом, повернулся к Марине.

- Ты, Юра, вот что, - сказал он, и голос его звучал ровно, но в нём прорезалась та самая командирская нотка. - Если что понадобится - говори. Если страшно станет - говори. Если... - он запнулся на секунду, подбирая слова. - Если почувствуешь, что не справляешься - тоже говори. Мы все тут в одной лодке. И я... я за тебя отвечаю.

Он глянул на неё в упор — серьёзно, без тени усмешки.

- Хорошо?

Вопрос повис в воздухе. Костя ждал ответа. И в его взгляде читалось не просто требование, а... предложение. Рука. Поддержка. То, чего у "Юры", наверное, никогда не было.

А за стеной всё так же громыхал Яким, бубнил Федя, молчал Семён, и только Лука, прижавшись ухом к стене, пытался услышать, что происходит в комнате Марины. Сердце его колотилось где-то в горле, и он то и дело порывался вскочить, побежать, спасать, защищать - сам не зная от чего. Но Федя каждый раз одёргивал его, ворча:

- Да ляжешь ты или нет? Кость его не съест. Спят уже небось оба. И ты спи.

Лука не спал. Он ждал и дождался.

Когда в коридоре стихло, Костя вышел на этаж в общую уборную. Лука выждал пару секунд и шмыгнул к их комнате.

Он постучал - едва слышно, одними костяшками.

- Юр... - позвал шёпотом. - Юр, я захожу.

Он ждал, замирая, боясь, что проснётся Костя, боясь, что его поймают, но не мог не попробовать. Не мог оставить её одну. Он вошёл, на всякий случай прикрыв глаза ладонью. Он не был уверен, что там увидит.

- Слушай, - зашептал он торопливо, захлёбываясь словами. - Слушай меня. Тут... тут тяжело будет. Не спалиться. Ты ж как леди, не знаешь всех наших особенностей, как быть мужиком, - он покраснел так, что даже в темноте было видно. - Я придумал. Если хочешь. Я могу... могу научить тебя. Как себя вести, как стоять, как ходить, как... ну, всё. Чтобы никто не догадался. По ночам, когда все спят. Мы будем выходить в переулок, я тебе покажу. Научу. Если ты, конечно, согласна.

Лука смотрел на неё огромными, полными отчаянной надежды глазами. В них читалось всё: страх за неё, страх за себя, готовность сделать что угодно, лишь бы она не провалилась, лишь бы её не раскрыли.

- Что скажешь? - прошептал он, замирая. - Пойдёшь учиться?

Марина не запомнила, как доехали до Москвы. Все эти три дня, что тряслась повозка, а Яким храпел, будто лошадь, Зуева пыталась хоть как-нибудь приткнуться для сна. И вроде даже получалось - глаза смыкались, она снова оказывалась в своей спальне, перебирала тонкими пальцами украшения в шкатулке - но едва голова падала на плечо Константина, девушка вздрагивала и осоловелыми глазами обводила экипаж.

Большая Москва встречала гостей так, будто была крошечной деревней где-то в глубинке Петрограда. Пахло навозом, фыркали лошади, люди бежали и галдели, будто на ярмарке, и колокольный звон, что бил по ушам и черепной коробке, мечтая разделить её на неравные части.

- Глядите, братцы, Москва! - заорал Яким.

Он высунулся из окна повозки и теперь с наслаждением впитывал незнакомый ему доселе воздух.

- Стоит только нос высунуть - и сразу городом запахло. Не то что наша дыра!

Федя тут же толкнул товарища локтем. Вжал голову в плечи и буркнул:

- Язык прикуси. Тут не столица, тут тоже уши есть. И глаза.

Костя сидел молча, не вмешивался. Взглядом впивался в вывески и Марина краем глаза замечала как подрагивали у него желваки.

- Там, - кивнул он.

Он подбородком указал в сторону неприметного постоялого двора с облупившейся вывеской, которую погрызла ржавчина и другие паразиты.

- Заезжаем.

Двор оказался небольшим, похожим на коробку. Запах здесь гулял отвратный - лошадиный пот, самая дешёвая похлебка, отходы человеческой жизнедеятельности.

Марина, которая с дуру, вдохнула полной грудью, почувствовала тошноту. Щеки у неё надулись и она издала булькающий звук. Лицо стало зелёным, а ноги опять налились свинцом, готовые уронить девчонку на ближайшую стену.

Встречал гостей сам хозяин - невысокий коренастый мужичок с бегающими блестящими глазами. Он окинул компанию придирчивым взглядом, а затем заулыбался, будто узрел саму императорскую семью.

- Милости просим, господа хорошие! Сколько комнат изволите?

Константин оглядел свою шайку и тут же усмехнулся.

- На всех одна, что ли? Три надо. По двое.

Марина сильнее сжала ладонь Луки - чтобы не упасть, и чтобы наверняка поселиться с ним, а не с Якимом или, того хуже, с самим Костей.

Хозяин задумался и вдруг засуетился, мелтеша перед ними как радостная собачонка.

- Найдём, найдём, ваше благородие! - пообещал он. - Второй этаж, комнаты светлые, чистые! По двое как раз!

Лестница под их ногами предательски громко скрипела, щелкала и вниз начинала сыпаться пыль. Марина несколько раз зажмурилась, страшась, что эта хилая конструкция обвалится.

На втором этаже было чуть чище, но запах - лук, пот, застоявшиеся мокрые тряпки. "Да что ж за напасть!" - проскрипела Марина, снова справляясь с приступом тошноты.

Хозяин распахнул перед ними одну из дверей комнат. Пригласительно махнул рукой и расплылся в довольной улыбке, будто демонстрировал хоромы из барского дома.

- Вот, комнатку для первых двоих. Чисто, уютно, клопов нету!

На упоминании этих мерзких насекомых, волосы под кепкой у Марины встали дыбом. Она отшатнулась и непременно попятилась бы обратно к лестнице, если бы не Лука, что её держал.

- Клопы всегда так говорят, - буркнул Яким, окончательно закрепляя мысль, что их здесь сожрут. - Ладно, Сёма, со мной пойдёшь?

Семён первым шагнул в комнату, бросил мешок, объявляя молчаливо, что здесь его берлога. Следом юркнул и Яким, подмигнув Марине слишком открыто, по-свойски. Фразу ещё странную бросил. Неужели что-то понял?

Федя обернулся на Луку.

- Ну что, брат, нам с тобой, видать, вторую хату. А ты, Кость, с новеньким, значит?

Он окинул Марину с Константином смешливым взглядом и девушка сглотнула. "Это шутка какая-то?!" - взвизгнула она.

Дверь во вторую комнату закрылась и в тесном коридоре остались двое - Зуева и её главный кошмар.

Костя повернулся к Марине и тусклая лампа выхватила его лицо, сделав острым, совсем уж неприветливым. Взгляд у мужчины был долгим, пристальным, заставляющим всё внутри дрожать, сжиматься.

- Ну что, Юра, заходи. Располгайся.

Константин толкнул дверь последней комнаты и в нос пахнуло пылью и духом бывших постояльцев.

Марина двинулась мимо него походкой медленной. Не потому что красовалась - пыталась лишней раз бёдрами не вилять, чтобы не выдать свою суть. Даже руки скрестила и положила на поясницу, будто это могло помочь.

Комната оказалась маленькой, скромной. Вмешала в себя: только две кровати, застеленные серыми грубыми тканями, из которых обычно делали мешки, стол, табурет, рукомойник, да ведро для грязной воды.

Константин прошёл следом. Бросил свои вещи на пол, не обозначив какую кровать займёт. Подошёл к окну, позволяя Марине украдкой наблюдать за плавностью своих движений.

- Удобства, сам видишь, - Костя указал взглядом на рукомойник. - На этаже общие. Вода холодная. Если горячей захочешь - внизу у хозяина можно спросить, но за отдельную плату.

Мужчина усмехнулся и Марина в очередной раз сглотнула. Не понравилась ей эта фраза, которая имела двойное дно.

- У тебя, поди, нет денег на горячую воду? Я тебе дам, если что, не стесняйся. Свой же.

Зуева фыркнула.

- В холодной помоюсь, - заявила она. - Не гордый.

"Дура!" - выругалась девушка про себя. "Ты со своим ослиным упрямством замерзнешь и окочуришься, а они...они даже плакать не будут!"

Константин опустился на кровать и та мерзко скрипнула под тяжестью его тела.

- Садись, не стой, - он указал Марине на единственный табурет и девушка покорно опустилась. - Устал небось за дорогу. Ты это... не тушуйся. Я понимаю, что тебе тяжело. Но держишься ты молодцом. За это уважаю.

Мужчина достал из кармана знакомую пачку папирос. Прикурил и по комнате загулял сизый дым.

- Тут, в Москве, у нас дело будет. Чуть позже введу тебя в курс дела. А пока... отдыхай. Отсыпайся. Отъедайся, если сможешь. Внизу харчевня. Кормят дрянью, но дёшево. Предлагаю вместе сходить потом, я угощаю. Толком не жрали эти три дня, а силы понадобятся.

Константин поднялся, шагнул к рукомойнику. Брызнул на лицо водой и Марина заметила, как капли покатились вниз, цепляясь за щетину.

- Ты, Юра, вот что, если что понадобится - говори. Если страшно станет - говори. Если... - он запнулся на секунду, подбирая слова. - Если почувствуешь, что не справляешься - тоже говори. Мы все тут в одной лодке. И я... я за тебя отвечаю.

Он посмотрел на неё в упор и кишки задрожали от такого внимания.

- Хорошо?

Марина кивнула как-то заторможенно, а потом фыркнула, снова включая упрямство.

- Да понял я, понял. Проблем не доставлю.

А сама подумала: "Как ещё посмотреть".

Через некоторое время Костя вышел из комнаты и Зуева облегченно выдохнула. Надеялась хотя бы обтереться водой пока мужчина не вернулся, но даже с кровати не успела встать, как в дверь постучали. Коротко, стеснительно.

- Юр... - послышался взволнованный голос Луки и Марина выдохнула. - Юр, я захожу.

Мальчишка пробрался в комнату, напоминая воришку. Весь дрожал, закрывал глаза ладонью, и это трогательное зрелище заставило всё в груди затрепещать.

- Да можно, смотри, - прошептала Зуева, не понимая, почему они вообще говорят так тихо.

- Слушай. Слушай меня. Тут... тут тяжело будет. Не спалиться. Ты ж как леди, не знаешь всех наших особенностей, как быть мужиком, - мальчишка покраснел так, что даже в темноте было видно. - Я придумал. Если хочешь. Я могу... могу научить тебя. Как себя вести, как стоять, как ходить, как... ну, всё. Чтобы никто не догадался. По ночам, когда все спят. Мы будем выходить в переулок, я тебе покажу. Научу. Если ты, конечно, согласна.

Марина посмотрела на него умоляющими глазами и едва справилась с порывом радостно взвизгнуть, повиснув у Луки на шее.

- Что скажешь? Пойдёшь учиться?

Зуева кивнула. Быстро, решительно. Казалось, что она готова броситься с Лукой даже в горящий дом, если позовёт.

- Пойду. Конечно пойду!

Коридор второго этажа встретил тишиной и запахом мышей, старой пыли и кислых щей, которые варили сегодня в харчевне. Единственная керосиновая лампа в конце коридора коптила, потрескивала, разбрасывая по стенам дрожащие тени. Они плясали, вытягивались, сжимались, превращая обычный коридор в подобие пещеры с причудливыми узорами.

Константин постоял у двери в свою комнату, глядя на "Юру". В голове его крутились обрывки мыслей, цепляясь друг за друга, как репьи за собачью шерсть: "Хорохорится. Упрямится. На контакт не идёт".

- В холодной помоюсь. Не гордый. Да понял я, понял. Проблем не доставлю.

Он усмехнулся в темноту коридора, достал папиросу, но прикуривать не стал - только повертел в пальцах, разминая мундштук. Чем больше этот странный парень отгораживался, тем сильнее хотелось его раскусить. Не со зла - с каким-то охотничьим, почти азартным любопытством. "Твёрдый орешек. Молодец. Из таких люди получаются, если не сломаются раньше времени. И характер есть. А характер - это главное".

В комнате было темно, только из окна падал тусклый свет от уличного фонаря, разливаясь по полу бледными пятнами. Костя разделся, бросив одежду на табурет, и лёг на свою койку. Руки закинул за голову, уставился в потолок. Где-то за стеной громыхал Яким, ворочаясь во сне, из другой комнаты доносился раскатистый храп Феди. Усталость навалилась тяжёлым грузом, веки слипались, мысли путались.

- Мы не можем здесь, в комнате, - зашептал Лука, захлёбываясь словами, когда Костя вышел. - пока он спит - мало ли, проснётся. Давай так. Ты сейчас ложись обратно, делай вид, что спишь. А когда Костя уснёт по-настоящему, выходи. Буду ждать на заднем дворе, у сарая. Выйдешь тихонечко, когда все уснут. Договорились?

Он смотрел на неё огромными, горящими глазами, полными отчаянной надежды.

- Я научу тебя, - прошептал он. - Всему научу. Как ходить, как стоять, как говорить. Ты только выходи. Хорошо?

В коридоре послышался скрип - Костя возвращался из клозета. Лука метнулся прочь, бесшумно скользнул в свою комнату и замер под одеялом, притворившись спящим.

Костя прошёл мимо, зевнул, скрылся за дверью. В комнате снова стало тихо.

Лука ждал. Он лежал, не шевелясь, и слушал, как за стеной утихают шаги, как скрипит койка, как наступает тишина. Федя храпел не переставая, Яким за стеной наконец угомонился.

Лука поднялся, накинул куртку прямо на голое тело, сунул ноги в сапоги и выскользнул в коридор. Подошёл к двери Кости и Марины, прислушался. Тишина. Костя спал.

Он спустился по чёрной лестнице во двор и замер у сарая, вглядываясь в темноту.

Ночь встретила его холодом, сыростью и запахом прелой листвы. Воздух здесь, на заднем дворе, был совсем другим, нежели в прокуренных комнатах постоялого двора: тяжёлым, влажным, настоянным на запахе гниющего дерева, мокрой золы и чего-то ещё, неуловимого, въевшегося в старые доски и потрескавшиеся брёвна за долгие годы.

Двор оказался тесным, заваленным всяким хламом, будто сюда десятилетиями сносили всё, что жалко выбросить, но некуда пристроить. Вдоль покосившегося забора громоздились пустые бочки - рассохшиеся, с выпавшими днищами, в которых теперь селились, должно быть, мыши или крысы. Рядом лежали груды битых ящиков, из щелей которых торчала гнилая солома, перемешанная с почерневшей стружкой. Тут же валялись старые колёса от телег - одни совсем рассыпались, другие ещё держали форму. Под ногами хлюпала грязь, смешанная с конским навозом, и Лука то и дело переступал, стараясь найти место посуше, чтобы Марине потом не пришлось мочить ноги.

В углу двора чернел сарай - большое, мрачное строение из тёмного, почти чёрного от времени дерева. Оттуда тянуло сеном, тёплым навозом и лошадиным потом. Кто-то из лошадей тихо всхрапнул во сне, перебирая копытами по дощатому полу, и этот звук, живой и тёплый, почему-то успокаивал, напоминал, что мир не ограничивается этой ночью, этой грязью и этим страхом.

Где-то за забором, в соседних дворах, заливались лаем собаки - одна, вторая, третья, и так далеко, что лай превращался в едва слышный, приглушённый расстоянием шум. Над головой висело чёрное небо, усыпанное редкими, тусклыми звёздами - они казались такими далёкими и холодными, что смотреть на них становилось зябко. Где-то наверху, во втором этаже, горело одно-единственное окно - кто-то из постояльцев не спал, маялся бессонницей, и жёлтый свет керосиновой лампы выхватывал из темноты кусок стены с облупившейся штукатуркой.

Лука прижался спиной к стене сарая, вглядываясь в тёмный проём чёрного хода. Ждал. Секунды тянулись бесконечно долго. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен на всём дворе. Он то и дело облизывал пересохшие губы, переступал с ноги на ногу, борясь с холодом и нетерпением.

Дверь чёрного хода приоткрылась.

Марина выскользнула в ночь. Лука рванул к ней, схватил за руку и потащил в тень, подальше от окон, подальше от случайных взглядов.

- Ты пришла! - выдохнул он, и голос его дрожал то ли от холода, то ли от волнения, то ли от того и другого вместе. - Я уже думал... ну, мало ли. Костя проснуться мог или ещё что. Или ты передумаешь. Или... - он замотал головой, отгоняя страхи. - Неважно. Главное, что ты здесь.

Он перевёл дух, пытаясь успокоиться. Щёки его горели даже в темноте, дыхание вырывалось частыми белыми облачками пара.

- Слушай, - зашептал он, сжимая её руку. - Давай так. Ты просто пройдись сейчас по двору. Туда-обратно. Как обычно ходишь. Как ты ходила всегда, когда никто не видел. А я со стороны посмотрю и скажу, что тебя выдаёт. Походку там, плечи, голову, руки... всё, что в глаза бросается.

Он говорил торопливо, захлёбываясь словами, боясь, что не успеет, что её хватятся, что время уходит.

- Мужики по-другому ходят, понимаешь? - он запнулся, не в силах объяснить словами то, что чувствовал интуитивно, кожей, всем своим уличным нутром. - Ты просто пройдись. А я посмотрю и скажу. Договорились?

Он отпустил её руку, отступил на пару шагов, в тень, прижался спиной к холодной стене сарая и приготовился наблюдать. Глаза его горели в темноте, он вглядывался в Марину с таким напряжением, будто от этого зависела его собственная жизнь.

- Давай, - прошептал он одними губами. - Не бойся. Я здесь. Я помогу. Я всё подскажу. Только ты иди, как обычно ходишь. Не думай ни о чём. Просто иди.

Лука замер, превратившись в слух и зрение, готовый ловить каждое её движение, каждый шаг, каждый вздох. Ночь обступила их, тихая и тёмная, и только где-то далеко за забором всё так же брехали собаки, да из окон второго этажа доносился приглушённый храп - уставшие за дорогу мужики спали без задних ног, не чуя ничего вокруг.

Лука в очередной раз воровато заозирался, словно боялся, что у стен действительно были уши и глаза.

Марина затаилась. Дыхание её стало тихим, почти беззвучным, когда она попыталась прислушаться к тому, что происходило в других комнатах: где-то гремело, кто-то храпел, другой человек изошелся удушливым кашлем. Шагов Кости было не разобрать.

- Мы не можем здесь, в комнате, пока он спит - мало ли, проснётся, - зашептал Лука и голос у него получался булькающим, от обилия слов и торопливости парня. - Давай так. Ты сейчас ложись обратно, делай вид, что спишь. А когда Костя уснёт по-настоящему, выходи. Буду ждать на заднем дворе, у сарая. Выйдешь тихонечко, когда все уснут. Договорились?

Марина замерла. Глянула на соседнюю койку, которую уже расстелили и глаза стали ещё больше обычного. В них мелькнул лёгкий испуг, который заставил сжать серую ткань покрывало до хруста костяшек. Вдруг не получится? Вдруг поймает? Что тогда будет?

Лука смотрел на неё с азартом и тем юным восторгом, мешающем сидеть на одном месте.

- Я научу тебя, - заверил мальчишка. - Всему научу. Как ходить, как стоять, как говорить. Ты только выходи. Хорошо?

Марина даже кивнуть не успела: в коридоре послышались шаги и Лука тут же вскочил с места. Шмыгнул к двери, высунул нос, а затем и вовсе растворился, сливаясь с полумраком.

Костя вошёл в комнату, широко зевая. Дверь за его широкой спиной закрылась и Марина сжалась ещё сильнее. Нет, не от того, что ей предстояло провести ночь в одном пространстве с мужчиной - хотя и это тоже -, а только от мысли как Константин мог с ней поступить, если правда вскроется, если он заподозрит её в слежке.

Костя прошёл к единственному стулу. Не стесняясь, принялся стягивать с себя одежду, обнажая кожу, изгибы мышц, шрамы, которые оставило время и приключения.

Марина поймала себя на мысли, что смотрела на мужчину слишком долго. Не просто изучая и привыкая, нет, - дыхание участилось, щеки вспыхнули, будто девушку лихорадило. Пришлось приложить усилия, чтобы отвернуться, уставиться на дверь, прилегающую к ней стену. "Интересно, где его супруга? Неужели ждёт дома? Несчастная женщина!" - подумала Марина и поджала губы, для себя решая, что выбор она, всё же, сделала верный, сбежав из дома.

В комнате стало темно и Зуево, стараясь лишний раз не скрипеть постелью, устроилась на матрасе. Повернула слегка голову, пытаясь заглянуть себе за плечо, но обзора хватило только на потолок. "Пожелать "доброй ночи" или мужчины так не делают?". Марина вздохнула, снова пытаясь улечься.

Через некоторое время всё стихло. Костя мирно сопел рядом, выдыхая от чего-то ртом. Яким храпел, напоминая лошадь, а Федя ему аккомпанимировал. Семёна слышно не было и Зуева переживала как бы его не понесло курить среди ночи.

Она откинула с себя покрывало и поднялась так медленно, как могла, чтобы пружины не скрипнули, не выдали её маленький побег. Зашарила рукой под постелью, выискивая большие ботинки, но надевать не стала - только прихватила с собой, собираясь разобраться с этим уже в коридоре.

Двор встретил её прохладным воздухом, от которого тело тут же задрожало. Кожа под одеждой покрылась мурашками и Марине пришлось обнять себя, чтобы согреться, успокоиться.

Лука выскочил из темноты и Зуева, отшатнувшись, едва не рухнула в грязь. Бойкий мальчишка, не раздумывая вцепился ей в руку, и рванул на себя - подальше от чёрного хода, от окон постоялого двора, откуда доносились звуки.

- Ты пришла! - радостным шёпотом воскликнул Лука.

Марина кивнула.

- Мы же договорились, - напомнила она.

- Я уже думал... ну, мало ли. Костя проснуться мог или ещё что. Или ты передумаешь. Или... - мальчишка качнул головой. - Неважно. Главное, что ты здесь.

Лука выдохнул и в воздухе образовалось серое облако.

- Слушай, - пальцы сильнее сжали руку Марины. - Давай так. Ты просто пройдись сейчас по двору. Туда-обратно. Как обычно ходишь. Как ты ходила всегда, когда никто не видел. А я со стороны посмотрю и скажу, что тебя выдаёт. Походку там, плечи, голову, руки... всё, что в глаза бросается.

Девушка дёрнулась и хмыкнула. Взгляд у неё стал каким-то подозрительным, будто только сейчас испугалась, что мальчишка мог дурачить.

- Мужики по-другому ходят, понимаешь? - пояснил он, уловив эту небольшую перемену между ними. - Ты просто пройдись. А я посмотрю и скажу. Договорились?

Он отпустил её руку и отступил на несколько шагов, утопая в темноте, сливаясь с сарайкой.

Марина нерешительно застыла. Покосилась на здание постоялого двора, где в единственном окне всё ещё горел свет.

- Давай, - прошептал Лука с долей мольбы. - Не бойся. Я здесь. Я помогу. Я всё подскажу. Только ты иди, как обычно ходишь. Не думай ни о чём. Просто иди.

И Зуева пошла - прямо, ровно, будто перед ней начертили линию и сказали двигаться строго по ней.

Лука сперва ничего не сказал. Марина пошла вперёд так ровно, так старательно, будто и впрямь перед ней кто-то начертил линию, от которой зависела судьба целой губернии, и он на миг просто засмотрелся. В этой её осторожной прямоте, в том, как она несла себя даже в чужой одежде, было что-то до смешного неуместное для их затеи и потому особенно цепкое: чужой кафтан, чужое имя, тёмный двор, одинокий огонь в окне, а всё равно видно было не мальчишку, а ту самую девицу, у которой даже тень, поди, умела двигаться приличнее половины живых людей. Она шла легко, почти бесшумно, с той мягкостью, от которой у Луки всякий раз делалось странно в груди: вроде ничего особенного не произошло, а взгляд уже не хочет отлипать.

И только потом до него дошло в полной мере, что именно тут неладно: не то, что она идёт плохо, а то, что идёт слишком хорошо для самой себя. Слишком грациозно. Слишком нежно. Слишком так, что любой встречный, даже если сперва и примет её за Юру, через два шага всё равно почует подвох и обернётся вслед не из подозрения даже, а из простого человеческого любопытства.

Он шумно втянул воздух и вскинул руку.

- Нет, погоди. Стой. Стой-стой-стой, так дело не пойдёт. Юра у тебя с первого же двора помрёт, даже не успев соврать, кто он такой.

Смех уже подступил к горлу, но Лука честно попробовал сделать лицо построже, будто речь шла не о переодетой Марине посреди подмосковного постоялого двора, а о предмете тонком, почти военном. Вышло скверно. Он прикусил губу, обошёл её на полшага сбоку, прищурился, словно и впрямь искал, где именно в этом новоявленном Юре прячется Марина, и всё-таки фыркнул.

- Ты сейчас идёшь не как парень, а как барышня, которая очень добросовестно изображает парня по книжке. Причём по плохой, - сказал он и тут же, не давая словам зазвенеть слишком колко, смягчил голос. - Нет, ты только не дуйся. Это не потому, что у тебя не выходит. У тебя, в том-то и беда, всё слишком красиво выходит.

Он поднял на неё глаза снова, всего на миг, и этого мига ему оказалось довольно, чтобы опять сбиться с собственной важности. Во взгляде у него мелькнуло то растерянное, смешливое недоумение, которое он сам, верно, с радостью бы спрятал, да не успел. Будто и впрямь не понимал, отчего с ней всё выходило так нескладно: другого любого переодень хоть в половик, хоть в армяк, и тот будет просто смешон, а с ней даже нелепость выходила какая-то совсем уж не к месту ладная.

Лука поспешно кашлянул, словно это могло помочь, нахмурился для порядка и глянул уже строже, чем чувствовал, стараясь вернуть разговор туда, где ему полагалось быть: к Юре, к походке, к делу, а не к этой досадной, ненужной путанице в голове.

Лука кашлянул и с важностью человека, который вот-вот прочтёт целую лекцию, выставил ладонь.

- Смотри. Во-первых, Юра не должен так беречь пространство вокруг себя. Это сразу подозрительно. Если парень идёт через двор, он не думает: "Как бы мне никому не помешать". Он думает что-нибудь вроде: "Жрать хочется", или "Сапог трёт", или "Чего этот пёс на меня уставился?". Понимаешь? Мысль должна быть глупее. Намного глупее. Это очень помогает.

Он сам хмыкнул, довольный своим выводом, и, уже раззадорившись, продолжил дальше:

- Во-вторых, руки. У тебя руки слишком... воспитанные. Они у тебя знают, что они у тебя красивые. Это, между прочим, огромная беда для Юры.

Лука сказал это таким тоном, будто рассуждал о настоящем несчастье, и сам же не выдержал, прыснул в кулак, потом торопливо сделал вид, что никакого смеха не было, и выпрямился.

- Мужики так не ходят, - с важностью объявил Лука. - Я понял, в чём беда.

Он шагнул в сторону, развернулся, поджал плечи, подобрал руки так аккуратно, словно боялся нечаянно задеть ими воздух, и пошёл вперёд той подчеркнуто ровной, старательной походкой, которой Марина только что пыталась изобразить Юру. Картина вышла до того нелепая, что сам Лука едва не сбился на первом же шаге: слишком уж честно он копировал и эту бережность, и эту тихую, почти девичью осторожность, и даже то, как человек будто заранее извиняется перед всем двором за сам факт своего существования. Он сделал ещё два шага, остановился, повернулся к ней боком и с самым серьёзным видом прибавил к этому зрелищу ещё и лицо, до смешного чинное, почти постное.

- Здравствуйте, я Юра, мне шестнадцать лет, и я, не извольте беспокоиться, постараюсь пройти так, чтобы никого не обидеть, никого не толкнуть и, если будет угодно, вовсе исчезнуть, - произнёс он важным, деревянным голосом, потом сам не выдержал, фыркнул и махнул рукой. - Ну разве так можно? Ты не парень сейчас, ты сейчас какой-то подарок благонравной тётушке на именины.

Он, впрочем, тут же смягчился, чтобы не передавить, и глянул на Марину уже не дразня, а приглашая в эту смешную нелепицу вместе с ним. В глазах у него плясало веселье, но злости не было вовсе; напротив, всё в нём так и просило, чтобы она либо рассмеялась, либо обозвала его дураком, либо нарочно прошлась мимо ещё раз, назло, ещё хуже прежнего.

- Нет, ты только не дуйся, - быстро добавил Лука, вскинув обе ладони, словно заранее отбиваясь от возможной кары. - Я не говорю, что это плохо. В том-то и несчастье, что это слишком хорошо. Слишком... аккуратно. Слишком красиво. Ты идёшь так, будто тебе с детства вбивали в голову: локти при себе, шаг ровнее, глаза не поднимать, места много не занимать. А Юра так не думает. Юра вообще, может, думает раз в неделю, и то случайно.

Он снова попытался показать, но на этот раз нарочно довёл Маринину манеру до карикатуры: прошёлся на носках почти бесшумно, подобрал под себя весь корпус, вытянул шею с такой осторожным достоинством, будто нёс на голове несуществующий поднос с рюмками. Затем остановился, скосил на неё глаз и с убийственной важностью произнёс:

- А если Юра ещё и вот так на людей смотреть будет, его в трактир не пустят.

Лука ждал. Почти нарочно. Оставил эту паузу между собой и Мариной широкой, удобной, живой, чтобы она могла влезть в неё как угодно: засмеяться, фыркнуть, передразнить его в ответ, уколоть, что уж больно он разошёлся, или спросить, с чего это он вдруг сделался таким большим знатоком мужской походки. И только потом, когда смех у него чуть улёгся, он поскрёб затылок, переступил с ноги на ногу и признал уже честнее:

- Погоди... нет. Так я тебе толком не объясню.

Он хотел было сразу пойти сам, показать как надо, но замялся на пол-движении. Вся прежняя важность с него слегка осыпалась. Лука повёл плечом, будто кафтан вдруг стал тесен, нахмурился, сам на себя рассердившись: ну что он, в самом деле, знал о том, как должен ходить мужчина, кроме всякой мальчишеской бравады да дворового дурачества? На ум, как назло, полезло не что-нибудь общее и удобное, а единственный настоящий образец, по которому у него в голове мерилось всё это упрямое, молчаливое, мужское. Костя. Конечно, Костя. Как он шёл, будто не пытался никому ничего доказать. Как в нём не было ни суеты, ни робости, ни этого вечного желания стать меньше, тише, незаметней. Он просто занимал своё место, и оттого место вокруг будто само под него подстраивалось.

Лука выпрямился уже иначе. Без прежней нарочитости, без петушиного размаха. Плечи расправились свободней, руки повисли вдоль тела спокойно, без той осторожности, с какой человек приучен держать себя под уздцы. Шаг у него стал не шире, а проще, тяжелее, ленивей, как будто он не спрашивал у двора позволения пройти, а знал заранее, что пройдёт. Он сделал несколько шагов, потом коротко обернулся через плечо и кивнул Марине, чтобы она смотрела внимательнее.

- Вот, - сказал Лука уже серьёзнее, но без занудства. - Видишь? Не в том дело, чтобы топать, как медведь, или локти во все стороны распускать. Это дураки так понимают. Мужчина не потому мужчина, что занимает много места нарочно. А потому, что не извиняется за то, что вообще его занимает.

Он ещё раз прошёлся, медленнее, разбирая движение на части и давая ей удобные места, за которые можно было цепляться и спорить.

- Плечи не подбирать, будто тебя сейчас отругают. Руки не прятать, словно они у тебя лишние. Шаг не делать украдкой. И голову не держать так, будто всякий встречный имеет право спросить, что ты здесь делаешь. Не имеет. Поняла? Юра никому не кланяется одним своим телом. Он идёт так, словно ему холодно, скучно, сапог трёт, жрать хочется, да мало ли. Но уж точно не так, словно он просит прощения у всего света за каждый свой шаг.

Он остановился перед ней, глянул пристально, почти с вызовом, но в голосе у него всё ещё жило прежнее смешливое тепло.

- Ты всё стараешься стать меньше, - сказал он уже тише, но внятно, чтобы слова легли. - Тише. Аккуратнее. Понежнее. А тебе сейчас это только мешает. Юра не должен быть удобным. И ты не должна. Хотя бы на эти десять минут.

Лука вскинул подбородок и отступил, освобождая ей место.

- Давай ещё раз. Только теперь не так, будто ты боишься задеть воздух. А так, будто это воздух пусть думает, как тебя обойти.