Он бы с большим удовольствием убрался отсюда побыстрее, скоро стемнеет и одному создателю известно, что может происходить здесь в сумерках. И как бы прозаично это не звучало, но пачкать ботинки о болотную грязь ему больше не хотелось. В отличии от Ярославы он бессмертный, и помнит себя в прошлом, да и его тут знают все же как водяного, но даже для него от этой воды есть угроза. 

— Погнали, а то я уже начинаю кормить комаров. — он стукнул себя легонько по руке, где только приземлилось надоедливое насекомое. 

Уже в машине, Хрусталев выдыхает, когда кладет руки на кожаный руль своей Ауди. Он не мог отпустить мысль, что теперь в какой то степени должен нести ответственность не только за свою безопасность, но и теперь он крайне заинтересован с безопасности Ярославы. Не было печали! 

У него в машине пахло горной мятой, такой резкий запах и при этом как же он обволакивал, будто защищая оболочка, которая защищала от всех невзгод мира и к тому же успокаивала. А еще яркий запах табака, Дима не обходился без сигарет, он не мог жить без них. Авангард, водяной не может не курить как паровоз. Даже сейчас он достает из кармана пачку и запаривает, редкий дым проникает в машину, прежде чем выйти через окно в лес. Дым успокаивал Хрусталева, его не очень интересовал ментоловый вкус, который оставался на губах, скорее затягивал его сам процесс и ощущение давления в легких. Да и никакими смертельными болезнями он не заболеет, он в целом никакими болезнями не болеет. Даже икотку в него невозможно подселить. Да и кто на это осмелиться? Разве только самоубийца. 

— И все же завязывала бы ты гулять в лесу одна. — он максимально пытался сделать свой голос более заботливым, но твердят холодные нотки все же перебороли. — Ты бы еще ночью пошла, чтоб больше эффекта было. 

Дима иногда поглядывал на нее, попа но разглядывая девушку на переднем сиденье, каждый раз опуская взгляд на стройные ноги. Красивая бесспорно. Он был очарован, но никак не мог понять, простая ли это похоть, которая улетучится после секса, или действительно неподдельный интерес к самой ведьмочке? Это пока оставалось для него загадкой. И это было интересно, для персонажа, который скучал и искал эмоции. Как бы самому себе не придумать эти эмоции. Он. Одно дать и представь о из себя сурового мужчины, но был крайне импульсивным в некоторую моментах. 

— Или Шаман о доедает подобного рода вылазки и поощряет? Все вы ведьмы одинаковые. — они пронзали достаточно от того места, но его Мертвом сердце все еще было очень неспокойным, что то еще случится. 

Буркут ощутил, как в круге снова поднимается чужая дрянь, ещё до того, как Регина шепнула его имя. Этот шёпот ударил не просьбой, а ключом: кто-то внутри неё пытался открыть дверь, которую он уже запер. Он не бросился к ней, не кинулся спасать и не стал читать нотации. Он остался ровно там, где стоял, и позволил себе одну-единственную роскошь: медленную улыбку. Не добрую, не обнадёживающую — ту, от которой у людей холодеет под рёбрами, потому что они понимают: сейчас их будут ломать красиво.

Когда её голова наклонилась в сторону, когда белки будто исчезли, оставив одну тёмную глубину, а губы растянулись в той самой жуткой улыбке, он посмотрел на неё так внимательно, словно любовался не ею, а тем, как плохо существо играет чужим лицом. Облизывание губ не вызвало в нём ни дрожи, ни суеты, только тихое, почти ленивое презрение. Он шагнул ближе к границе круга и остановился на расстоянии, на котором можно было говорить мягко и всё равно звучать как угроза.

— Ты так стараешься, — произнёс он почти ласково, и в этой ласке был яд. — Почти поверил бы, если бы не знал, что настоящая Регина облизывает губы иначе.

Его взгляд на секунду скользнул к её пальцам, к тому, как она едва удерживала себя от шага из круга, и эта маленькая победа — её послушание — отозвалась в нём тем самым тёмным удовлетворением, которым он никогда не делился вслух. Он не сказал ей “молодец”. Он лишь чуть приподнял бровь, молчаливо отмечая: слушайся дальше, и останешься живой.

— Хочешь её? — выкрикнуло существо, и Буркут не ответил сразу. Он выдержал паузу ровно настолько, чтобы икотка успела поверить, что зацепила его. Потом наклонил голову и улыбнулся шире, показывая не зубы, а уверенность.

— Хочу, — сказал он спокойно. — Но не так, как ты надеешься.

Его голос звучал почти лениво, и именно это было страшно. Он протянул руку к миске, к узлам, к ножу, и сделал это с таким бытовым спокойствием, будто собирался не демона гнать, а чай заваривать. Когда “она” рванула майку, обнажая грудь, Буркут посмотрел на это не с интересом, а как на оскорбление вкуса.

Внутри он ощутил, как сила Регины напряглась, как она держит себя, и это сделало его голос ещё мягче. Он любил, когда она слушалась. Он любил, когда она сопротивлялась. С ней любое действие становилось удовольствием.

— Возьми ее пока я тут есть. Отомстим девчонке, да да. Думаешь, она с тобой будет? Полюбит тебя? Полюбит и погубит тебя такая любовь, шаман. Погубит погубит, хи-хи

Слова демона про “отомстим девчонке”, про любовь, которая погубит, про “хи-хи” Буркут выслушал с видом человека, которого пытаются напугать страшилкой для детей. Он даже чуть наклонился ближе, будто прислушиваясь, и проговорил едва слышно, почти интимно:

— Ты правда думаешь, что я боюсь любви? Милое. Я боюсь только скуки.

— Змея эта, змеюка. Поплатиться, мать и братьев сожгла. Сожгла, сожгла! думаешь, полюбит тебя, твоей будет? Хи-хи. Девчонка мерзкая, избалованная гадина, сожгла нас в болоте из развлечения. Убить убить ее. — шипел демон. 

Когда икотка сорвалась на злость и зашипела, Буркут наконец оживился. В его взгляде мелькнул азарт, тот самый, опасный: хищник учуял след.

— Вот, — сказал он довольным тоном, будто похвалил собаку за найденную кость. — Вот это уже похоже на разговор. Ещё раз, медленно. Я люблю, когда мне рассказывают истории.

Регина рухнула на колени, и Буркут, не переступая границы круга, присел напротив, так, чтобы быть рядом и всё равно оставаться хозяином. Его ладонь легла на край миски, другой рукой он коротко поднял её подбородок, заставляя “её” лицо смотреть на него. Жест был не нежный — властный, почти унизительный, и в этом было то самое удушье, которое она знала в нём: он мог быть заботой только через контроль.

— Дыши, — сказал он Регине, почти беззвучно, одним движением губ, как приказ. Потом — уже икотке. — Говори.

— Ведьма ведьма заревновала сильно сильно. твоя марионетка посадила меня в нее. Пощади, шаман, давай договоримся?! твоя смея приближенная нашла фотографию этой, испугалась, уведут. Вытащила из болота и в змею сунула. Больно мне больно, сильная кобра, мерзкая. И чувства эти мерзкие.

Когда демон захихикал, в Буркуте что-то щёлкнуло так тихо, что никто бы не услышал, кроме него самого. Его улыбка стала красивее. И гораздо опаснее.

— Моя ведьма, — повторил он с лёгким удивлением, будто смаковал формулировку. — Как ты ловко, слизень. Сразу в самое сердце моей репутации.

Он не повысил голос. Ему не надо было. Он просто наклонился ближе и сказал мягко, как обещают подарок:

— Я тебя сейчас не просто вытащу. Я тебя допрошу.

Конвульсии дёрнули Регину, её вырвало в миску, и Буркут действовал мгновенно, резко, без лишних слов: удержал миску точно под её губами, одной рукой зафиксировал её плечо, другой уже тянул блюдце с узлами. Слизень показался наружу, и Буркут, увидев его, коротко усмехнулся, будто встретил жалкого знакомого.

— И ради этого ты устроил весь этот балаган? — сказал он почти весело. — Ты разочаровываешь меня. Я ожидал хотя бы… больше эстетики.

Он накрыл миску блюдцем, прижал ладонью, затянул узлы так быстро и жёстко, что воздух в комнате будто сжался. И только когда всё стихло, он повернулся к Регине, уже настоящей, с ужасом на лице и желанием стереть себя изнутри до костей. Буркут не дал ей уплыть в панику. Он накинул плед на плечи резко, почти грубо, и этим же движением вернул ей границу тела: “ты здесь”.

— Тише, — произнёс он, и это было не утешение, а приказ.

Он поднёс ей воду не в руку, а к губам, заставляя сделать несколько маленьких глотков, и в этом была его извращённая забота: не спрашивать, не давать выбора, держать, пока она не станет снова собой. Потом выпрямился, взял миску, как трофей, и его голос снова стал оживлённым, хищным, почти весёлым. Вот он, обаятельный мерзавец: в момент, когда нормальные люди уходят в серьёзность, он расцветает, потому что начинается игра.

— Теперь самое приятное, — сказал он. — Мы будем смотреть, как она нервничает.

Он поставил миску на стол, достал из ящика телефон и, не отводя взгляда от Регины, как будто нарочно, набрал сообщение. Пальцы его двигались уверенно, быстро, а улыбка была такой, словно он отправлял не приманку, а приглашение на бал.

— Я кое-что нашёл, — проговорил он вслух, словно читая то, что набрал, и в голосе было ленивое удовольствие. — “То, что вы потеряли”. Удивительно, правда? Потерять слизня в княжне.

Он поднял взгляд на Регину, и в нём мелькнуло то самое почти обожествление, тёмное, собственническое: она выдержала, она живая, она его сила, его слабость, его азарт.

— Слушай меня внимательно, — сказал он уже тише, и в этой тишине было удушье. — Ты сейчас выпьешь воды, умоешься и останешься здесь.

Он наклонился ближе, коснулся пальцем её подбородка коротко, как меткой, и улыбнулся.

— А потом ты посидишь очень спокойно и очень красиво, — продолжил он, — и посмотришь, как моя “приближённая” будет входить в эту квартиру, думая, что пришла спасать тебя от меня. Я люблю такие сцены. Они всегда заканчиваются правдой.

Буркут выпрямился, убрал телефон, но не отвернулся, удерживая её взгляд.

— И да, Регина, — добавил он мягко, как будто это шутка, — если она попробует снова сделать из тебя контейнер… я позволю тебе сделать с ней всё, что ты захочешь. Мне будет даже интересно.

Девушка вытирает кончиком рукава рот, взгляд напуганный и дикий одновременно, будто загнали в угол и вроде бы опасности никакой больше нет, рядом с Буркутом даже сквозняк в ее сторону дул не так прохладно и агрессивно.. И все же, бдительность и осторожность Регина уже потеряла, и вот что получилось. Она даже смотреть в миску не могла на этого мерзкого слизня, а т мысли, что он ранее сидел у нее внутри, снова появился рвотный рефлекс.

— Для тебя это все спектакль? Твое извращенное эго не знает границ. — она встает с колен на трясущихся ногах, сейчас бы полежать и даже поспать крепким сном. Девушка покачиваясь подходит к нему, заглядывая прямо в этот один глаз. — Но все же, спасибо, прими мою благодарность, Шаман. Я в долгу перед тобой, чего ты хочешь? — она мало, что помнила из ритуала изгнания из себя икотки, была надежда, что в какой-нибудь неожиданный момент не всплывет никаких воспоминаний об этом гадстве. Но она была максимально от всей своей глубокой души благодарна Буркуту за такую помощь. Он устал, это было видно по нему. Девушка стояла к нему слишком близко, полностью нарушив личное пространство. Хотя после всего у них эти границы смылись, даже было смешно думать о границах друг друга.

Регина даже для себя делает неожиданный выпад. Девушка крепко обнимает его, прижимаясь к нему сильнее, уткнувшись в мощную грудь. И мир замел в этот миг.

Безил слушал её, не перебивая, позволяя каждому слову пройти сквозь него без щита и без усмешки. Она говорила резко, зло, с такой яростью, будто выдирала каждую фразу изнутри, как занозу, вросшую в кожу слишком глубоко. Он видел, как улыбка на её лице держалась из последних сил, липкая, тяжёлая, неестественная — не потому, что она хотела казаться насмешливой, а потому что иначе не умела. Она держала дистанцию, строила стены, выкладывала их из иронии, острот, из хруста каблуков и привкуса огневиски, как из кирпичей.

Когда она сказала "Не нужно подавать мне идей, я ведь могу и воодушевиться", он не вздрогнул, не ответил мгновенно, хотя в ней в этот момент сквозило то же, что было в зельях без противоядия — медленное, тягучее разрушение. Он стоял, как стояли бы немногие — не заглядывая под маску, но и не сворачивая взгляд, не отворачиваясь. Приняв её спектакль, не осмеяв.

— А теперь отвечай, в чём твой план? — этот шаг, резкий, точный, как у хищника, и звук каблука, расколовший тишину, будто бы хотел напомнить ему: это не игра. Что бы он ни думал, что бы он ни чувствовал, для неё всё было проверкой. Испытанием. Допросом. Она не верила в доброту. Не верила в жесты без подоплёки. И каждое её слово, особенно "Никогда не поверю в то, что добродушный хаффл станет любезничать с дочерью Долорес", — было ударом. Не сильным, нет. Но целенаправленным, точным, с отработанной жестокостью того, кто давно научился: бьёшь первой — остаёшься целой.

А дальше — рука, которая замерла у его лица. Не коснулась, не дрогнула. И всё же он чувствовал её — будто её дыхание перешло в пальцы, передавало жар, смятение, неуверенность, страх. Эта рука не спрашивала позволения. Но и не угрожала. Она искала — вслепую, отчаянно, как ищут в темноте опору, ещё не зная, крепкая ли стена или зыбкий мираж.

— И почему такое милое лицо досталось тому, кому так близки все эти Дамблдорские штучки? Магглы, волшебство, что доступно всякому... — она произнесла это с тем отвращением, с каким плевали на пол при слове «грязнокровка» в тёмные времена. Но в этом отвращении не было настоящей веры. Там было только то, что она слышала с детства, вдалбливаемое голосом матери, ставшим внутренним эхом. Безил уловил это. Не осудил. Не отшатнулся. Потому что в её словах звучало не мнение, а боль. Та самая, от которой иногда хочется, чтобы тебе просто не досталось этого лица. Чтобы не надо было всё время быть тем, кого видят первым, чтобы судить.

Безил медленно выдохнул, позволяя тишине немного полежать между ними, как остывающему золоту в тигле — не мешая, не тревожа, просто давая ей быть. Он смотрел на неё без вызова, без тени страха или отступления, и даже без попытки защититься шуткой, как делал всегда, когда разговор заходил на острые углы. Сейчас он не носил своей маски — не потому, что не мог, а потому что она этого не заслуживала. Ни фальши, ни игривой лёгкости, ни пустых слов.

Он не отодвинулся, не понизил голос до утешающе-снисходительного, не стал переубеждать или спорить. Вместо этого он слегка склонил голову, как бы признавая, что да — он услышал всё. И слова, и паузы между ними. Услышал не только то, что она произнесла, но и то, что осталось внутри, за зубами. Он не удивился, не разозлился, не принял на себя. Потому что понял — сейчас она сражалась не с ним, а с чем-то глубже.

— Тогда выходит, мне остаётся только признать, что лицо досталось мне по чудовищной ошибке природы, — пробормотал он, нарочито торжественным, чуть театральным тоном, и позволил себе лёгкую, ленивую усмешку — ту самую, что гасила напряжение, не убивая смысла. — Я же просил об угрюмой внешности и шраме, но мне, как всегда, подсунули не тот комплект. Клянусь, в отделе распределения рож лиц там явно кто-то безответственно заколдовал рулетку.

Он отступил на шаг назад, чуть вытянул руки в стороны, как будто представлял себя на суде присяжных. В его жесте не было вызова — только открытость, чуть ироничная, чуть нарочитая, но тёплая.

— А если серьёзно, — продолжил он уже тише, голос стал глубже, в нём осталась лёгкая хрипотца после огневиски и ночного воздуха, — я никогда не понимал, почему мы должны делить магию. Делить доброту. Делить, кому можно надеяться, а кому — только бояться. Наверное, это и есть “все эти Дамблдорские штучки”, как ты сказала. Но знаешь, я выбрал бы их снова. Потому что, если выбирать между тем, чтобы идти по коридору и видеть в людях врагов — или видеть в них что-то большее, пусть даже они огрызаются и держат руку возле лица, — я выберу второе. Даже если получу по зубам.

Он медленно опустил руки, уже не играя, не изображая ни суд, ни выступление. Только он. Ровно, спокойно, без драмы.

— А с тобой я стою не потому что ты “дочь кого-то”, а потому что ты — ты. И если ты хочешь кричать — кричи. Хочешь ненавидеть — ненавидь. Только не молчи. Потому что, чёрт побери, мне по-настоящему интересно, что ты скажешь, когда всё это из тебя вырвется. Когда перестанешь повторять то, что тебе когда-то вбили. И начнёшь говорить то, что слышишь сама.

Он закончил, не делая паузы для эффекта, не ожидая реакции. Просто отпустил слова, как птиц в воздух. Пусть летят.

Он казался ей слишком милым, слишком хорошим, слишком добрым, слишком неземным... и вообще слишком много этого "слишком"! Она отстранилась и обвела его внимательным взглядом, пристально изучающим каждый сантиметр его тела. Прислушиваясь к интонациям голоса, и вглядываясь в его глаза. Словно жаждала, когда обнаружит подвох, и сможет произнести победоносное "ХА!" Но пока что этого не случалось... И она сделала несколько шагов, раздающихся звонким стуком каблучков о каменные плиты. Девушка стала накручивать прядь своих белокурых локонов на указательный палец, а так же наконец с её лица пропала та самая улыбка. Осталось лишь внимание, сосредоточенное только на нем.

- Надо же, и правда не собираешься? Хоть мы и одни... - девушка вдруг решила рассуждать вслух. - ... и каждый может сделать что угодно, выставив это как случайность. - пожалуй такое мышление было вполне в духе Амбридж, тем более что она была одной крови с самой яркой представительницей этого рода.

Вивиан замолчала, остановившись возле перил, к которым незадолго до того прижала Безила. И облокотилась на них так же, но не спиной, а глядя лицом куда-то вдаль. И ненадолго задумавшись о том, что же сказать ему...

Ему, такому бесхитростному, очаровательному, но... с другой стороны вырывающего её из своей привычной реальности. И делающим это не то что без усилий, а самой наглой доброжелательностью, в которую она никак не верила.

- И не будет твоих шуток, розыгрышей? Вы ведь их все так любите. Только и ждёте повода подставить кого-то этим, выставить посмешищем. Я знаю, мне рассказывали... - Вивиан вздохнула, вспоминая как Долорес донесла до неё информацию о том, как сперва сорвали важный экзамен своими салютами Уизли и над позором матери ликовал весь Хогвартс. А затем её вовсе отвели в лес на потеху кентаврам, которые впоследствии отвели ту в Азкабан.

Безил почувствовал, как во взгляде Вивиан было слишком много резкости, слишком много цепкости, слишком много недоверия, и всё это "слишком" отдавало лёгким холодом, будто в тёплое помещение вдруг приоткрыли окно в ночь. Он уловил, как её глаза скользили по нему, обмеряя каждую деталь, будто она искала трещину, изъяны, что-то уродливое, что должно было скрываться за внешним. Он выдержал это испытание молча, без попыток спрятаться или ответить взглядом. Ему даже было странно знакомо — эта жажда поймать подвох, схватить момент, когда маска сорвётся. Но, разумеется, он не носил маски, и потому её «ха» всё не наступало.

Безил следил за каждым шагом Вивиан, и гул каблучков отдавался в его висках как отдалённый барабанный бой. Она играла пальцами с локоном, а он едва заметно склонил голову, словно хотел рассмотреть её движение так, как рассматривают фехтовальщик жест противника: там всегда скрывается удар, пусть даже ещё не нанесённый. Когда улыбка наконец исчезла, и её лицо очистилось до сосредоточенного внимания, он вздрогнул внутренне, но не позволил себе выдать этого — в молчании было удобнее прятать то, что в нём шевелилось.

— Надо же, и правда не собираешься? Хоть мы и одни... и каждый может сделать что угодно, выставив это как случайность.и каждый может сделать что угодно, выставив это как случайность. — её слова, лёгкие, произнесённые с оттенком опасной задумчивости, прошли по его коже словно тонкая струя ледяной воды. Он откинулся слегка назад, ладонью нащупав холодный камень перил, и глядел не на неё, а в ту же даль, куда она устремила свой взгляд. — Всё можно выставить как случайность... — повторил он шёпотом, скорее для себя, чем для неё, и усмехнулся с лёгкой горечью, будто это была истина, с которой он слишком давно знаком.

Он не сводил глаз с её профиля, когда она говорила о шутках и розыгрышах, и едва заметно качнул головой, словно отмахиваясь от этого обвинения.

Безил уловил не просто слова матери, а тяжёлый след памяти, отравленной чужим позором. Он не поспешил оправдываться. Вместо этого позволил паузе разрастись и заползти в пространство между ними, прежде чем заговорил низко и ровно, будто каждое слово нужно было вытянуть из глубины груди.

— Да, любят смеяться. Да, играют чужой болью. Да, в их шумах и салютах есть жестокость. Но я никогда не ставил тебя в эту череду. — он перевёл взгляд прямо в её глаза, и в этом взгляде не было ни вызова, ни защиты, только упрямая честность. — Я не держу за спиной петарды. У меня есть только слова. И они не для того, чтобы подставить. Они — чтобы ты знала, что рядом с тобой есть хоть один человек, который не ждёт твоего падения ради смеха.

Он сделал шаг к ней, не касаясь, но сокращая дистанцию, и его голос стал мягче, тише, но от того плотнее, как будто воздух вокруг уплотнился.

— Ты ищешь подвох, потому что так тебя научили. И всё же... если однажды ты поймаешь его во мне, пусть это будет не потому что я хотел выставить тебя посмешищем, а потому что я слишком по-глупому верю, что даже твой взгляд может смягчиться, когда ты перестанешь ждать удара.

Он не дотянулся, не протянул руки, только позволил словам и взгляду лечь между ними, словно камни на мост, который она ещё не решалась перейти.

Поведение парня стало гораздо более спокойным и Вивиан стала сама постепенно расслабляться в его присутствии. Ведь теперь не было шумных разговоров вокруг, ничьё внимание не мешало, яркие вспышки не отвлекали взгляд, и они находились сейчас наедине друг с другом. А Амбридж младшая всегда предпочитала разговоры с людьми наедине разговорам прилюдным. Ведь люди при других всегда так или иначе примеряют маски, как множество образов, подбирая подходящий под ту или иную ситуацию. Другое дело когда вокруг никого. Не пред кем выделяться, нет нужды привлекать внимание и играть роль. Именно по этой причине она утащила Безила подальше от толпы в такое отдалённое ото всех место. Астрономическая башня в это время суток была прекрасна. Тёмная прохладная атмосфера, ни одного посетителя, тишина и красивый вид. Не только на величественный древний замок, но и на бескрайнее полотно звёздного неба. Которое внушало чувство умиротворения и восторга.

- Что ж, вижу сейчас твой настрой несколько переменился... - она немного напряглась когда тот сделал к ней шаг, но мысленно поблагодарила, что Безил не стал двигаться дальше и уж тем более прикасаться к ней. - интересное преображение происходит у людей. Стоит им выйти из тени на свет, или же зайти обратно. - проговорив это и задумчиво глядя на парня, блондинка улыбнулась. Не фальшиво, не едко, не надменно. А легко и по простому.

- Знаешь, все эти салюты, фейерверки, это весьма изобретательно. Но ничто из созданного людьми не сравнится с этим. - сказав это, Вивиан указала рукой в небо, глубокого синего оттенка с множеством сияющих точек на нём.

- Они такие тихие, спокойные. Но завораживают и вселяют покой даже в самую мятежную душу. - она подошла к парню и встала рядом, глядя на небо.

все видно да

имена еще

я топлю за славянские более менее

ну вот шаман и водяной они друзья детства, в одной школе учились

1. школа местная?
2. у нас прямо славяне-славяне или можно приплести условно там финно-угров каких-нибудь?

Я думаю, что город в целом не выездной, ну то из него сложно выбраться, а если получается, то типа проклятья какого-то есть.

да все имена такие, не иностранные