Яра почувствовала, как его хватка стала плотнее, раньше, чем поняла, что сама уже перестала дышать нормально. В этом не было грубости в лоб, не было намерения причинить боль, но было другое, куда более тревожное: он держал её так, будто мир вокруг мог в любой момент разломиться, и единственное, что имеет смысл, это не дать ей упасть. Его грудь под её щекой была тёплой и твёрдой, и этот чужой, уверенный теплообмен ударил по ней почти стыдом: она слишком ясно ощутила, как ей стало легче стоять, легче жить, когда он оказался рядом. Яра замерла на секунду, позволив себе этот короткий, унизительный отдых в его руках, а потом в ней поднялось упрямство, привычное, спасительное, и она попыталась выпрямиться, выскользнуть хотя бы взглядом, если телом пока не получается.
— смотри под ноги.
Слова прозвучали почти буднично, но его интонация выдала больше, чем слова: в ней было не просто предупреждение, а напряжение, как натянутая струна. Яра подняла глаза и вдруг заметила, что он на миг прикрыл веки, будто боролся с собой, и от этого её внутри кольнуло странное, злое любопытство. Она не знала, почему ей так важно уловить, что именно он сейчас чувствует, но тело опять отреагировало быстрее головы: по коже прошёл тонкий холодок, не от сырости, а от того, что их близость стала слишком настоящей. Ей захотелось отшутиться, сбросить этот момент в привычную колкость, но язык будто замедлился, словно сама трясина слушала их и ждала, какую правду она проговорит первой.
Она перевела взгляд вниз, туда, где грязь подступала к кромке, и от одного вида этой чёрной, блестящей влажности у неё неприятно сжалось под рёбрами. На секунду ей показалось, что в воде действительно есть движение не от ветра, а от чьего-то присутствия, и мысль вышла такой ясной, будто не мысль, а память: у воды есть руки. Яра резко моргнула, прогоняя это, и с раздражением подумала, что она устала, что это глупости, что в Морокове любая тень умеет казаться живой, если на неё долго смотреть. Но раздражение не отменяло того, как её пальцы сами собой чуть сильнее сжались на его одежде, как будто трясина действительно могла потянуть, и ей нужен был якорь.
Его дыхание коснулось её волос, и она это почувствовала слишком остро. От этого простого, почти невинного действия у неё по спине прошла волна напряжения, и в голове вспыхнула дурная, непрошеная мысль: если он так дышит рядом, значит, он позволил себе близость. Значит, он либо не боится последствий, либо давно решил, что имеет право. Яра резко сглотнула и, собирая себя по кускам, упёрлась ладонью ему в грудь не как в сопротивление, а как в границу, которую нужно обозначить, пока она ещё помнит, где заканчивается он и начинается она.
— Я смотрю, — сказала она глухо, чуть резче, чем планировала, и голос её выдал то, что она пыталась спрятать: нерв, дрожь от испуга и от чужого тепла. — Просто земля здесь ведёт себя так, будто ей скучно жить спокойно.
Она отстранилась настолько, насколько позволяли ноги, и только теперь ощутила, как дрожит в икрах напряжение, как в горле остаётся вкус железа от короткого страха. Яра машинально поправила волосы, убирая мокрую прядь за ухо, будто это могло вернуть ей вид приличной, собранной девушки, а не той, кого только что вытянули с края. Внутри у неё шевельнулось неловкое “спасибо”, но она задавила его, как давят слабость, потому что слабость всегда потом используют.
— Моя машина стоит дальше на повороте, я отвезу тебя куда скажешь. Хочешь есть, ты голодна?
Яра сначала хотела усмехнуться: слишком заботливо, слишком правильно, и от этого подозрительно. Она уже открыла рот, чтобы отпустить привычную язвительность, но остановилась на полуслове, потому что в его голосе прозвучало что-то непривычное, почти осторожное, будто он действительно выбирал слова не для эффекта, а чтобы не спугнуть. Это выбило её сильнее любого хамства. Она подняла на него взгляд, задержавшись на этих глубоких синих глазах, и ей вдруг стало не по себе от странной мысли: он спрашивает, как будто ей можно отказать. Как будто он признаёт её выбор. А она, по правде, не была уверена, что умеет так жить.
— Твоя машина… дальше? — переспросила Яра, словно уточняла не расстояние, а намерение. Её брови приподнялись, и в выражении лица мелькнула та самая привычная насмешка, которой она прятала смущение. — Ты что, правда решил сегодня изображать приличного человека?
Она сказала это с лёгкой издёвкой, но внутри её распирало другое: усталость от дороги, мокрая сырость в ботинках, холод, который начинал подбираться к костям. И, если честно, ей хотелось уйти отсюда быстрее, чем успеет родиться ещё одна странная мысль про “руки воды”. Яра облизнула пересохшие губы и заставила себя вдохнуть ровнее, будто убеждая тело, что всё под контролем.
— Я не голодна, — начала она автоматически и тут же поняла, что врёт, потому что желудок предательски сжал ей нутро. Она раздражённо прикусила внутреннюю сторону щеки и добавила уже честнее, но так, чтобы это не звучало просьбой: — Хотя… кофе бы не помешал. Или что-нибудь горячее. Я промокла.
Она взглянула на озеро ещё раз, коротко, будто проверяя, не шевельнулось ли там что-то снова, и сразу отвернулась, потому что не хотела, чтобы он заметил это движение. Не хотела давать ему ещё один повод держать её крепче. И всё же, когда она снова посмотрела на него, в глазах у неё проступило то, что она сама бы назвала досадой: благодарность, которую трудно скрыть, когда тебя чуть не утянуло вниз.
— Ладно, — сказала Яра, делая вид, что решение далось легко, хотя внутри всё ещё дрожало. — Отвези.
