Выбрала же она место, одно из самых мрачных в его землях, сюда он наведывался крайне редко и на то была причина, которая пугала даже беспощадного водяного. В этих тесных водах не просто утонула женщина, она приходила к нему во сне, если это можно было назвать сном, а не кошмаром. Худой разложившийся труп, в грязных волосах запутались ветки и водоросли, они цеплялись за торчащие кости и закрывали места, где обгладывали оставшееся черви. Глаз не было, черные дыры, но рот улыбался жестокой страшной улыбкой, от которой он просыпался в ужасе и крике. Он – убийца, который никогда не переживал из-за смертей, чья кровь – холодные воды, но от этого сна его кровь – кипяток, которая оставляет на его собственном теле раны будто от ожогов. Он был не виноват в ее смерти, но ходила она к нему, зачем? Хрусталев видел ее и сейчас, то была не грязь, а будто ее рука потянула Ярославу вниз… чтобы затащить в ил и убить единственное, что стало ему так дорого в мире. Мужчина крепко придумал девушку к себе, такую живую и теплую, уязвимую. Он видел силуэт той мертвой в воде и эту улыбку. Она снова придет ночью… 

Они жили спокойно пару лет после проклятия, но чертовщина началась неожиданно, этого не должно было быть и в планах не дало. Во всяком случае Шаман тоже разводил руками, он и сам столкнулся с проблемами определенно рода. Что то пошло не так.

— смотри под ноги. — он вдохнул аромат ее волос и даже глаза закрыл от безумного желания сжать ее сильнее. Не отпускать из своих объятий. Но он сжал лишь свою челюсть. Если эта мразь придет за Ярославой и будет охотиться на нее? Нет, он не мог даже думать об этом, это просто невозможно, за кем угодно, но не за ней. Не мог он позволить этому случиться и не позволит. 

— Моя машина стоит дальше на повороте, я отвезу тебя куда скажешь. Хочешь есть, ты голодна? — невероятно, Дима и джентельмен, такого просто не бывает, из грани фантастики не иначе. 

Яра почувствовала, как его хватка стала плотнее, раньше, чем поняла, что сама уже перестала дышать нормально. В этом не было грубости в лоб, не было намерения причинить боль, но было другое, куда более тревожное: он держал её так, будто мир вокруг мог в любой момент разломиться, и единственное, что имеет смысл, это не дать ей упасть. Его грудь под её щекой была тёплой и твёрдой, и этот чужой, уверенный теплообмен ударил по ней почти стыдом: она слишком ясно ощутила, как ей стало легче стоять, легче жить, когда он оказался рядом. Яра замерла на секунду, позволив себе этот короткий, унизительный отдых в его руках, а потом в ней поднялось упрямство, привычное, спасительное, и она попыталась выпрямиться, выскользнуть хотя бы взглядом, если телом пока не получается.

— смотри под ноги.

Слова прозвучали почти буднично, но его интонация выдала больше, чем слова: в ней было не просто предупреждение, а напряжение, как натянутая струна. Яра подняла глаза и вдруг заметила, что он на миг прикрыл веки, будто боролся с собой, и от этого её внутри кольнуло странное, злое любопытство. Она не знала, почему ей так важно уловить, что именно он сейчас чувствует, но тело опять отреагировало быстрее головы: по коже прошёл тонкий холодок, не от сырости, а от того, что их близость стала слишком настоящей. Ей захотелось отшутиться, сбросить этот момент в привычную колкость, но язык будто замедлился, словно сама трясина слушала их и ждала, какую правду она проговорит первой.

Она перевела взгляд вниз, туда, где грязь подступала к кромке, и от одного вида этой чёрной, блестящей влажности у неё неприятно сжалось под рёбрами. На секунду ей показалось, что в воде действительно есть движение не от ветра, а от чьего-то присутствия, и мысль вышла такой ясной, будто не мысль, а память: у воды есть руки. Яра резко моргнула, прогоняя это, и с раздражением подумала, что она устала, что это глупости, что в Морокове любая тень умеет казаться живой, если на неё долго смотреть. Но раздражение не отменяло того, как её пальцы сами собой чуть сильнее сжались на его одежде, как будто трясина действительно могла потянуть, и ей нужен был якорь.

Его дыхание коснулось её волос, и она это почувствовала слишком остро. От этого простого, почти невинного действия у неё по спине прошла волна напряжения, и в голове вспыхнула дурная, непрошеная мысль: если он так дышит рядом, значит, он позволил себе близость. Значит, он либо не боится последствий, либо давно решил, что имеет право. Яра резко сглотнула и, собирая себя по кускам, упёрлась ладонью ему в грудь не как в сопротивление, а как в границу, которую нужно обозначить, пока она ещё помнит, где заканчивается он и начинается она.

— Я смотрю, — сказала она глухо, чуть резче, чем планировала, и голос её выдал то, что она пыталась спрятать: нерв, дрожь от испуга и от чужого тепла. — Просто земля здесь ведёт себя так, будто ей скучно жить спокойно.

Она отстранилась настолько, насколько позволяли ноги, и только теперь ощутила, как дрожит в икрах напряжение, как в горле остаётся вкус железа от короткого страха. Яра машинально поправила волосы, убирая мокрую прядь за ухо, будто это могло вернуть ей вид приличной, собранной девушки, а не той, кого только что вытянули с края. Внутри у неё шевельнулось неловкое “спасибо”, но она задавила его, как давят слабость, потому что слабость всегда потом используют.

— Моя машина стоит дальше на повороте, я отвезу тебя куда скажешь. Хочешь есть, ты голодна?

Яра сначала хотела усмехнуться: слишком заботливо, слишком правильно, и от этого подозрительно. Она уже открыла рот, чтобы отпустить привычную язвительность, но остановилась на полуслове, потому что в его голосе прозвучало что-то непривычное, почти осторожное, будто он действительно выбирал слова не для эффекта, а чтобы не спугнуть. Это выбило её сильнее любого хамства. Она подняла на него взгляд, задержавшись на этих глубоких синих глазах, и ей вдруг стало не по себе от странной мысли: он спрашивает, как будто ей можно отказать. Как будто он признаёт её выбор. А она, по правде, не была уверена, что умеет так жить.

— Твоя машина… дальше? — переспросила Яра, словно уточняла не расстояние, а намерение. Её брови приподнялись, и в выражении лица мелькнула та самая привычная насмешка, которой она прятала смущение. — Ты что, правда решил сегодня изображать приличного человека?

Она сказала это с лёгкой издёвкой, но внутри её распирало другое: усталость от дороги, мокрая сырость в ботинках, холод, который начинал подбираться к костям. И, если честно, ей хотелось уйти отсюда быстрее, чем успеет родиться ещё одна странная мысль про “руки воды”. Яра облизнула пересохшие губы и заставила себя вдохнуть ровнее, будто убеждая тело, что всё под контролем.

— Я не голодна, — начала она автоматически и тут же поняла, что врёт, потому что желудок предательски сжал ей нутро. Она раздражённо прикусила внутреннюю сторону щеки и добавила уже честнее, но так, чтобы это не звучало просьбой: — Хотя… кофе бы не помешал. Или что-нибудь горячее. Я промокла.

Она взглянула на озеро ещё раз, коротко, будто проверяя, не шевельнулось ли там что-то снова, и сразу отвернулась, потому что не хотела, чтобы он заметил это движение. Не хотела давать ему ещё один повод держать её крепче. И всё же, когда она снова посмотрела на него, в глазах у неё проступило то, что она сама бы назвала досадой: благодарность, которую трудно скрыть, когда тебя чуть не утянуло вниз.

— Ладно, — сказала Яра, делая вид, что решение далось легко, хотя внутри всё ещё дрожало. — Отвези.

Она стояла в круге и понимала, что сейчас снова начнется, оно уже лезет из нее. Девушка шепотком произнесла его имя, но тут же ее голова чуть наклоняется в сторону. Взгляд карих глаз стал еще темнее, будто даже белка не было, а улыбка такой же жуткой как и раньше, она соблазнительно облизнула алые губы кончиком языка, смотря на мужчину. 

— Хочешь ее? Хочешь!? — с вызовом снова к нему, говорит оно в ней. Девушка хотела выйти из круга, она почти что делает шаг, но сама внутри останавливает себя. Есть одна особенность даже у таких мелких демонов, они чувствуют желания своего носителя и желания собеседников к ним. Икотка яро ощущала, что она в опасности, но если вызвать шамана на сделку, если договориться в обмен на девчонку, может будет вариант спастись. — Возьми, Шаман, что хочешь. — девушка убирает черные волосы с лица и шеи, разрывает на себе майку обнажая полную грудь в нижнем белье. Показывая живые изгибы стройного тела. Она была красивой, женственной, если бы это была Регина. — Возьми ее пока я тут есть. Отомстим девчонке, да да. Думаешь, она с тобой будет? Полюбит тебя? Полюбит и погубит тебя такая любовь, шаман. Погубит погубит, хи-хи — завязанными руками девушка проводит по шее и по выямке на груби, до пупка. Соблазнительные жесты, лишь бы отвлечь его. Но это было бесполезно и существо понимало это, оно злилось снова, гримаса вновь появилась на красивом лице. Пустая болтовня не помогала и оно понимало, а ей было больно, но он сказал не лезть в разговор и наконец Регина решила его послушать, не вмешиваться. Ломало тело, выворачивало руки. 

— Змея эта, змеюка. Поплатиться, мать и братьев сожгла. Сожгла, сожгла! — чуть ли не топает она ногой от каприза. — думаешь, полюбит тебя, твоей будет? Хи-хи. Девчонка мерзкая, избалованная гадина, сожгла нас в болоте из развлечения. Убить убить ее. — шипел демон. 

Шилова падает на колени снова, она хотела задать рукой рот, но не могла сопротивляться. 

— Ведьма ведьма заревновала сильно сильно. — смеется икотка. — твоя марионетка посадила меня в нее. Пощади, шаман, давай договоримся?! — жалкое зрелище, как сильная ранее Регина, властная княжна могла быть такой ущербной сейчас. — твоя смея приближенная нашла фотографию этой, испугалась, уведут. Вытащила из болота и в змею сунула. Больно мне больно, сильная кобра, мерзкая. И чувства эти мерзкие. — ее дернули конвульсии. 

Ее тошнит в миску, слизень выходит из нее, девушка ужаснулась от увиденного. Срочно хотелось почистить себе зубы, залить заодно и живот всем чем можно, чтобы даже намека на это не осталось. Змея будто это почувствовала. 

Буркут ощутил, как в круге снова поднимается чужая дрянь, ещё до того, как Регина шепнула его имя. Этот шёпот ударил не просьбой, а ключом: кто-то внутри неё пытался открыть дверь, которую он уже запер. Он не бросился к ней, не кинулся спасать и не стал читать нотации. Он остался ровно там, где стоял, и позволил себе одну-единственную роскошь: медленную улыбку. Не добрую, не обнадёживающую — ту, от которой у людей холодеет под рёбрами, потому что они понимают: сейчас их будут ломать красиво.

Когда её голова наклонилась в сторону, когда белки будто исчезли, оставив одну тёмную глубину, а губы растянулись в той самой жуткой улыбке, он посмотрел на неё так внимательно, словно любовался не ею, а тем, как плохо существо играет чужим лицом. Облизывание губ не вызвало в нём ни дрожи, ни суеты, только тихое, почти ленивое презрение. Он шагнул ближе к границе круга и остановился на расстоянии, на котором можно было говорить мягко и всё равно звучать как угроза.

— Ты так стараешься, — произнёс он почти ласково, и в этой ласке был яд. — Почти поверил бы, если бы не знал, что настоящая Регина облизывает губы иначе.

Его взгляд на секунду скользнул к её пальцам, к тому, как она едва удерживала себя от шага из круга, и эта маленькая победа — её послушание — отозвалась в нём тем самым тёмным удовлетворением, которым он никогда не делился вслух. Он не сказал ей “молодец”. Он лишь чуть приподнял бровь, молчаливо отмечая: слушайся дальше, и останешься живой.

— Хочешь её? — выкрикнуло существо, и Буркут не ответил сразу. Он выдержал паузу ровно настолько, чтобы икотка успела поверить, что зацепила его. Потом наклонил голову и улыбнулся шире, показывая не зубы, а уверенность.

— Хочу, — сказал он спокойно. — Но не так, как ты надеешься.

Его голос звучал почти лениво, и именно это было страшно. Он протянул руку к миске, к узлам, к ножу, и сделал это с таким бытовым спокойствием, будто собирался не демона гнать, а чай заваривать. Когда “она” рванула майку, обнажая грудь, Буркут посмотрел на это не с интересом, а как на оскорбление вкуса.

Внутри он ощутил, как сила Регины напряглась, как она держит себя, и это сделало его голос ещё мягче. Он любил, когда она слушалась. Он любил, когда она сопротивлялась. С ней любое действие становилось удовольствием.

— Возьми ее пока я тут есть. Отомстим девчонке, да да. Думаешь, она с тобой будет? Полюбит тебя? Полюбит и погубит тебя такая любовь, шаман. Погубит погубит, хи-хи

Слова демона про “отомстим девчонке”, про любовь, которая погубит, про “хи-хи” Буркут выслушал с видом человека, которого пытаются напугать страшилкой для детей. Он даже чуть наклонился ближе, будто прислушиваясь, и проговорил едва слышно, почти интимно:

— Ты правда думаешь, что я боюсь любви? Милое. Я боюсь только скуки.

— Змея эта, змеюка. Поплатиться, мать и братьев сожгла. Сожгла, сожгла! думаешь, полюбит тебя, твоей будет? Хи-хи. Девчонка мерзкая, избалованная гадина, сожгла нас в болоте из развлечения. Убить убить ее. — шипел демон. 

Когда икотка сорвалась на злость и зашипела, Буркут наконец оживился. В его взгляде мелькнул азарт, тот самый, опасный: хищник учуял след.

— Вот, — сказал он довольным тоном, будто похвалил собаку за найденную кость. — Вот это уже похоже на разговор. Ещё раз, медленно. Я люблю, когда мне рассказывают истории.

Регина рухнула на колени, и Буркут, не переступая границы круга, присел напротив, так, чтобы быть рядом и всё равно оставаться хозяином. Его ладонь легла на край миски, другой рукой он коротко поднял её подбородок, заставляя “её” лицо смотреть на него. Жест был не нежный — властный, почти унизительный, и в этом было то самое удушье, которое она знала в нём: он мог быть заботой только через контроль.

— Дыши, — сказал он Регине, почти беззвучно, одним движением губ, как приказ. Потом — уже икотке. — Говори.

— Ведьма ведьма заревновала сильно сильно. твоя марионетка посадила меня в нее. Пощади, шаман, давай договоримся?! твоя смея приближенная нашла фотографию этой, испугалась, уведут. Вытащила из болота и в змею сунула. Больно мне больно, сильная кобра, мерзкая. И чувства эти мерзкие.

Когда демон захихикал, в Буркуте что-то щёлкнуло так тихо, что никто бы не услышал, кроме него самого. Его улыбка стала красивее. И гораздо опаснее.

— Моя ведьма, — повторил он с лёгким удивлением, будто смаковал формулировку. — Как ты ловко, слизень. Сразу в самое сердце моей репутации.

Он не повысил голос. Ему не надо было. Он просто наклонился ближе и сказал мягко, как обещают подарок:

— Я тебя сейчас не просто вытащу. Я тебя допрошу.

Конвульсии дёрнули Регину, её вырвало в миску, и Буркут действовал мгновенно, резко, без лишних слов: удержал миску точно под её губами, одной рукой зафиксировал её плечо, другой уже тянул блюдце с узлами. Слизень показался наружу, и Буркут, увидев его, коротко усмехнулся, будто встретил жалкого знакомого.

— И ради этого ты устроил весь этот балаган? — сказал он почти весело. — Ты разочаровываешь меня. Я ожидал хотя бы… больше эстетики.

Он накрыл миску блюдцем, прижал ладонью, затянул узлы так быстро и жёстко, что воздух в комнате будто сжался. И только когда всё стихло, он повернулся к Регине, уже настоящей, с ужасом на лице и желанием стереть себя изнутри до костей. Буркут не дал ей уплыть в панику. Он накинул плед на плечи резко, почти грубо, и этим же движением вернул ей границу тела: “ты здесь”.

— Тише, — произнёс он, и это было не утешение, а приказ.

Он поднёс ей воду не в руку, а к губам, заставляя сделать несколько маленьких глотков, и в этом была его извращённая забота: не спрашивать, не давать выбора, держать, пока она не станет снова собой. Потом выпрямился, взял миску, как трофей, и его голос снова стал оживлённым, хищным, почти весёлым. Вот он, обаятельный мерзавец: в момент, когда нормальные люди уходят в серьёзность, он расцветает, потому что начинается игра.

— Теперь самое приятное, — сказал он. — Мы будем смотреть, как она нервничает.

Он поставил миску на стол, достал из ящика телефон и, не отводя взгляда от Регины, как будто нарочно, набрал сообщение. Пальцы его двигались уверенно, быстро, а улыбка была такой, словно он отправлял не приманку, а приглашение на бал.

— Я кое-что нашёл, — проговорил он вслух, словно читая то, что набрал, и в голосе было ленивое удовольствие. — “То, что вы потеряли”. Удивительно, правда? Потерять слизня в княжне.

Он поднял взгляд на Регину, и в нём мелькнуло то самое почти обожествление, тёмное, собственническое: она выдержала, она живая, она его сила, его слабость, его азарт.

— Слушай меня внимательно, — сказал он уже тише, и в этой тишине было удушье. — Ты сейчас выпьешь воды, умоешься и останешься здесь.

Он наклонился ближе, коснулся пальцем её подбородка коротко, как меткой, и улыбнулся.

— А потом ты посидишь очень спокойно и очень красиво, — продолжил он, — и посмотришь, как моя “приближённая” будет входить в эту квартиру, думая, что пришла спасать тебя от меня. Я люблю такие сцены. Они всегда заканчиваются правдой.

Буркут выпрямился, убрал телефон, но не отвернулся, удерживая её взгляд.

— И да, Регина, — добавил он мягко, как будто это шутка, — если она попробует снова сделать из тебя контейнер… я позволю тебе сделать с ней всё, что ты захочешь. Мне будет даже интересно.

1. школа местная?
2. у нас прямо славяне-славяне или можно приплести условно там финно-угров каких-нибудь?

Я думаю, что город в целом не выездной, ну то из него сложно выбраться, а если получается, то типа проклятья какого-то есть.

да все имена такие, не иностранные

Безил почувствовал, как во взгляде Вивиан было слишком много резкости, слишком много цепкости, слишком много недоверия, и всё это "слишком" отдавало лёгким холодом, будто в тёплое помещение вдруг приоткрыли окно в ночь. Он уловил, как её глаза скользили по нему, обмеряя каждую деталь, будто она искала трещину, изъяны, что-то уродливое, что должно было скрываться за внешним. Он выдержал это испытание молча, без попыток спрятаться или ответить взглядом. Ему даже было странно знакомо — эта жажда поймать подвох, схватить момент, когда маска сорвётся. Но, разумеется, он не носил маски, и потому её «ха» всё не наступало.

Безил следил за каждым шагом Вивиан, и гул каблучков отдавался в его висках как отдалённый барабанный бой. Она играла пальцами с локоном, а он едва заметно склонил голову, словно хотел рассмотреть её движение так, как рассматривают фехтовальщик жест противника: там всегда скрывается удар, пусть даже ещё не нанесённый. Когда улыбка наконец исчезла, и её лицо очистилось до сосредоточенного внимания, он вздрогнул внутренне, но не позволил себе выдать этого — в молчании было удобнее прятать то, что в нём шевелилось.

— Надо же, и правда не собираешься? Хоть мы и одни... и каждый может сделать что угодно, выставив это как случайность.и каждый может сделать что угодно, выставив это как случайность. — её слова, лёгкие, произнесённые с оттенком опасной задумчивости, прошли по его коже словно тонкая струя ледяной воды. Он откинулся слегка назад, ладонью нащупав холодный камень перил, и глядел не на неё, а в ту же даль, куда она устремила свой взгляд. — Всё можно выставить как случайность... — повторил он шёпотом, скорее для себя, чем для неё, и усмехнулся с лёгкой горечью, будто это была истина, с которой он слишком давно знаком.

Он не сводил глаз с её профиля, когда она говорила о шутках и розыгрышах, и едва заметно качнул головой, словно отмахиваясь от этого обвинения.

Безил уловил не просто слова матери, а тяжёлый след памяти, отравленной чужим позором. Он не поспешил оправдываться. Вместо этого позволил паузе разрастись и заползти в пространство между ними, прежде чем заговорил низко и ровно, будто каждое слово нужно было вытянуть из глубины груди.

— Да, любят смеяться. Да, играют чужой болью. Да, в их шумах и салютах есть жестокость. Но я никогда не ставил тебя в эту череду. — он перевёл взгляд прямо в её глаза, и в этом взгляде не было ни вызова, ни защиты, только упрямая честность. — Я не держу за спиной петарды. У меня есть только слова. И они не для того, чтобы подставить. Они — чтобы ты знала, что рядом с тобой есть хоть один человек, который не ждёт твоего падения ради смеха.

Он сделал шаг к ней, не касаясь, но сокращая дистанцию, и его голос стал мягче, тише, но от того плотнее, как будто воздух вокруг уплотнился.

— Ты ищешь подвох, потому что так тебя научили. И всё же... если однажды ты поймаешь его во мне, пусть это будет не потому что я хотел выставить тебя посмешищем, а потому что я слишком по-глупому верю, что даже твой взгляд может смягчиться, когда ты перестанешь ждать удара.

Он не дотянулся, не протянул руки, только позволил словам и взгляду лечь между ними, словно камни на мост, который она ещё не решалась перейти.

Поведение парня стало гораздо более спокойным и Вивиан стала сама постепенно расслабляться в его присутствии. Ведь теперь не было шумных разговоров вокруг, ничьё внимание не мешало, яркие вспышки не отвлекали взгляд, и они находились сейчас наедине друг с другом. А Амбридж младшая всегда предпочитала разговоры с людьми наедине разговорам прилюдным. Ведь люди при других всегда так или иначе примеряют маски, как множество образов, подбирая подходящий под ту или иную ситуацию. Другое дело когда вокруг никого. Не пред кем выделяться, нет нужды привлекать внимание и играть роль. Именно по этой причине она утащила Безила подальше от толпы в такое отдалённое ото всех место. Астрономическая башня в это время суток была прекрасна. Тёмная прохладная атмосфера, ни одного посетителя, тишина и красивый вид. Не только на величественный древний замок, но и на бескрайнее полотно звёздного неба. Которое внушало чувство умиротворения и восторга.

- Что ж, вижу сейчас твой настрой несколько переменился... - она немного напряглась когда тот сделал к ней шаг, но мысленно поблагодарила, что Безил не стал двигаться дальше и уж тем более прикасаться к ней. - интересное преображение происходит у людей. Стоит им выйти из тени на свет, или же зайти обратно. - проговорив это и задумчиво глядя на парня, блондинка улыбнулась. Не фальшиво, не едко, не надменно. А легко и по простому.

- Знаешь, все эти салюты, фейерверки, это весьма изобретательно. Но ничто из созданного людьми не сравнится с этим. - сказав это, Вивиан указала рукой в небо, глубокого синего оттенка с множеством сияющих точек на нём.

- Они такие тихие, спокойные. Но завораживают и вселяют покой даже в самую мятежную душу. - она подошла к парню и встала рядом, глядя на небо.

Эйрик стоял, не сводя глаз с пленника, чувствуя, как в его жилах перекатывается тяжёлая, неторопливая ярость, сродни гулу подземного камня. Он позволил Валери говорить, наблюдая, как каждое её слово било точнее удара меча, разрезало плоть врага без стали и крови. Он видел, как пленник дёрнулся, как побледнел под её речью, словно холод, исходящий от неё, пробрал его до костей. И чем дольше она молчала после сказанного, тем сильнее тот терял остатки своего достоинства. Его взгляд бегал, дыхание сбивалось, и лишь скованные руки мешали ему отшатнуться назад, словно зверю, загнанному в угол.

Эйрик сделал шаг вперёд, и пол под его тяжёлой поступью скрипнул, словно подчинившись весу его решимости. Взгляд его был неподвижен, прямой и тяжёлый, словно он одним лишь присутствием выжигал в душе пленного любые попытки лжи.

— Ты слышал её, — произнёс он глухо, и голос его, низкий и безмятежный, разнёсся по залу, напоминая раскат далёкого грома. — О помощи не просят с оружием за спиной. О помощи не приходят говорить с мечами, что блестят в ночи у наших стен. О помощи не умаляют, прячась за молчанием и хитростью.

Пленник поднял глаза, но тут же снова отвёл их вниз, не выдержав взгляда Эйрика. Он едва заметно сглотнул, горло его дёрнулось, и казалось, ещё одно слово — и он рухнет на колени. Но упрямство, боль и страх держали его на тонкой грани, где достоинство ещё боролось с отчаянием.

— Ты хотел испытать нас? Проверить, какова крепость наших границ, наших сердец? — Эйрик наклонился чуть вперёд, и его рука легла на рукоять меча, не вынимая его, но заставив пленника побледнеть ещё сильнее. — Ты испробовал нашу выдержку. Теперь твоя очередь отвечать.

Он медленно выпрямился, давая пленному время захлебнуться в молчании, а затем бросил короткий взгляд в сторону Валери. Она была тенью в полумраке, холодной и властной, а он — камнем рядом с ней, несокрушимым и неподвижным. И вместе они представляли собой приговор, от которого не было ни бегства, ни прощения.

Пленник сидел перед ними, словно птица, зажатая в капкане: плечи его дрожали едва заметно, губы побелели, взгляд метался по залу, но неизменно возвращался к королю, как зверь к костру, что одновременно и греет, и обжигает. На лбу у него выступил пот, не свойственный холодному воздуху каменного помещения, и каждая секунда тишины становилась для него пыткой куда страшнее кнута.

— Я… — голос его сорвался, захрипел, и он прокашлялся, словно в горле застрял камень. — Я не искал ссоры… не стремился оскорбить ваши земли… — слова падали тяжело, обрывисто, он словно вырывал их из себя по одному, пытаясь угодить, но всё же не потерять лицо. — Нас гнали сюда обстоятельства, и не было иного пути…

Он дернул плечами, будто хотел выпрямиться, но верёвки лишь сильнее впились в кожу, и это движение превратилось в судорожное дёрганье. Глаза его блеснули — не только страхом, но и отчаянием, и за этим отчаянием проглядывала злоба, которую он тщетно пытался скрыть.

— Послать гонца? — он заговорил чуть громче, торопливо, будто боясь, что его не дослушают. — Да кто бы его пропустил сквозь ваши патрули? Кто бы позволил ему пройти по этим тропам? Мы слышали о вашей суровости… о том, что всякий чужак для вас враг… — он замолк, осознав, что сказал лишнее, и взгляд его метнулся к королеве, стоящей в полутьме.

Его дыхание сбилось, и на миг воцарилась тишина, в которой было слышно лишь, как где-то в углу шуршит огонь в факеле. Он будто сам испугался собственных слов, и теперь его губы дрожали, но он всё же прошептал, стараясь вложить в это остатки мужества:

— Мы пришли не для войны… но и не для того, чтобы стоять на коленях…

И в этот миг было ясно — он балансировал на краю: одно неверное движение, и страх заставит его пасть ниц, но гордость пока ещё удерживала его в седле, как последняя искра, готовая угаснуть.

Стоя в тени и предоставив слово своему королю, Валери знала - что всё поведение пленника говорит гораздо красноречивее его слов, а попытки оправдать себя лишь ещё глубже закапывали его в собственную могилу. Миротворцу не нужно войско чтобы продемонстрировать свои добрые намерения, говорящий правду не станет дрожать и бояться, даже будучи пленным, а тот за чьей спиной нет вины, не станет искать оправданий.

Пленный гонец боялся, он дрожал и слова его путались в бессвязном бреду. Он реагировал правильно, но даже не представлял себе насколько мал его страх. Ведь на самом деле всё было не так страшно как он себе мог представить.

Всё было гораздо страшнее...

Ни он, ни пришедшее к их границам войско, ни кто либо из присутствующих не подозревал что у их королевства есть тайный козырь. Которым являлась Валери - нынешняя королева. Точнее был один, кто знаал о её истинной сути, и этим человеком был Эйрик, её король .Правда знал пока только на словах и в теории.

Терпение Валери могло быть безграничным, но не тогда когда вторгались на её территорию, и уж тем более не тогда когда ей лгали столь нагло в лицо.

- Если это так, отведи нас к своему предводителю. И переговоры мы будем вести уже с ним от лица нашего королевства. - произнесла королева таким тоном голоса, в котором таилась не скрытая угроза, а прямое условие. И если бы он его не выполнил, это означало одно, их мирные переговоры пойдут совсем в иную сторону. В голове девушки уже созрел кое-какой план. В двух вариациях, если пленный согласится, и на тот случай если опять запоёт свою песенку.