- Вы больше всех..

Татьяна прищурилась, глядя на него пристально и оценивающе. Строгость, которую она пыталась изобразить, выходила у неё не столько суровой, сколько кокетливо-игривой, будто маска всё время норовила соскользнуть. Тонкие, прохладные пальцы коснулись запястья Феликса, и кожа его мгновенно откликнулась.

- Я тоже.

- Мы могли бы встречать так каждое Рождество, - мечтательно протянула Татьяна.

И поняла, что ляпнула лишнее. Это слишком веяло надеждой, что он и правда не разлюбит, не бросит. А разве он мог? "Хотя если кто-то и может - то Феликс".

Феликс изящно прикрыл рот ладонью, позволив себе тонкий, почти невесомый смешок. Татьяна теперь наблюдала вовсе не за жалкими потугами Дашкова, а за тем, как смеялся Феликс.

- А Вы попробуйте с ним нежно, как с женщиной.

Дмитрий поднял на него взгляд - ехидный, сдержанно-насмешливый, и с явным усилием подавил смешок.

- Видите ли, князь, - сказал он, усмехнувшись уже откровеннее, чем позволял себе обычно, видно, заразившись свободой Феликса, - женщины, что мне попадались, приходили вовсе не за нежностью. Так что судьба, смею думать, избавила меня от необходимости в ней упражняться.

Татьяна закатила глаза и фыркнула, с трудом удержавшись от вполне конкретного и недвусмысленного желания пнуть Дашкова куда-нибудь в область коленной чашечки.

Феликс сделал нарочито театральный вдох - усталый, исполненный превосходства и ленивого высокомерия:

- О, ну раз Вы просите.

И, уже тише, почти себе под нос, добавил:

- Ничего без меня не можете!

В этих словах отчётливо проступал его подлинный характер. Татьяна выгнула бровь, с любопытством наблюдая за этим зрелищем. Дмитрий не ответил. Более того, он вовсе не обиделся, напротив, в нём читалось странное, почти довольное спокойствие, будто его искренне порадовало, что Феликс не стал притворяться и изображать кого-то иного.

Татьяна, наблюдая за ними, устроилась на стуле, взяла яблоко и, с ленивым наслаждением откусывая от него, принялась издеваться уже над обоими:

- Господа, - заметила она с нарочитой участливостью, - если вы намерены превратить кухню в поле сражения, предупредите заранее. Я отсяду подальше.

Феликс, словно желая доказать свою полезность, взял на себя заботу зажечь плиту. Он прекрасно помнил, как Дмитрий относился к открытому огню, и, судя по короткому взгляду, брошенному на него Дмитрием, тот это заметил. В его глазах мелькнула тихая, неловкая благодарность - почти нежная, если бы он позволил себе признать это чувство.

- Надеюсь, Вы не перебьете все яйца понапрасну.

- Не тревожьтесь, князь, полагаю, вдвоём мы управимся... с этим.

Они вдвоём принялись за гоголь-моголь. Татьяна наблюдала за их стараниями с откровенным весельем, не упуская случая отпустить очередную колкость, однако, к удивлению всех присутствующих, вдвоём у них дело шло куда лучше, чем можно было ожидать.

Когда всё было разлито по бокалам, приправлено спиртным и доведено до относительного совершенства, они направились к ёлке. Татьяна вдруг поцеловала Феликса, крепко вцепилась в его руку и почти потащила назад.

Когда гоголь-моголь был разлит по бокалам и в него, по всем правилам зимнего утешения, добавили спиртного, они перешли к ёлке. В комнате пахло хвоей, тёплым молоком и чем-то ещё, едва уловимым. Татьяна, до сих пор державшаяся так, словно весь этот праздник был порученным ей делом, вдруг наклонилась и поцеловала Феликса быстро. Потом вцепилась в его руку и потянула к ёлке с тем нетерпением, в котором у неё всегда было больше власти, чем детской радости.

- Не могу более ждать, - сказала она и тут же, как будто испугавшись собственной поспешности, добавила чуть тише, - Подарки. Сейчас.

Она не стала рвать коробки и шуршать бумагой на глазах у всех, как делала всегда. Вместо этого опустилась рядом со своим саквояжем, отодвинула защёлку, достала аккуратный свёрток и протянула его Феликс. Пальцы её на секунду задержались на краешке бумаги. Ноготь слегка зацепил тесьму, и это маленькое неловкое движение выдало больше, чем любые слова. С тех пор как Феликс стал часто ездить, возвращаться поздно, пахнуть дорогой и холодом, она слишком волновалась о его благополучии.

Шарф она увидела не сразу. В одной из лавок, куда она зашла под предлогом купить ленту или нитки, на полке лежали аккуратно сложенные вещи, и среди них он выделялся не броскостью, а достоинством: плотная шерсть, кашемир, спокойный рисунок, ровная работа, которая была видна в каждом стежке. Цена была названа.

Она вышла на улицу. В голове у неё не было ни жалоб, ни трагедии. Была только привычная строгая мысль: "Это слишком дорого для меня". И рядом с ней, неотступно, другая: "Он, наверно, мёрзнет".

Сначала это были самые простые отказы, почти смешные, если произнести их вслух. Она перестала брать у булочника сдобу и конфеты, которые раньше позволяла себе, будто из упрямства перед собственной суровостью. К чаю она стала просить только сухари, и не те белые, хрусткие, а простые, сероватые, которые не пахли праздником, зато стоили меньше. Вечерами, когда часы уже били поздно, она зажигала не две лампы, как прежде, а одну, и ставила её так, чтобы света хватало лишь на стол и страницу книги; остальное оставалось в полутьме, где дышали тени и холод. Зимой она позволяла печи остывать раньше: топили ровно настолько, чтобы не замёрзнуть, но не настолько, чтобы стало уютно. Утром на воде в кувшине стояла тонкая льдинка, и она, не меняясь в лице, разбивала её кончиком ножа, словно это было обыкновенным делом, а не мелкой платой за будущую радость.

Перчатки она носила одни и те же, пока кожа на пальцах не стала тонка и блестяща, как старый переплёт. Шов на подкладке расходился, и она, вместо того чтобы отнести к портнихе, перешивала его сама, при свете одной свечи, чтобы нитка не выбивалась из ряда и рука не дрогнула. Платье, требовавшее ремонта, она убрала в шкаф и ходила в другом, чуть более поношенном, но ещё приличном.

Деньги собирались не так, как собирают их люди, умеющие копить, а так, как собирают их те, кому это несвойственно: маленькими монетами, случайной сдачей, теми несколькими рублями, которые оставались после самых необходимых расходов. Она держала эти деньги отдельно, в узком кожаном кошельке, который лежал не в том ящике, где лежали её вещи, а в другом, куда рука не тянулась по привычке. Иногда она доставала его, пересчитывала, перекладывая монеты по одной на ладонь, и каждый раз будто бы убеждала себя: ещё немного. Ещё два, три дня. Ещё одна неделя без лишнего. И когда какой-нибудь мелкий расход внезапно грозил разрушить весь этот хрупкий порядок, она выбирала самое простое: обойтись без того, что можно пережить.

Ей хотелось, чтобы никто не догадался, что эта покупка далась ей тяжело. Теперь этот порядок лежал у Феликса на ладонях, завёрнутый в бумагу и завязанный тесьмой. Татьяна, словно боясь, что скажет лишнее, заговорила о нём, а не о себе:

- Вы теперь так часто ездите… Всё ищете способ снять проклятие. Я подумала… в дороге, должно быть, холодно. И… скучно. Пусть у Вас будет, чем согреться.

- Девок? - переспросил Ромка.

Вася с высоты фыркнула и опасно пошатнулась, будто собиралась сорваться с деревянных выступов спиной вниз. Сердце пропустило удар и нога в самый последний момент нашла опору.

- Ну не мужиков же, - гавкнула она. - Или ты...

Физиономию у неё сразу же перекосило и в этом читалось явное: "Скажешь что пидор и я не буду с тобой даже срать в одном поле!".

- Если тебе интересно, - крикнул Ромка. - Я сюда пару раз пацанов затаскивал.

Васька, сама того не осознавая, выдохнула. "Пацаны" звучало гордо, звучало как компания!

- А девок… ну вот ты первая, получается. Поздравляю, Сыса. Исторический момент, блять.

Девчонка рассмеялась и хохот прокатился по пустырю, спотыкаясь о металлические конструкции и сдутые кривые шины.

- Ты тока не думай ничё, ясно? - попросил сразу же мальчишка.

- Не, думать - это не про меня. Буду только надеяться, что я у тебя первая только в шалаше, а не ещё где.

Васька почти залезла в эту странную конструкцию, когда снизу раздался голос. Мерзкий, расплывающийся, словно человека тянули за лицо, когда он пытался говорить.

- Ро-о-о-ма, сука ты конченная… Где ты, выблядок? Вылезай, блять!

Сердце забилось быстрее и Сыса застыла. Пальцы стали деревянными, а ноги потеряли вес и силу. Голос знакомый, парализующий, пьяный.

Ромка среагировал так, будто почувствовал изменения в девчачьем теле. Грудь вжалась в спину Васи, бедра сомкнулись. Рывок и они оказались под сводом шалаша в самом дальнем и темном его углу.

Мальчишка пыхтел Ваське в шею. Слишком часто, слишком близко, слишком сладко, чтобы стать толчком к возбуждению, но только не сейчас. Сейчас казалось громко, палевно.

Подушечка пальца легла на нижнюю губу Сысы. Надавила едва-едва и это стало сигналом: "Молчи. Ни звука. Потом".

Лицо Ромки зарылось в волосы девчонки. В другой день она бы гавкнула на него, чтобы даже не дышал в их сторону, а сегодня молчала. Молчала и дрожала как осиновый лист. Зажмурилась так крепко, что перед глазами заплясали отвратительные точки. "Пройди мимо! Пройди мимо! Пройди мимо!" - заклинила она незнакомого алкаша, что бродил снизу и вызывал животный ужас.

Мальчишка наклонился к уху Васи и выдохнул едва различимо, будто просто губами кожу решил пожевать.

- Ни-ху-я. Не. Ше-ве-лись.

Вася не собиралась - слишком хорошо помнила правила этой блядской игры. Только вечно проигрывала, когда застывала в единственной расщелине в квартире между стеной и диваном. И сейчас Сыса больше всего на свете боялась снова проиграть.

Голос перемещался по пустырю, напоминая привидение. Он то подходил совсем близко к дереву, то отдалялся и тогда слышался грохот мусора, скрежет проволок.

Вася сглатывала и пальцы её вцеплялись в пол, наплевав на занозы и содранный лак. В голове шумело только одно: "Это не он! Пойди прочь! Это не он! Пойди прочь!".

Девчонка поняла, что всё закончилось, когда Ромка медленно оторвался от неё. Сперва скользнул палец с губ, затем отлипла рука от талии. По шалашу прошёлся тихий выдох мальчишки и Вася последовала его примеру.

- Это… Батя. Мой.

Васька впервые промолчала. Не ляпнула едкое: "Да? Я думала просто хуй с пригорка пса ищет".

- Алкаш. Без работы.

Ромка поднял на Сысу взгляд и лицо его в тот момент стало до ужаса взрослым. Не мальчишка, который пьет пиво в гаражах с девчонкой, а мужчина, скрывающий семейные тайны.

- Не подумай… Я не зассал. Просто…

- Не зассал? - в голосе было удивленное восхищение. - Серьёзно?

Васька перестала таращиться на Ромку и судорожно начала искать пачку сигарет, коробок спичек.

- Мой батя такой же, - призналась она вдруг. - Ну, в смысле, был - сейчас сидит за кражу, может поменялся, - Сыса дернула плечами, будто скидывала чужие ладони. - И я бы зассала. Никогда не вышла.

- Не зассал? Серьёзно?

Это прилетело Роме не по самолюбию - по чему-то глубже, почти по ребру. Он ожидал привычного: смешка, подкола, облегчённого "Ну ты и лох" или хотя бы той жалкой жалости, от которой хочется плеваться. А вместо этого в голосе у Васи прозвучало удивлённое восхищение, и Рома на секунду замер, будто его в темноте тронули за оголённый провод.

Он даже не сразу нашёл, куда деть глаза: взгляд дёрнулся в сторону пустыря, туда, где уже стихли пьяные выкрики, потом вернулся к ней и снова ушёл вбок, как будто он боялся задержаться на этом признании слишком долго. Челюсть у него сжалась, в горле встал сухой комок, и он спасся тем, чем спасался всегда - ехидством, но ехидством, в котором вдруг появилась осторожность.

- Ага, - выдохнул он хрипло, с кривой ухмылкой. - Не зассал. Сам охуел, если честно. Я бы себе сейчас медаль выдал за "Не сдох от стыда при свидетелях", но у меня, блять, бюджет на медали - ноль.

Он сказал это резко, матерно, как будто отбрасывал от себя возможность быть нормальным, но по тому, как у него дрогнули пальцы, было видно: слова Васи зацепили его всерьёз.

Рома стоял на краю сооружения, спиной к железу, будто держал опору, и всё равно ощущал себя голым. Он хотел добавить ещё шутку, добить, перевести в балаган, но Вася перестала таращиться на него и судорожно полезла искать сигареты и спички, и он поймал это движение сразу - резкое, суетливое, слишком знакомое. Сигареты в таких руках были не про кайф и не про понт, а про то, чтобы заземлиться, собрать себя обратно, найти хоть какой-то контроль, когда внутри всё скачет, как рваный ток. Рома увидел, как у неё дрожат пальцы, как она шарит по карманам, будто проверяет мир на наличие спасательного круга, и от этого у него в груди что-то неприятно, тихо провалилось.

Он не сказал: "Успокойся". Он вообще не умел так. Он просто стал ближе. Без шумных жестов, без "Я рядом", а телом, которое само выбрало позицию - чуть сбоку, чуть впереди, чтобы закрыть её от ветра и от пустыря, где мог снова вынырнуть этот голос. Он молчал так, как молчат те, кто знает: любое лишнее слово может распороть человека сильнее, чем крик.

- Мой батя такой же. Ну, в смысле, был - сейчас сидит за кражу, может поменялся. И я бы зассала. Никогда не вышла.

Когда Вася вдруг призналась, что батя у неё такой же, а теперь сидит за кражу, Рома сначала даже не моргнул. У него в лице ничего не изменилось показательно, но плечи стали жёстче, и он выдохнул так, будто его ударили под дых не болью, узнаваемостью. В этих обрывках было слишком много знакомого: надежда без веры, злость, которая торчит из слов как гвоздь, и стыд, который прячут под плечевым движением, будто можно стряхнуть с кожи чужие ладони.

Когда Вася дёрнула плечом, Рома машинально сделал то же самое, почти синхронно, и этот тупой, телесный перевод оказался сильнее любого "я понимаю". Он смотрел на неё в этот момент уже иначе: не как на безбашенную девчонку, с которой весело влезать в дерьмо, а как на человека, который носит то же дерьмо внутри, только по-своему.

- Вот поэтому ты и… - начал он, и остановился.

Он сплюнул в сторону, как будто выплёвывал не слюну, а лишнее, и сказал проще, грубее, но честнее:

- Вот поэтому ты так и вцепляешься во всё сразу, да? Чтоб не успели вцепиться в тебя.

Он не пытался звучать мягко. В этом не было утешения. Это было узнавание без соплей, ровно то, что можно выдержать.

Он опустил голову, на секунду задержав взгляд на своих руках: они были в царапинах, в грязи, в старой ржавчине, и вдруг стало смешно и мерзко от того, что этими руками он строил крепость, будто можно построить себе безопасность из железного мусора.

- Я раньше тоже, - признался он неожиданно быстро, как будто иначе бы передумал. - Я раньше не выходил. Я прятался. Везде. В гараже, в кустах, вот тут. Потому что он, сука, если видит - начинает. И ему вообще похуй, кто рядом, что ты взрослый, что ты не обязан… - он запнулся и зло выругался под нос, будто хотел себя за это слово ударить. - Я не перестал бояться. Я и щас боюсь. Просто сейчас... больше злюсь, чем боюсь.

Он сказал это и тут же ощутил, как внутри поднимается стыд: что много сказал, что показал лишнее, что сейчас она может решить: герой, псих, семейная грязь. Рома резко дёрнул подбородком, пряча уязвимость под грубостью.

- Только не думай, - добавил он с кривой усмешкой, - что я тут из себя Рэмбо строю. Мне всё равно хуёво. Просто я научился делать вид, что мне похуй. Это не одно и то же.

Пока он говорил, Вася всё ещё шарила пальцами по карманам в поисках спичек, и этот её нервный, потерянный жест снова вонзился в Рому, как крюк. Он понял без слов: сейчас слова - лишние. В кармане его пальцы нашли гладкий корпус зажигалки. Он достал её резко, будто обнажая оружие, и шагнул ближе.

Расстояние между их лицами испарилось, стало опасным, сантиметровым. Воздух вдруг загустел, стал обжигающим и тягучим, как когда они прятались, сливаясь в один комок страха. Он почувствовал тепло её дыхания на своём подбородке. Запах старого табака с её одежды смешался с тёплым, едва уловимым ароматом её кожи - что-то горькое, как полынь, и сладкое, как нагретое солнцем тело.

Он поднёс зажигалку, остановив пламя в миллиметре от кончика сигареты. Его собственная рука не дрожала, но всё его существо сжалось в ожидании. Слишком близко. Он осознавал каждую точку своего тела, едва не касающуюся её груди, колени, готовые подкоситься, низ живота, где внезапно и глупо, по-мальчишечьи, возникла тугая, жгучая волна. Она прошла спазмом, заставив сердце биться в горле.

Он не отступил. Не из храбрости. А потому что отодвинуться сейчас - значило обнажить эту дрожь, этот предательский жар, выдать то, что уже витало в раскалённом пространстве между их кожи. Это была бы трусость, разоблачающая всё.

Огонёк вспыхнул с тихим шелестящим звуком. Рома инстинктивно замкнул пространство ладонью - щит от ветра и от всего мира. В этой клетке из пальцев и тепла их руки почти коснулись не романтично, а по-рабочему, сухо, и от этой бытовой случайности что-то ёкнуло внизу живота.

Он держал пламя ровно, затаив дыхание. Весь его мир сузился до этого маленького оранжевого ядра, трепещущего между ними. От его устойчивости, казалось, зависело всё.

Вспыхнувший кончик осветил её губы изнутри - тёплый, алый отблеск мелькнул на влажной поверхности. Рома поймал этот блик, и его взгляд прилип, задержался на долю секунды дольше дозволенного. Резко он оторвал глаза вверх, но было поздно - тело уже отозвалось тупым, настырным толчком где-то в глубине.

Он щёлкнул крышкой зажигалки, погасив огонь. Но руку, ту, что всё ещё образовывала стенку рядом с её кистью, не убрал. Ладонь продолжала чувствовать излучаемое её кожей тепло, этот невидимый, плотный слой воздуха между ними, который теперь казался важнее любого прикосновения. Отпустить его - значило сдаться, признать, что момент прошёл. А он не хотел, чтобы он проходил.

- Всё, хуй с ними, уёбами. Сгниют оба.

Он сказал это, чтобы снова стать собой, чтобы не дать этому моменту превратиться в жалость. Но взгляд у него всё равно остался на ней, внимательный и тёмный, и в нём было простое уважение: она не высмеяла. Она не ударила по больному. Она вытащила из своей жизни кусок дерьма и положила рядом.

Он помолчал, но молчал не пусто: слушал пустырь, ветер, редкие голоса издалека. Рома сглотнул, будто проглотил что-то острое, и бросил ей коротко, грубо, но ровно то, что мог себе позволить.

- Ты... поэтому переехала сюда?

 Костя отшатнулся так резко, что Алиса сначала даже не поняла, что именно её кольнуло сильнее: его движение или то, как воздух между ними сразу стал пустым, холодным, чужим. Её будто выдернули из странного, опасного равновесия, где она ещё могла держать лицо, и оставили с обнажёнными нервами, которые тут же начали искать броню.

 Костя дёрнулся, будто ему дали пощёчину. У неё внутри болезненно шевельнулось чувство вины, мгновенное, раздражающее своей нежностью: она же сама только что держала эту границу, сама вывела его на этот край.

- Ты тупая? Тебя чуть не изнасиловали, не убили, да хер пойми, а ты... Ты, блять, сплетен боишься?

 Вот тут у Алисы что-то лопнуло. Она резко втянула воздух, но выдох не получился сразу - горло перехватило, будто кто-то сдавил его пальцами. Слова ударили не в уши, а прямо в то место, где годами копилась усталость. Алиса почувствовала, как в груди поднимается волна - горячая, злая, липкая, и вместе с ней что-то предательски дрогнуло, сорвалось, пошло вверх, к глазам.

- Ты… - она попыталась начать резко, но голос сломался, не выдержал, и это взбесило её ещё сильнее.

 Алиса сглотнула, вдохнула снова, но дыхание сбилось, стало рваным.

- Ты вообще понимаешь, что здесь "сплетни"?

 Она шагнула ближе сама, не чтобы напасть, а потому что отступать уже было некуда. Руки дрожали, и она сжала их в кулаки так сильно, что ногти врезались в ладони, оставляя боль, за которую можно было зацепиться.

- Это не "поговорят и забудут", - голос у неё уже не держался ровным, в нём появилась хрипота, злость, и что-то совсем плохое, подступающее снизу. - Это когда тебя годами не зовут никуда. Когда у тебя нет подруг, потому что "та самая". Когда любой пацан считает, что можно лапать, потому что "ну а чё, она ж такая".

 Она резко усмехнулась, но усмешка вышла кривой, почти судорогой.

- Это когда все верят, что я Глебу за гаражами сосала, понимаешь? Все. Даже те, кто там никогда не был.

 Слова вываливались одно за другим, будто она сама больше не могла их удерживать. Алиса чувствовала, как глаза начинают жечь, и от этого её накрывала ещё большая ярость: она ненавидела, ненавидела, когда её можно довести до этого состояния.

- Мне никто, - она резко выдохнула и тут же всхлипнула, коротко, зло, будто подавилась воздухом, - никто никогда не сказал нормального слова. Понимаешь? Только косятся. Всегда.

 Она провела ладонью по лицу, как будто пыталась стереть это всхлипывание, стереть слабость, но от этого стало только хуже. Алиса отвернулась на секунду, но тут же повернулась обратно, потому что бегство сейчас было бы поражением.

- А теперь будет хуже, - сказала она уже почти на надрыве, голос дрожал, но злость всё ещё держала его от окончательного срыва. - Потому что мужик у меня в доме. Потому что мать уехала. Потому что ты тут орал. Теперь это не "мама такая", теперь это "дочь вся в неё". С аргументами, блять.

 Он усмехнулся, криво, злобно, и эта усмешка стала последней каплей. Алиса вздрогнула всем телом, как от удара током.

- Радуйся, они будут впервые направлены не на тебя!

- Да пошёл ты! - сорвалось у Алисы резко, слишком громко, и сразу же после этих слов она поняла, что перешла грань.

 Она задохнулась, снова всхлипнула, уже не успев скрыть, и яростно вытерла щёки тыльной стороной ладони, будто это было грязью, а не слезами.

- Ты думаешь, мне легко? - почти выкрикнула она, уже не выбирая формулировки. - Ты думаешь, я боюсь сплетен, потому что я дура? Я боюсь, потому что я в них живу, понял? Я в них выросла!

 Она стояла напротив него, дрожащая, злая, уязвлённая до кости, и внутри у неё билось сразу всё: страх, благодарность, стыд за эти слёзы, ненависть к себе за них и злость на него за то, что он оказался тем, кто это из неё вытащил.

Алиса застыла и взгляд у неё стал удивлённым. Казалось, что она впервые ощутила от Козлова отпор, а не просто колкость.

- Ты… - голос у девчонки задрожал и договорить она не смогла.

На лице начала проступать не растеряность, а злость. Брови сошлись на переносице, а на лбу появилась самая настоящая складка, которую взрослые женщины с ужасом называли "морщина".

Костя хмыкнул. Подбородок выпятился вперёд и слегка качнулся, явно требуя продолжения реплики. Надеялся, что это будет очередное "дурак, в жопе ноги!" и даже не догадывался, какая буря надвигалась на него словно снежный пласт.

- Ты вообще понимаешь, что здесь "сплетни"?

Она сделала шаг навстречу Козлову и тот шарахнулся, не готовый к такому повороту. Лопатки врезались в холодную плиточную стену на кухне и мальчишка застыла, нервно перебирая ногами.

- Это не "поговорят и забудут", - Алиса говорила ровно и от этого становилось даже страшнее, как если бы она кричала и выла. - Это когда тебя годами не зовут никуда. Когда у тебя нет подруг, потому что "та самая". Когда любой пацан считает, что можно лапать, потому что "ну а чё, она ж такая".

Губы дрогнули в усмешке и это напомнило Косте о признаках инсульта, про которые он однажды прочитал в каком-то справочнике в туалете.

- Это когда все верят, что я Глебу за гаражами сосала, понимаешь? Все. Даже те, кто там никогда не был.

Козлов поморщился.

Историю знали все дети в Новой Мологе. Отвратительная, рассказанная в гадких подробностях, от которых, почему-то, не появлялось возбуждение. Её подхватили и она разлетелась по посёлку со скоростью чумы. Может, многие и не верили, но продолжали гонять - потому что весело, потому что надо или заклюют тебя, потому что никто слово в ответ не говорит.

- Мне никто, - выплюнула Алиса и это "никто" обожгло Козлова как пощечина. - Никто никогда не сказал нормального слова. Понимаешь? Только косятся. Всегда.

Алиска всхлипнула и лицо у Кости стало обосравшимся. Он не любил девчачьи слезы, боялся их так же сильно, как бегемот прививки.

- Ну...ты... - заблеял Козлов, но его грубо перебили и впервые он был благодарен.

- А теперь будет хуже, - воскликнула девчонка и голос сорвался на визг - истеричный, тонкий. - Потому что мужик у меня в доме. Потому что мать уехала. Потому что ты тут орал. Теперь это не "мама такая", теперь это "дочь вся в неё". С аргументами, блять. Ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, я боюсь сплетен, потому что я дура? Я боюсь, потому что я в них живу, понял? Я в них выросла!

Костя взорвался неожиданно, будто весь этот уебский день навалился на него и раздавил.

- А-а-а, - протянул мальчишка. - Это я теперь виноват, что у тебя в доме мужик?! Заметь, не я себя сюда позвал!

Он рванул вперёд, будто плитка перестала держать его в тисках.

- Пошёл я? Да с радостью! Ходи теперь, сука, и оглядывайся, чтобы Глеб за тобой не пошёл или эта...

Козлов щелкнул пальцами, вспоминая имя этой новенькой дылды.

- Коррекция! А я посмотрю, посмотрю-посмотрю, как ты сама справишься!

Костя развернулся на пятках и бросив за спину средний палец отправился в сторону выхода из чужого дома. Рывками, почти бегом, будто его черти в жопу рогами толкали.

На крыльце остановился. Застыл с зависшей над ступенькой ногой и снова развернулся, едва не рухнув на спину.

- Я не договорил, - рявкнул Козлов, вваливаясь на кухню как к себе домой. - Знаешь почему ты в сплетнях живёшь? Знаешь? А потому что ты помощь не принимаешь, вот почему! Ты постоянно одна в этом говне варишься! Я к тебе... - мальчишка запнулся.

Хотел сказать, что с доброй душой и чистыми намерениями, но вспомнил и свои высказывания в её адрес, сидя за одной партой. Костя выдохнул, пытаясь собрать мысли в кучу, но они скакали, как и его сердце в грудной клетке.

- Они тебя жрут не потому что верят, а потому что... ты одна! Ты не плывешь, ты тонешь!

Гневная тирада закончилась и мальчишка задышал часто, рвано.

- Хочешь... - язык кусать уже было бесполезно и Козлов выпалил:

- Хочешь научу? Вместе будем это всё...Тебе не привыкать меня хуями крыть, а так хоть с пользой.

 Козлов поморщился, и это Алиса поймала. Лицо у него на мгновение стало таким жалким и растерянным, что у Алисы в груди болезненно кольнуло не жалостью, а стыдом за то, что она вообще довела до этого, что она позволила себе сорваться. Ей захотелось отвернуться и исчезнуть в своей комнате, стать снова никем, холодной и неудобной, потому что в состоянии уязвимости её будто выворачивало наружу, как карман.

- Ну...ты...

 И именно это блеяние стало для неё невыносимым. Алиса сжала челюсть, будто удерживая внутри ещё один всхлип, и сделала вид, что занята столом: разгладила клеёнку ладонью, переставила стакан на пару сантиметров, как будто порядок вещей мог заменить порядок в голове. Она не успела подобрать ни одного нормального слова, потому что у Кости внутри щёлкнуло что-то громче, чем у него обычно щёлкало.

 Он взорвался неожиданно.

- А-а-а. Это я теперь виноват, что у тебя в доме мужик?! Заметь, не я себя сюда позвал!

 От этих слов Алисе стало ещё хуже, потому что он попал в самую неприятную точку, даже если не целился. Да, она позвала. Позвала сама. И теперь любой его шаг к двери выглядел так, будто она за минуту успела пожалеть и выгнать. Алиса на секунду зажмурилась, как от яркого света, и тут же открыла глаза: нельзя показывать слабость, нельзя. Она сделала то, что всегда делала, когда изнутри распирало признание: прицепилась к мелочи, чтобы не сказать "Прости".

- Перестань орать, Козлов. У меня окна, между прочим, без двойных рам. Тут любой шёпот на улицу выносит.

 Внутри она ясно слышала другое: "Я правда позвала", "Я правда рада, что ты здесь", "Я перегнула". Но вместо этого она только сильнее вцепилась пальцами в край стола, будто могла удержаться за дерево и не рухнуть в эту честность.

 Алиса не отступила, хотя тело рефлекторно хотело дать место, как будто сейчас её снесёт его злость. Она осталась стоять, только подбородок подняла чуть выше, упрямо, не для позы, а чтобы не расплакаться окончательно. Её раздражало, что он злится. Ещё больше раздражало, что она это заслужила. И от этой смеси стыда и вины её снова начинало трясти.

- Пошёл я? Да с радостью! Ходи теперь, сука, и оглядывайся, чтобы Глеб за тобой не пошёл или эта... Коррекция! А я посмотрю, посмотрю-посмотрю, как ты сама справишься!

 Прозвище "коррекция" отозвалось у Алисы гадким уколом: новенькая, с той самоуверенной телячьей силой, которая давала ей право быть громкой и неудобной для толпы, которая позволяла ей бороться. Алиса ощутила, как внутри у неё поднимается горький смех. Костя думал, что в Новой Мологе есть правила, кроме одного: выбрали жертву - и жрут, пока не надоест. От этой наивности Алисе стало почти физически плохо.

 Когда он рванул к выходу, Алиса сначала осталась каменной. Она не бросилась следом. Она стояла и смотрела ему в спину так, будто это не он уходил, а у неё из дома выносили единственный источник воздуха. Внутри было пусто и жгуче одновременно. Потом, когда дверь хлопнула и дом снова стал домом, а не местом, где кто-то дышит рядом, Алиса ощутила стыд и вину, как грязную воду под ногами. Она сама дала ему повод сорваться. Она сама расковыряла это. Она сама… она сама.

 Ей захотелось догнать его хотя бы словом, но слова не шли. Вместо этого она резко села на стул, как будто ноги перестали держать, и закрыла ладонями лицо на секунду. Алиса посмотрела на остужающуюся картошку и вдруг подумала, что всё это так глупо: картошка, наливка, "Дюшес", и рядом с этим - смерть, крест, изнасилование, сплетни, клеймо. Нормальная жизнь в Новой Мологе, да.

 Скрипнули доски крыльца, как шаг вернулся обратно. У неё в груди снова поднялось напряжение, будто она уже знала: сейчас будет хуже. Она выпрямилась медленно, как будто готовилась к удару.

- Я не договорил. Знаешь почему ты в сплетнях живёшь? Знаешь? А потому что ты помощь не принимаешь, вот почему! Ты постоянно одна в этом говне варишься! Я к тебе... Они тебя жрут не потому что верят, а потому что... ты одна! Ты не плывешь, ты тонешь! Хочешь... Хочешь научу? Вместе будем это всё...Тебе не привыкать меня хуями крыть, а так хоть с пользой.

Она хотела ответить колко, отрезать: "Я не маленькая", "Я не просила", "Не учи", но вместо этого только чуть вскинула подбородок и посмотрела на него пристально, будто проверяла, не издевается ли он.

- Ты так говоришь, будто я это выбираю, - сказала Алиса наконец, тихо, с той самой колкостью, которая была её бронёй. - Как будто мне нравится в этом вариться. Это не курорт.

Внутри же шёл другой текст, глупый и стыдный: "Он пришёл", "Он не ушёл", "Он пытается". Алиса злилась на себя за то, что ей хочется верить.

Алиса увидела, как он ищет слова, как у него в груди всё бьётся слишком быстро, и от этого у неё внутри снова сдвинулось что-то человеческое, почти мягкое. Ей вспомнились его прежние подколы, шершавые, иногда обидные, сказанные в классе так легко, будто они ничего не значили. И теперь он стоял здесь, в её кухне, неумело пытаясь сказать что-то. Алиса почувствовала неприятное, горячее покалывание под глазами и тут же отвернулась к столу, заняла руки: сдвинула тарелку на сантиметр, поправила стакан.

Последняя фраза ударила Алису в самое нутро. Слово "одна" прозвучало слишком громко в её доме, где мать уехала на вахту, где ночь будет длинной, где тишина обычно давит к горлу. Алиса вздрогнула едва заметно.

Она подняла взгляд на Костю, и в этом взгляде было сразу всё: упрямство, страх, стыд, и какая-то отчаянная злость на этот мир. Алиса хотела огрызнуться, сказать: "И что, думаешь, если я перестану быть одной, они отстанут?", хотела рассмеяться ему в лицо этим злым смехом, который вечно её спасал, но вместо этого голос у неё предательски осел.

- Ты думаешь, - выговорила Алиса медленно, и слова выходили тяжело, будто она тащила их из-под пола, - что если я перестану быть одна, то они перестанут жрать?

Она стояла, не двигаясь, но внутри всё ходило волнами: ей хотелось одновременно оттолкнуть его словами и удержать его здесь, потому что он был единственным человеком за долгое время, который не говорил "сама виновата", а говорил "ты одна". Это было страшно, потому что звучало почти как забота.

Алиса почувствовала, как ладони вспотели, и спрятала их, скрестив руки на груди, будто ей просто холодно. Ей захотелось усмехнуться и выдать что-нибудь язвительное, чтобы не дать ему увидеть, как сильно её зацепило. Усмешка действительно появилась, но не такая, как обычно: не хищная, а кривоватая, растерянная.

- "Научу", - повторила Алиса тихо, словно пробовала слово на вкус. - В учителя заделался?

Она перевела взгляд на его руки, на плечи, на то, как он стоит, напряжённый, готовый к удару, хотя сам предлагает помощь. Алиса молчала секунду дольше, чем было удобно, и в этом молчании было видно, как она борется с собой: принять или оттолкнуть. Внутри у неё всё ещё сидела вина за её предыдущий срыв, и эта вина жгла сильнее, чем его мат.

- Хер с тобой. Давай попробуем. Только не беси меня: сожри уже эту проклятую картошку. Я для кого её готовила вообще?

Она сказала это как будто с издёвкой, но в глазах у неё было другое: тихая просьба, которую она замаскировала под требование. Алиса тут же отвела взгляд, будто ей срочно надо проверить плиту, хотя плита была выключена, и только пальцы, сжатые на рукаве, дрожали едва заметно, выдавая, как страшно ей даже думать о том, чтобы принять чью-то руку, не ожидая, что её тут же ударят по запястью.

Сонная артерия больше не дергалась. Пульс застыл, сердце перестало биться у всех двенадцати человек. Теперь они были просто телами, разбросанными по комнате, и отбрасывающими жуткие тени под светом ярких ламп.

Руслана вглядывалась в трупы так, словно перед ней были редчайшие картины. Внимательная к фиолетовым пятнам, к застывшим глазам, затянутых поволокой, трещинами на губах, которые напоминали весенние льдины.

- Смерть наступила примерно... - Геремеева взглянула на наручные часы, которые вечно таскала циферблатом вниз. - 6-7 часов назад. Следов борьбы нет. Никакого сопротивления. На вскидку - похоже на отравление, но это я ещё не осмотрела другие повреждения. А так... - она повела плечом. - Отдыхали люди, съели что-то не то и всё.

Руслана продолжила осмотр дальше. Другие травмы, отметины. Ей хотелось убедиться в правдивости своей версии, которую выдвинула так поспешно, с азартом.

- Надо будет ещё собрать жидкость на анализ, - заметила женщина так, будто предлагала помочь ей в этом деле. - Не ждите, что мы справимся с телами быстро.

Осветители резали светом по лицам, по рукам, по стаканам, и от этого ни одна деталь не могла спрятаться в тени, даже если очень просила. Артём видел только работу: перчатка, короткое прикосновение к шее, взгляд на кожу, на губы, на позу, на те места, где время уже оставило свои отметки, и всё это происходило в тёплой, почти домашней комнате, где батареи старались, как могли, а смерть всё равно лежала ровно и уверенно, не обращая внимания на тепло и уют.

- Смерть наступила примерно... 6-7 часов назад. Следов борьбы нет. Никакого сопротивления. На вскидку - похоже на отравление, но это я ещё не осмотрела другие повреждения. А так... Отдыхали люди, съели что-то не то и всё.

Эта последняя фраза прозвучала так, будто она сама себе не до конца верила, и потому тут же пошла дальше, не задерживаясь на собственном выводе, как будто движение рук и глаз могло быстрее поставить истину на место, чем слова.

Артём невольно отмечал то, что было одинаковым у всех и что особенно раздражало своей одинаковостью: одежда почти не смята, ногти целы, под ногтями нет грязи от попытки цепляться за пол, на запястьях и шее нет следов, которые обычно оставляет паника, мебель не перевёрнута, стулья не валяются, и даже стаканы стояли так, словно их ставили по договорённости. Ничего кричащего, ничего киношного, но как раз эта тихая непарадность и пугала сильнее всего, потому что говорила о причине без слов: тут не дрались и не спасались, тут просто не успели.

- Надо будет ещё собрать жидкость на анализ. Не ждите, что мы справимся с телами быстро.

Артём, до этого молчавший, потому что в таких сценах лишние слова казались кощунством, поднял взгляд на стол и на одинаковые стаканы, на тёмную жидкость, налитую ровно, и спросил так, как спрашивают не из любопытства, а чтобы закрепить в голове первый правильный шаг.

- Из их стаканов? - уточнил он.

Он перевёл взгляд выше, туда, где на стене темнел знак, выведенный кровью, знакомый по первому убийству, и от этого знакомого в груди поднималось не суеверие, а чистая злость: кто-то снова пытался заставить их идти по кругу, подсовывая мистику вместо фактов. Артём посмотрел на знак так, будто собирался прожечь его глазами, и договорил вслух то, что и так уже стояло у него в голове тяжёлым камнем.

- Точно не "отдыхали" и не просто "съели что-то не то", - сказал он низко. - На стене знак кровью, кажись, с первого убийства нашего серийника.

На телах не было иных отметин, кроме тех, что оставляет само время и сама смерть, не было ни ударов, ни порезов, ни следов удержания, ни попытки вырваться. Всё, что могло подсказать причину, лежало не на коже в виде насилия, а в этих странно спокойных лицах.

- Из их стаканов? - уточнил Артём Павлович.

Руслана в ответ лишь кивнула, продолжая осматривать тела. Она залезала им в карманы, переворачивала руки, помня о вшитых в кожу нитках.

- Точно не "отдыхали" и не просто "съели что-то не то". На стене знак кровью, кажись, с первого убийства нашего серийника.

Руслана раздраженно вздохнула.

- Ничего другого я вам сказать сейчас не могу. Для меня на лицо отравление, а уж чем именно - покажет вскрытие.

Руслана в ответ лишь коротко кивнула и не стала тратить на слова ни секунды лишней. Она двигалась по кругу методично, как по разметке, не торопясь и не медля, и каждая её остановка была похожа на маленький приговор: перчатки скользили по рукавам, пальцы осторожно выворачивали кисти, проверяли ладони, ногтевые ложа, сгибы, где чаще всего прячется то, что потом превращают в доказательство.

Она залезала в карманы, вытаскивая оттуда мелкий бытовой мусор, который всегда внезапно становится важным: смятые бумажки, ключи, спички, мелочь. Но ничего не находилось. Никаких чужих отметин, никаких следов удержания, никаких вложенных предметов, никакой новой выдумки, которая объяснила бы этот круг и эту ровную тишину. И только у одного, когда Руслана перевернула руку и сдвинула манжету, на запястье обнаружилась татуировка: тот же самый знак, что темнел на стене, те же линии, тот же холодный символ. Татуировка была сделана давно, кожа вокруг неё выглядела привычной, без воспаления, без свежих следов. Артём задержал взгляд на этом запястье дольше, чем хотел, и поймал себя на простой злости: значило ли это хоть что-нибудь, или их снова водят по кругу, подсовывая красивую чёрную метку вместо нормальной логики.

Руслана раздражённо вздохнула, не поднимая головы. Голос у неё прозвучал сухо, деловито, без попыток смягчить.

- Ничего другого я вам сказать сейчас не могу. Для меня на лицо отравление, а уж чем именно - покажет вскрытие.

Артёма неприятно кольнуло это раздражение, не потому что он сомневался в её выводе, а потому что интонация зацепила что-то личное, чужое делу. Он вдруг вспомнил утренний телефонный звонок, то, как он ляпнул лишнее, не подумав, и мысль, как водится, пошла в плохую сторону: а не слышала ли она, не поняла ли, не решила ли, что он позволил себе то, чего позволять не положено. Он удержал лицо ровным, кивнул через силу, будто кивал не ей, а необходимости, и сказал осторожно, стараясь, чтобы голос не выдал внутреннего дёрганья.

- Хорошо. Что-то ещё можете сказать сейчас, или дальше уже только после вскрытия?

- Значит остаёшься?

Слова ударили не смыслом, а тем, как прозвучали: тонко, почти незаметно дрогнув, будто голос на секунду предал её раньше, чем успела включиться взрослая броня. Яр поймал эту дрожь сразу, так же автоматически, как когда-то ловил у неё сбившееся дыхание перед выходом на сцену или перед тем, как она собиралась сказать что-то рискованное и потом делала вид, что это было просто так. У него внутри что-то коротко, едко кольнуло и тут же растеклось теплом: она не умела прятать важное, и это было одновременно мило и опасно, потому что заставляло его самого терять привычную выдержку.

Он не ответил мгновенно, не дал себе роскоши легкомысленно отшутиться, только чуть опустил подбородок, будто соглашался с чем-то больше, чем с самим вопросом, и задержал взгляд на её лице на долю секунды дольше допустимого. В этом взгляде было молчаливое "да", которое он не произнёс вслух, потому что слово могло прозвучать слишком голо и слишком честно.

Ксюша улыбнулась, и эта улыбка, будто бы ничего не значащая, чуть-чуть сбила ему дыхание. Не потому, что она была красивой в каком-то банальном смысле, а потому, что в ней мелькнуло старое, узнаваемое: тот самый уголок, который поднимался у неё в моменты упрямства и той неуловимой дерзости, когда она делала шаг туда, где сама же боялась оказаться.

Яр ощутил, как у него на языке вертится что-то колкое, привычное, безопасное, но вместо этого он только едва заметно сжал губы, словно удержал себя за узду. Плечи, до этого напряжённые, чуть расправились, но в этом движении не было победы. Скорее, тихая сдача. Он понял, что уже остался, ещё до того, как она спросила, и теперь это просто оформлялось словами, как подпись под документом, который давно внутренне подписан.

Её фырк прозвучал мягким протестом, и Яр отреагировал на него телом раньше, чем успел подумать: коротко выдохнул, почти так же, как она, только в его выдохе пряталась не досада, а тихий смешок, обрезанный на середине, будто он сам испугался, что рассмеётся по-настоящему и этим выдаст то, как легко она пробивает его оборону.

Уголок рта дёрнулся вверх, взгляд на секунду потеплел, и в этом тепле было что-то слишком личное, слишком старое, как прикосновение к шраму, который давно перестал болеть, но всё ещё чувствителен. Он чуть наклонил голову, как будто признавал её протест и в то же время принимал его как часть игры, в которую они когда-то умели играть без страха последствий.

Когда она вопросительно выгнула бровь, а зрачки расширились и щеки вспыхнули, Яр ощутил, как у него внутри всё сдвинулось, будто кто-то незаметно повернул ручку громкости у воспоминаний. Этот вспыхнувший румянец был слишком знакомым, слишком честным: так она краснела не от жары и не от смущения, а от внутреннего импульса, который она не успела спрятать под контролем. В горле у него пересохло, и он сглотнул, чувствуя, как под кожей встаёт тонкое напряжение, не грубое и не прямое, а нервное, щекочущее, как предчувствие маленькой авантюры, которая может стать слишком большой, если хоть на секунду забыть, что они взрослые.

- Кабинет директора! Лучше туда. Тем более, я там никогда не была.

Яр на это испуг как раз и отозвался той странной, непрошенной нежностью, которую обычно прячут за юмором. Он чуть приподнял брови, будто оценивая масштаб её паники, и в следующий миг в его глазах мелькнуло что-то почти мальчишеское: азарт, смешанный с осторожностью. Её попытку вернуть себе контроль он прочитал с первого движения. У него дрогнули губы, но улыбка не расползлась широко, осталась узкой и точной, как лезвие.

- Так и не понял, как ты туда ни разу не попала. С тем, какой авантюрной непоседой ты была, - протянул он, кокетливо подтрунивая.

Он сказал это, и в тот же момент почувствовал, как эта шутка на самом деле не про кабинет. Она была про то, как она пытается стать правильной, собранной, взрослой, и как у неё это выходит ровно до первого знакомого коридора.

Она шагнула в темноту первой, и Яр отреагировал на это почти физически: на секунду задержал дыхание, будто она ступила не в коридор, а в воду, и теперь ему оставалось либо идти следом, либо признать, что он боится. Он пошёл. Не броском, не демонстративно, но точно так, чтобы оказаться рядом, чуть сбоку, будто хищник на охоте.

Её стремление к лестнице он не комментировал, но в его движениях появилась та самая собранность, которая возникала, когда он внутренне принимал игру: плечи ровнее, шаг тише, взгляд внимательнее к поворотам и дверям. Это было смешно, если подумать, и в то же время странно серьёзно, потому что ему нравилось идти рядом с ней в темноту, и нравилось слишком сильно для простого "поболтать".

Он сам не был уверен, чего именно боится он: того, что ничего не произойдёт, или того, что произойдёт слишком много в одном коротком школьном коридоре, где прошлое вдруг становится осязаемым. Он только чуть наклонился к ней, не сокращая дистанцию до неприличия, но достаточно близко, чтобы её слух зацепился за его голос, и бросил тихо, почти шёпотом, как соучастнику, а не как оправдывающемуся взрослому:

- Если что, будем делать вид, что мы просто заблудились. Ты, главное, не смейся слишком громко.

И, сказав это, он сам поймал себя на том, что улыбается. Не широко. Так, как улыбаются люди, которые уже нарушили правило, даже если ещё не дошли до двери.

То, что дверь поддалась, было настолько неправдоподобно, что Яр на миг застыл, будто школа сама решила сыграть с ними в старую игру и теперь проверяла, кто из них первый моргнёт. Ручка провернулась слишком легко, без привычного сопротивления, к которому он уже мысленно приготовился, и это тихое, почти вежливое открытие ударило по нервам сильнее любого скрипа. Он поймал себя на смешном желании оглянуться через плечо, убедиться, что их никто не видит, как в подростковые годы, когда любое запрещённое помещение казалось порталом в отдельную реальность, где действуют другие законы, и ты внезапно становишься либо героем, либо идиотом. В груди у него вспыхнул азарт, мгновенный и колючий, и поверх него лёг тонкий, сладковатый страх.

Он слегка приподнял брови, посмотрел на Ксюшу так, как смотрят на соучастника преступления, которого выбирали не умом, а сердцем, и коротко, почти беззвучно выдохнул, будто смеясь внутрь: "Ну конечно, именно сегодня". Его ладонь машинально легла на край двери, удерживая её, чтобы она не хлопнула, не выдала их, не сорвала этот тонкий пузырь тишины. Движение вышло слишком заботливым, почти домашним, и он сам от этого едва заметно напрягся, словно поймал себя на лишнем. Потом всё же шагнул внутрь первым, но не как вождь, а как человек, который проверяет пространство на безопасность, и сразу отступил в сторону, оставляя ей проход, чтобы она не чувствовала себя ведомой.

В кабинете пахло бумагой, старым деревом и чем-то канцелярским, сухим, как чужая дисциплина. Полоса света из коридора разрезала полумрак, и в ней кружились пылинки, словно золотая взвесь времени, которое здесь застыло. Яр шагнул внутрь, и тишина обволокла их густым, почти осязаемым слоем. Он почувствовал, как в нем одновременно напряглись все струны от запретности места и от её близости. Ее дыхание было едва слышно за спиной, но он ловил его кожей.

Он посмотрел на Ксюшу, ожидая, что она рассмеется или скажет что-то дерзкое. Ему хотелось остроты, взрыва, но еще больше - продлить это напряжение, эту электрическую дугу между ними в мертвом воздухе кабинета. Он подошел к столу, провел подушечками пальцев по гладкому краю, почувствовав под кожей холод дерева и легкую вибрацию собственного пульса.

- У директора, оказывается, бывает жизнь без замков, - сказал он тихо, почти шёпотом, чтобы слова не звучали как кощунство. Потом чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к зданию. - Или это ловушка?

Внутри у него работал часовой механизм, улавливая каждый отдаленный скрип, но сознание было приковано к ней. К тому, как ее плечо почти касалось его руки, как ее тепло смешивалось с затхлой прохладой комнаты. Его взгляд скользнул по линии ее шеи, по изгибу губ, и в горле пересохло. Он резко отвел глаза к шкафу, будто пойманный на воровстве.

Приоткрыв створку шкафа всего на сантиметр, он увидел скучные папки. Разочарование было мимолетным. Главное было здесь, в этом сгустившемся между ними поле. Закрыв дверцу беззвучным движением, он обернулся к ней. В его взгляде теперь горел открытый вызов, смесь азарта и чего-то более глубокого.

- А помнишь, как мы в заброшенную школу влезли?

Его локоть почти касался ее руки, плечо чувствовало излучаемое ею тепло. Казалось, стоит чуть повернуть голову - и его губы окажутся у ее виска. И в этом молчаливом сокращении дистанции было больше откровения, чем в словах. Стояло лишь приоткрыть дверь не в кабинет, а в то, что они годами хранили под замком. И теперь тишина вокруг звенела от невысказанного вопроса.

Шаги в коридоре зазвучали яснее = твёрдые, размеренные, приближающиеся. Лёд пробежал по спине, и прежде чем сознание успело оформить мысль, тело уже среагировало. Рука Яра инстинктивно схватила Ксюшу за запястье - кожа под его пальцами оказалась неожиданно горячей.

- Тихо, - выдохнул он прямо в гущу её волн у виска, и это было даже не слово, а шершавый, сдавленный шёпот.

Втянул её в зияющую темноту узкого служебного шкафа, уместившегося в углу за дверью. Дверца захлопнулась с глухим, но мягким щелчком, погрузив всё в тесную, плотную тьму, пропахшую старым картоном, клеем и пылью.

Пространства было в обрез. Они стояли грудью к груди, вынужденные дышать в одно дыхание. Яр, прижимаясь спиной к острым корешкам папок, почувствовал, как каждый её вдох отдаётся лёгким движением в его собственной грудной клетке. Шаги затихли прямо за дверью кабинета. Замерло всё: время, свет, звук. Остались только точка соприкосновения в темноте и дикий стук сердца в висках - чьё именно, было уже не разобрать.

Яр медленно, с невероятным усилием воли разжал пальцы на её запястье, но не отнял руку. Его ладонь скользнула вниз, обхватив её кисть, сжимая её в тёмном пространстве между их телами - молчаливый сигнал, клятва о молчании и одновременно просьба не отдаляться. Его губы почти коснулись её кожи, когда он снова, беззвучно, прошептал в полумрак:

- Ни звука…

Он чувствовал, как смешно и страшно - их поймают здесь, в этой абсурдной тесноте, где они не воры, а всего лишь нарушители графика и тишины. Но смех застрял где-то глубоко, растворившись в другом, более остром ощущении. Его сознание разделилось: одно ухо ловило малейший звук извне - скрип пола, звяканье ключей, а всё остальное было захвачено ею. Тепло её тела сквозь тонкую ткань, запах её духов, странно яркий в этой пыльной темноте, прерывистость её дыхания у него под подбородком.

Ксюше не надо было оборачиваться, чтобы понять - Ярик шёл за ней, не отставая. Слышала шелест его подошвы об пол, который заглушался взволнованным гулом сердца; чувствовал взгляд, что заставлял волосы на голове шевелиться, а кожу покрываться мурашками.

- Если что, - прошептал вдруг мужчина, оказываясь близко. - Будем делать вид, что мы просто заблудились. Ты, главное, не смейся слишком громко.

И именно после этих слов захотелось засмеяться. Громко, искренне. Потому что вдруг почувствовала облегчение - он рядом и обязательно защитит.

Лазарева не ждала, что дверь откроется. Думала, постоят на пороге, неловко помнутся, обменяются парочкой коротких фраз и снова вернутся в столовую.

Ручка сделала медленный, но полный оборот. Щелкнул механизм и петли вяло заскрипели, открывая кабинет директора с медленной торжественностью.

Помещение встретило их запахом напечатанных документов, пластиком техники, невыветрившимися духами и кофе. Скромная обстановка, совсем не такая какую показывали в фильмах или сериалах, только большой массивный стол подпортил впечатление. Под ногами шуршал старенький ковер и в полоске света, тянущейся из коридора, плясали крупицы пыли.

- У директора, оказывается, бывает жизнь без замков, - прошептал Ярик. - Или это ловушка?

- Может, он всё ещё здесь? - предположила Ксюша в ответ и от этого напряжение в воздухе только усилилось.

Они бродили по кабинету и в каждом движении ощущалась "взрослость". Все вещи возвращались обратно, стоило их немного посмотреть. Шкафы то открывались, то закрывались и даже не возникло желание сунуть нос в документ или разноцветную папку.

- А помнишь, как мы в заброшенную школу влезли? - спросил Ярик.

Ксюша вздрогнула. Ей на мгновение показалось, что по стене пробежала странная тень. Тут же оглянулась, но за спиной никого не оказалось.

- Помню, - выдохнула она. - Я так и не смогла в неё вернуться больше.

Девушка фыркнула, подавляя смешок, и нос её забавно сморщился.

- Боялась проклятия. - Ксюша хотела сказать, что поверила в него ещё больше, когда их отношения затрещали по швам, но не стала. - Зато на даче до сих пор валяется книжка от туда.

Лазарева едва успела договорить, когда в коридоре послышались шаги. Неторопливые, но зато звонкие, совсем такие же, какие делала математичка во время важных контрольных. По спине пробежал холодок и ноги на каких-то рефлексах дернулись к окну, будто тело действительно собиралось прыгнуть.

Пальцы Ярика оказались быстрее. Цепкие, они обхватили запястье Ксюши, не давая ей провалиться в панику, в необдуманные действия.

- Тихо, - выдохнул мужчина и Лазарева окончательно застыла, превращаясь в суслика.

Она не поняла, что произошло. Мгновение и их тела оказались в узком служебном шкафчике и дверь с тихим щелчком закрылась, погружая их в темноту. Осталось только дыхание и запахи их духов, что начали смешиваться.

Ксюша чувствовала чужие пальцы на своей коже и сердце у неё начинало биться сильнее. Одежда в том месте подпрыгивала и это движение касалось тела Ярика, будто иначе не могло.

Пальцы разжались на запястье и уже в следующее мгновение ладонь оказалась в чужой. Не крепко, но ощутимо, чтобы не чувствовать себя одиноким в узком шкафу.

- Ни звука... - прошептал Ярик.

И Ксюше пришлось поджать губы, чтобы не оставить след блеска на мужской шее, чтобы не ляпнуть глупость вроде: "Мне нравится твой одеколон", чтобы не рассмеяться, потому что доказал - забыть про "взрослость" можно, нужен лишь тесный шкаф и мальчик, который стал первой любовью.

Ксюша вздрогнула - и этот короткий импульс прошел по нервам Яра мгновенно, как удар током через влажный воздух. Его тело ответило раньше сознания: мышцы спины напряглись в один миг, дыхание споткнулось, ладонь, лежавшая на косяке, впилась в дерево до белизны в суставах. Он не спросил, почему. Знание сидело глубже слов - эта школа умела вскрывать память резко, как ножом.

- Помню.

Он почувствовал, как что-то внутри него обнажилось - старое, почти забытое, но все еще живое. Он смотрел на нее не в лоб, а сквозь полумрак, давая ей говорить, сам затаившись в тени собственных воспоминаний.

- Я так и не смогла в неё вернуться больше.

Ее фырканье и сморщенный нос ударили его с неожиданной силой. Этот жест был настолько её, таким до боли знакомым, что у Яра свело челюсть. Уголок его рта дернулся против воли, и он резко опустил взгляд, скрывая вспышку теплого, почти болезненного раздражения. За десять лет можно было отучиться от многого, но не от этого - от её способности смеяться там, где должно быть страшно, от этого детского, нелепого и бесконечно дорогого ей морщания носа. Он выдохнул беззвучно, сдерживая порыв засмеяться.

- Боялась проклятия. Зато на даче до сих пор валяется книжка от туда.

Яр наклонил голову, улавливая не столько слова, сколько паузы между ними, ту самую черту, которую она никогда не переступала. В голове мелькнул образ - потрёпанные страницы, хранящие отпечатки их пальцев, и что-то в груди сжалось. Он хотел спросить, помнит ли она название, хотел сказать, что и у него что-то осталось, но слова застряли где-то в горле. Вместо этого он лишь приподнял бровь, и его взгляд стал пристальным, почти изучающим, как будто он заново открывал в ней что-то важное, спрятанное под слоем лет.

Шаги в коридоре прозвучали как щелчок курка. Реакция Яра была мгновенной, выточенной годами совместных побегов. Он не раздумывал - его рука сама нащупала ее локоть, пальцы сомкнулись крепко, но без грубости, и в следующий миг они уже канули в узкую, темную утробу шкафа. Дверь закрылась с тихим, но безжалостным щелчком, отозвавшимся у него в висках.

И тогда темнота стала отдельной реальностью. Тесной, душной, наполненной не запахом пыли, а ею. Он почувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань, услышал, как воздух проходит через её слегка приоткрытые губы. Стояли так близко, что любое движение, любая дрожь становились общими. Челюсть Яра свело от напряжения, а ладонь предательски дрогнула, прежде чем он медленно, слишком медленно убрал её, прижав к собственному ребру, будто пытаясь утихомирить бешеный стук сердца.

Яр уловил, как Ксюша поджала губы. Знакомый жест сдержанности, который когда-то сводил его с ума. Воспоминание нахлынуло волной: другая теснота, другие тайные места, где дыхание становилось громче слов, а границы стирались сами собой. Мысль о том, что на его коже может остаться след от ее помады, пронзила его. Он закрыл глаза на секунду, борясь с этим приступом телесной памяти, с этим странным смешением стыда, ностальгии и чего-то нового.

Тишина после щелчка замка была обманчивой. Она длилась ровно три удара сердца - и вдруг в кабинете, за тонкой дверцей шкафа, щёлкнул выключатель. Его рука инстинктивно сжала её локоть сильнее не от страха, а в предвкушении. Свет просочился сквозь щель у пола, прочертив на их ногах тонкую пыльную полосу. Тяжёлые, неторопливые шаги раздались по ковру, приближаясь к столу.

И тут его накрыло. Не страх, а дикое, подростковое, почти истеричное веселье. Адреналин ударил в голову не паникой, а хмельным звоном. Щекочущий смешок подкатил к горлу. Он подавил его, закусив губу до боли, но плечи предательски задрожали. Он прижался к Ксюше в тесноте шкафа ещё плотнее, почти вдавливая её в папки, не для того чтобы спрятаться, а чтобы разделить этот абсурд. Его ладонь сама потянулась к его собственному рту, чтобы заглушить предательский звук, но в темноте он ошибся на полсантиметра, и его костяшки слегка коснулись угла её губ. Он замер, почувствовав это прикосновение как электрический разряд.

Шаги снова задвигались. Мужское бормотание, звук открываемого ящика стола.

- Ключи… Куда же я… - донёсся приглушённый голос директора.

Яр зажмурился. Смех рвался наружу, как живой, давящий на рёбра. Он подавил его судорожным выдохом, и его лоб уткнулся Ксюше в плечо. В тёмном пространстве между его лицом и тканью её одежды возникла маленькая, влажная, сокровенная темнота. Он дышал этим воздухом, вбирал её запах - духи стёрлись, осталось только тёплое, знакомое, родное.

Он чуть отстранился, чтобы перевести дух, и в этот момент, в неуклюжем движении, кончик его носа скользнул по её шее от кадыка до линии челюсти. Случайно. Мимоходом. Но этого касания хватило. Дыхание Яра споткнулось на половине вдоха. Он резко отпрянул назад, насколько позволяло тесное пространство.

И тут его глаза, уже привыкшие к мраку, различили её лицо. Он не смотрел, а изучал её с хищным, острым интересом, ловя каждую микрореакцию: как вздрогнули её ресницы, как застыли, слегка приоткрывшись, губы. Его собственный смешок угас, растворившись в чём-то более густом и важном. Он не улыбался. Его взгляд был вопросом, вызовом и молчаливым признанием сразу.

И в этот наэлектризованный до предела миг - раздался звук. Чёткий, негромкий. Шаг. Потом ещё один. Но не в сторону выхода. По ритму и направлению, будто кто-то медленно, задумчиво, двигался в сторону шкафа. А может, им уже показалось? Вроде бы, прозвучал тихий звон. Директор нашёл ключи?

Всё в Яре застыло. Веселье испарилось мгновенно. Его пальцы, лежавшие на её руке, сжались в тиски, сигнализируя: не шевелись. Он затаил дыхание, превратившись в слух. Был ли это просто скрип половицы под тяжёлой мебелью? Или последний, неторопливый шаг перед тем, как рука потянется к ручке их убежища?

Тишина в шкафу стала такой плотной, что даже вдох сделать становилось целой проблемой. Сердце учащенно стучало в груди и от этого Ксюше хотелось сглатывать непроизвольно часто.

Щелкнул выключатель и в голове зашумело, запищало в ушах, будто кто-то включил на телевизоре "сломанный" канал. Дыхание свелось к минимуму, сердце упало в пятки и возвращаться обратно не собиралось.

Ярик навалился на Ксюшу всем телом и она издала громкий вдох. Ладонь поднялась выше, уткнулась ему в грудь в точку биения пульса, но не оттолкнула - слишком маленькое пространство - так и осталась этой тонкой преградой между ними. Брови поднялись и во взгляде читалось немое, возмущенное: "Ты что творишь?!". Лазарева тогда так и не поняла - испугалась ли близости или того, что это махина повалит несчастный шкаф с ними внутри.

Ладонь Ярика поползла вверх. То ли он собирался почесаться, то ли закрыть рот - в тот момент это было неважно, важным стало другое.

Костяшки задели рот Ксюши мимолетно. Щекотка кожи, не более. Этого было достаточно, чтобы по телу прошёлся разряд, а с губ едва не сорвалось короткое мычание. Мозг сопротивлялся этому, их встречи, но тело...тело помнило, тело скучало, тело хотело.

- Ключи… Куда же я… - голос директора звучал искаженно, будто доносился сквозь толщу воды.

Ксюша не разбирала слов, не вслушивалась, не до того было. Лоб Ярика уткнулся ей в плечо и девушка вздрогнула, качнула конечностью, но сопротивление получилось вялом, почти игривым. "Нельзя!" - приказывала она себе и зубами кусала нижнюю губу так яро, что даже не обратила внимание на привкус металла во рту.

Кончика носа мужчину скользнул по тонкому изгибу шеи, по кадыку. Кожа мгновенно покрылась мурашками и Ксюшу бросило в жар. Мигом вспотели ладони, стопы в туфлях. Глаза широко распахнулись и сердце пропустило удар, когда губы сделали резкий вдох. Он получился влажным, чавкающим, на грани удовольствия и страха.

Ярик отстранился и их взгляды встретились. Сердце забилось чаще и Ксюша почувствовало, как оно несколько раз стукнуло по лопаткам, а те вошли глубже в папки с документами. Больше ничего не осталось, только их ошарашенные лица и тонкая нить - разрежишь её и снова в прошлое с головой.

Ксюша не хотела. Не в третий раз проходить этот путь.

Кожа Ксюши мгновенно покрылась мурашками, и Яр почувствовал это кожей. Он ощутил, как у неё сбилось дыхание, как оно стало чуть выше и тише, и от этого у него самого внутри что-то коротко дрогнуло, будто его поймали на месте преступления. Яр на секунду застыл, стараясь не шевельнуться лишний раз, и вместе с этим поймал собственный импульс сделать что-то привычное, подростковое, глупое. Он подавил этот порыв с усилием, почти физическим: челюсть сжалась, язык прилип к нёбу, дыхание стало осторожнее, чтобы не выдать себя.

Её глаза распахнулись широко, и в этом взгляде было всё сразу: испуг, узнавание, вопрос, который она не произнесла. Яр почувствовал, как его собственные нервы натянулись, как струны. Он понял, что стоит слишком близко, что между ними нет воздуха. Он не отводил взгляда, хотя инстинкт подсказывал спрятаться в шутку.

Шаги растворились где-то в конце коридора, как будто здание проглотило их и не подавилось, и тишина, которая осталась, оказалась не облегчением, а новой формой опасности. Яр стоял, не шевелясь, слушая не звуки, а их отсутствие, и в этом отсутствии ему мерещилось всё сразу: возвращающийся шаг, скрип пола, чужое "Кто тут?", щелчок ручки. То, что дверь снова не заперли, означала простую, тупую, бесчеловечную вероятность: директор мог вернуться в любую секунду, и никакая романтика прошлого не спасёт от того, что они будут выглядеть как двое взрослых идиотов, пойманных в школьном шкафу.

Яр выдохнул неглубоко, собирая себя в короткий, точный импульс. Он поймал взгляд Ксюши в темноте. Он двигался аккуратно, но быстро, и в этой скорости было то самое знакомое, школьное: как будто им снова по семнадцать, и мир можно обмануть, если сделать всё правильно.

Он распахнул дверцу ровно настолько, чтобы в щель пролился коридорный свет, и тут же замер на полсекунды, оценивая пустоту. Пусто. Но пустота была обманчива. Яр, не отрывая взгляда от коридора, протянул руку назад, нашёл Ксюшу в темноте по запястью, по теплу кожи, по мельчайшему дрожанию, и сжал не крепко, а уверенно, так, чтобы она почувствовала: сейчас главное не думать, сейчас надо двигаться. В этот момент его внутренний конфликт, вся эта зыбкая неловкость близости и взгляда, ушёл куда-то на задний план, как выключенный свет. Осталась только ясная, сухая необходимость вывести её отсюда.

- Сейчас, - прошептал он, и это было сигналом, как в старых играх. - Быстро. За мной.

Он почти вытащил её из шкафчика одним движением, но не дёрнул, не бросил, а вывернул их тела так, чтобы она вышла первой, а он прикрыл собой и дверь, и коридор. Он захлопнул шкафчик без щелчка, ладонью притушив звук, и тут же потянул её в сторону, где тень лежала плотнее, где можно было проскочить, не выдав себя светом из окон. Он двигался резко, но контроль держал до последней мелочи: как ставить ногу, чтобы не скрипнул пол, как не задеть плечом стену, как не заставить её смех или дыхание вырваться громче.

Её ладонь в его руке была горячей и слишком живой, и это осознание ударило в него в самый неподходящий момент, но он не отпустил. В этом коротком рывке было что-то почти неприлично интимное: они бежали от взрослого мира, держась за руки, как подростки, которые украли пару минут жизни и теперь спасают её, пока их не настигли. Яр толкнул ближайшую дверь на себя, пропуская Ксюшу в коридор.

Там, чуть поодаль от кабинета, он наконец остановился. Дыхание у него было ровнее, чем должно, но грудь всё равно поднималась чаще, чем он позволил бы себе при свидетелях. Он не выпускал её запястье сразу. Потом пальцы разжались, медленно, будто неохотно, и Яр посмотрел на неё в этой новой тишине, уже другой: не "Нас сейчас поймают", а "Мы только что сделали глупость, и это было слишком весело".

- Ты как? - спросил он тихо, и в голосе проскользнуло что-то невидимо заботливое, что он тут же попытался спрятать. Уголок его рта дёрнулся, почти усмешкой, но взгляд оставался серьёзным.

Он хотел звучать легко, но внутри у него всё ещё дрожала тонкая нитка напряжения. Подошёл к окну, опёрся ладонью о подоконник, глядя во двор. Вот он и встретил человека, который был его счастьем, а потом исчез. Он долго привыкал к тому, что её место в его жизни оставалось пустым, а теперь она была рядом... и к этому нужно было привыкнуть тоже. Отчасти стало легче, отчасти сложнее и больнее, но это его чуть раздражало. Он реагировал, наверно, сильнее, чем хотел бы.

- Ты куришь? - спросил он буднично.

Он повернул голову, взглядом зацепил её лицо.

- Если да, давай выйдем на минуту. Если нет, всё равно выйдем. Мне нужен воздух, пока я не начал разговаривать, как на родительском собрании. Пожалуйста. Потом вернёмся, на минуту выйдем.

Он двинулся первым. Ещё не шёл в сторону выхода, просто отошёл от окна ближе к Ксюше.

- Забавно, - сказал он после короткой паузы, глядя во двор, где ничего не менялось и от этого казалось ещё более чужим. - Мы прятались в шкафу, как два идиота. И знаешь что? Мне даже… понравилось.

Яр повернулся к ней чуть больше, позволяя взгляду задержаться на секунду дольше, чем допустимо для просто болтовни, и в этой задержке было тепло без сахара: радость видеть её живой, реальной, не в голове и не в воспоминании. Внутри у него поднималось многое сразу, и одно из этого было самым неприятным: тихая, упрямая щель, которая всё ещё болела, но он не трогал её словами, только чувствовал, как она шевелится, когда Ксюша стоит рядом, и как хочется не испортить момент, не обрушить на неё вопрос, который он копил годами.

- Как ты смотришь, чтобы потом пройтись по коридорам, - предложил он чуть погодя, уже ровнее, по-деловому, но с тем самым скрытым азартом. - Просто посмотреть, что изменилось. Повспоминать.

Он усмехнулся одним уголком губ, словно заранее признавал нелепость собственной идеи.

- И ты мне по дороге расскажешь про себя. Но нормально. Не "всё хорошо, работа-дом-кот". А я тебе про себя. Всё же... десять лет - срок немаленький.

Яр качнул головой в сторону коридора, где свет был тише, и пошёл, оставляя ей выбор естественно встроенным: хочешь идти рядом, иди, хочешь отстать, он заметит, но не потащит. По пути он ловил глазами знакомые детали, и школа отзывалась на это как организм: где-то стены были перекрашены, но поворот оставался тем же; где-то висел новый стенд, но запах всё равно был старый. И с каждым таким узнаваемым кусочком у него внутри поднимались вспышки не печали, а радости, настоящей, даже смешной: как они смеялись после репетиций, как у неё пахли волосы чужим лаком, как мир становился проще, как будто у Ксюши была кнопка "отключить тяжесть".

- Ты помнишь, где мы чаще всего сидели в коридорах, когда ждали урок? - спросил он, будто между делом, но на самом деле нащупывая нитку, которая вела к ним прежним.

Он посмотрел на неё боковым взглядом, тёплым, внимательным, и добавил чуть тише, без нажима:

- Ты сейчас смеёшься так же, как тогда. Я не ожидал, что это вообще возможно.

Он не говорил о главном. Не называл вслух то, что кололо. Но оно было рядом, под кожей, и от этого его спокойствие выглядело не пустым, а собранным: взрослый мужчина держал себя в руках, чтобы не спугнуть редкий момент, когда прошлое не бьёт по голове, а вдруг даёт короткую передышку. И чем больше он видел её живую реакцию на эти коридоры, тем отчётливее понимал: разговор "почему" никуда не делся, он просто ждал момента. И Яр, сам того не признавая, уже готовил для него почву, осторожно, почти бережно, потому что сейчас ему было важнее другое: не получить ответ любой ценой, а снова почувствовать рядом с ней то, что когда-то называлось счастьем, не стыдясь этого слова.