Яра почувствовала, как его хватка стала плотнее, раньше, чем поняла, что сама уже перестала дышать нормально. В этом не было грубости в лоб, не было намерения причинить боль, но было другое, куда более тревожное: он держал её так, будто мир вокруг мог в любой момент разломиться, и единственное, что имеет смысл, это не дать ей упасть. Его грудь под её щекой была тёплой и твёрдой, и этот чужой, уверенный теплообмен ударил по ней почти стыдом: она слишком ясно ощутила, как ей стало легче стоять, легче жить, когда он оказался рядом. Яра замерла на секунду, позволив себе этот короткий, унизительный отдых в его руках, а потом в ней поднялось упрямство, привычное, спасительное, и она попыталась выпрямиться, выскользнуть хотя бы взглядом, если телом пока не получается.

— смотри под ноги.

Слова прозвучали почти буднично, но его интонация выдала больше, чем слова: в ней было не просто предупреждение, а напряжение, как натянутая струна. Яра подняла глаза и вдруг заметила, что он на миг прикрыл веки, будто боролся с собой, и от этого её внутри кольнуло странное, злое любопытство. Она не знала, почему ей так важно уловить, что именно он сейчас чувствует, но тело опять отреагировало быстрее головы: по коже прошёл тонкий холодок, не от сырости, а от того, что их близость стала слишком настоящей. Ей захотелось отшутиться, сбросить этот момент в привычную колкость, но язык будто замедлился, словно сама трясина слушала их и ждала, какую правду она проговорит первой.

Она перевела взгляд вниз, туда, где грязь подступала к кромке, и от одного вида этой чёрной, блестящей влажности у неё неприятно сжалось под рёбрами. На секунду ей показалось, что в воде действительно есть движение не от ветра, а от чьего-то присутствия, и мысль вышла такой ясной, будто не мысль, а память: у воды есть руки. Яра резко моргнула, прогоняя это, и с раздражением подумала, что она устала, что это глупости, что в Морокове любая тень умеет казаться живой, если на неё долго смотреть. Но раздражение не отменяло того, как её пальцы сами собой чуть сильнее сжались на его одежде, как будто трясина действительно могла потянуть, и ей нужен был якорь.

Его дыхание коснулось её волос, и она это почувствовала слишком остро. От этого простого, почти невинного действия у неё по спине прошла волна напряжения, и в голове вспыхнула дурная, непрошеная мысль: если он так дышит рядом, значит, он позволил себе близость. Значит, он либо не боится последствий, либо давно решил, что имеет право. Яра резко сглотнула и, собирая себя по кускам, упёрлась ладонью ему в грудь не как в сопротивление, а как в границу, которую нужно обозначить, пока она ещё помнит, где заканчивается он и начинается она.

— Я смотрю, — сказала она глухо, чуть резче, чем планировала, и голос её выдал то, что она пыталась спрятать: нерв, дрожь от испуга и от чужого тепла. — Просто земля здесь ведёт себя так, будто ей скучно жить спокойно.

Она отстранилась настолько, насколько позволяли ноги, и только теперь ощутила, как дрожит в икрах напряжение, как в горле остаётся вкус железа от короткого страха. Яра машинально поправила волосы, убирая мокрую прядь за ухо, будто это могло вернуть ей вид приличной, собранной девушки, а не той, кого только что вытянули с края. Внутри у неё шевельнулось неловкое “спасибо”, но она задавила его, как давят слабость, потому что слабость всегда потом используют.

— Моя машина стоит дальше на повороте, я отвезу тебя куда скажешь. Хочешь есть, ты голодна?

Яра сначала хотела усмехнуться: слишком заботливо, слишком правильно, и от этого подозрительно. Она уже открыла рот, чтобы отпустить привычную язвительность, но остановилась на полуслове, потому что в его голосе прозвучало что-то непривычное, почти осторожное, будто он действительно выбирал слова не для эффекта, а чтобы не спугнуть. Это выбило её сильнее любого хамства. Она подняла на него взгляд, задержавшись на этих глубоких синих глазах, и ей вдруг стало не по себе от странной мысли: он спрашивает, как будто ей можно отказать. Как будто он признаёт её выбор. А она, по правде, не была уверена, что умеет так жить.

— Твоя машина… дальше? — переспросила Яра, словно уточняла не расстояние, а намерение. Её брови приподнялись, и в выражении лица мелькнула та самая привычная насмешка, которой она прятала смущение. — Ты что, правда решил сегодня изображать приличного человека?

Она сказала это с лёгкой издёвкой, но внутри её распирало другое: усталость от дороги, мокрая сырость в ботинках, холод, который начинал подбираться к костям. И, если честно, ей хотелось уйти отсюда быстрее, чем успеет родиться ещё одна странная мысль про “руки воды”. Яра облизнула пересохшие губы и заставила себя вдохнуть ровнее, будто убеждая тело, что всё под контролем.

— Я не голодна, — начала она автоматически и тут же поняла, что врёт, потому что желудок предательски сжал ей нутро. Она раздражённо прикусила внутреннюю сторону щеки и добавила уже честнее, но так, чтобы это не звучало просьбой: — Хотя… кофе бы не помешал. Или что-нибудь горячее. Я промокла.

Она взглянула на озеро ещё раз, коротко, будто проверяя, не шевельнулось ли там что-то снова, и сразу отвернулась, потому что не хотела, чтобы он заметил это движение. Не хотела давать ему ещё один повод держать её крепче. И всё же, когда она снова посмотрела на него, в глазах у неё проступило то, что она сама бы назвала досадой: благодарность, которую трудно скрыть, когда тебя чуть не утянуло вниз.

— Ладно, — сказала Яра, делая вид, что решение далось легко, хотя внутри всё ещё дрожало. — Отвези.

Она стояла в круге и понимала, что сейчас снова начнется, оно уже лезет из нее. Девушка шепотком произнесла его имя, но тут же ее голова чуть наклоняется в сторону. Взгляд карих глаз стал еще темнее, будто даже белка не было, а улыбка такой же жуткой как и раньше, она соблазнительно облизнула алые губы кончиком языка, смотря на мужчину. 

— Хочешь ее? Хочешь!? — с вызовом снова к нему, говорит оно в ней. Девушка хотела выйти из круга, она почти что делает шаг, но сама внутри останавливает себя. Есть одна особенность даже у таких мелких демонов, они чувствуют желания своего носителя и желания собеседников к ним. Икотка яро ощущала, что она в опасности, но если вызвать шамана на сделку, если договориться в обмен на девчонку, может будет вариант спастись. — Возьми, Шаман, что хочешь. — девушка убирает черные волосы с лица и шеи, разрывает на себе майку обнажая полную грудь в нижнем белье. Показывая живые изгибы стройного тела. Она была красивой, женственной, если бы это была Регина. — Возьми ее пока я тут есть. Отомстим девчонке, да да. Думаешь, она с тобой будет? Полюбит тебя? Полюбит и погубит тебя такая любовь, шаман. Погубит погубит, хи-хи — завязанными руками девушка проводит по шее и по выямке на груби, до пупка. Соблазнительные жесты, лишь бы отвлечь его. Но это было бесполезно и существо понимало это, оно злилось снова, гримаса вновь появилась на красивом лице. Пустая болтовня не помогала и оно понимало, а ей было больно, но он сказал не лезть в разговор и наконец Регина решила его послушать, не вмешиваться. Ломало тело, выворачивало руки. 

— Змея эта, змеюка. Поплатиться, мать и братьев сожгла. Сожгла, сожгла! — чуть ли не топает она ногой от каприза. — думаешь, полюбит тебя, твоей будет? Хи-хи. Девчонка мерзкая, избалованная гадина, сожгла нас в болоте из развлечения. Убить убить ее. — шипел демон. 

Шилова падает на колени снова, она хотела задать рукой рот, но не могла сопротивляться. 

— Ведьма ведьма заревновала сильно сильно. — смеется икотка. — твоя марионетка посадила меня в нее. Пощади, шаман, давай договоримся?! — жалкое зрелище, как сильная ранее Регина, властная княжна могла быть такой ущербной сейчас. — твоя смея приближенная нашла фотографию этой, испугалась, уведут. Вытащила из болота и в змею сунула. Больно мне больно, сильная кобра, мерзкая. И чувства эти мерзкие. — ее дернули конвульсии. 

Ее тошнит в миску, слизень выходит из нее, девушка ужаснулась от увиденного. Срочно хотелось почистить себе зубы, залить заодно и живот всем чем можно, чтобы даже намека на это не осталось. Змея будто это почувствовала. 

Буркут ощутил, как в круге снова поднимается чужая дрянь, ещё до того, как Регина шепнула его имя. Этот шёпот ударил не просьбой, а ключом: кто-то внутри неё пытался открыть дверь, которую он уже запер. Он не бросился к ней, не кинулся спасать и не стал читать нотации. Он остался ровно там, где стоял, и позволил себе одну-единственную роскошь: медленную улыбку. Не добрую, не обнадёживающую — ту, от которой у людей холодеет под рёбрами, потому что они понимают: сейчас их будут ломать красиво.

Когда её голова наклонилась в сторону, когда белки будто исчезли, оставив одну тёмную глубину, а губы растянулись в той самой жуткой улыбке, он посмотрел на неё так внимательно, словно любовался не ею, а тем, как плохо существо играет чужим лицом. Облизывание губ не вызвало в нём ни дрожи, ни суеты, только тихое, почти ленивое презрение. Он шагнул ближе к границе круга и остановился на расстоянии, на котором можно было говорить мягко и всё равно звучать как угроза.

— Ты так стараешься, — произнёс он почти ласково, и в этой ласке был яд. — Почти поверил бы, если бы не знал, что настоящая Регина облизывает губы иначе.

Его взгляд на секунду скользнул к её пальцам, к тому, как она едва удерживала себя от шага из круга, и эта маленькая победа — её послушание — отозвалась в нём тем самым тёмным удовлетворением, которым он никогда не делился вслух. Он не сказал ей “молодец”. Он лишь чуть приподнял бровь, молчаливо отмечая: слушайся дальше, и останешься живой.

— Хочешь её? — выкрикнуло существо, и Буркут не ответил сразу. Он выдержал паузу ровно настолько, чтобы икотка успела поверить, что зацепила его. Потом наклонил голову и улыбнулся шире, показывая не зубы, а уверенность.

— Хочу, — сказал он спокойно. — Но не так, как ты надеешься.

Его голос звучал почти лениво, и именно это было страшно. Он протянул руку к миске, к узлам, к ножу, и сделал это с таким бытовым спокойствием, будто собирался не демона гнать, а чай заваривать. Когда “она” рванула майку, обнажая грудь, Буркут посмотрел на это не с интересом, а как на оскорбление вкуса.

Внутри он ощутил, как сила Регины напряглась, как она держит себя, и это сделало его голос ещё мягче. Он любил, когда она слушалась. Он любил, когда она сопротивлялась. С ней любое действие становилось удовольствием.

— Возьми ее пока я тут есть. Отомстим девчонке, да да. Думаешь, она с тобой будет? Полюбит тебя? Полюбит и погубит тебя такая любовь, шаман. Погубит погубит, хи-хи

Слова демона про “отомстим девчонке”, про любовь, которая погубит, про “хи-хи” Буркут выслушал с видом человека, которого пытаются напугать страшилкой для детей. Он даже чуть наклонился ближе, будто прислушиваясь, и проговорил едва слышно, почти интимно:

— Ты правда думаешь, что я боюсь любви? Милое. Я боюсь только скуки.

— Змея эта, змеюка. Поплатиться, мать и братьев сожгла. Сожгла, сожгла! думаешь, полюбит тебя, твоей будет? Хи-хи. Девчонка мерзкая, избалованная гадина, сожгла нас в болоте из развлечения. Убить убить ее. — шипел демон. 

Когда икотка сорвалась на злость и зашипела, Буркут наконец оживился. В его взгляде мелькнул азарт, тот самый, опасный: хищник учуял след.

— Вот, — сказал он довольным тоном, будто похвалил собаку за найденную кость. — Вот это уже похоже на разговор. Ещё раз, медленно. Я люблю, когда мне рассказывают истории.

Регина рухнула на колени, и Буркут, не переступая границы круга, присел напротив, так, чтобы быть рядом и всё равно оставаться хозяином. Его ладонь легла на край миски, другой рукой он коротко поднял её подбородок, заставляя “её” лицо смотреть на него. Жест был не нежный — властный, почти унизительный, и в этом было то самое удушье, которое она знала в нём: он мог быть заботой только через контроль.

— Дыши, — сказал он Регине, почти беззвучно, одним движением губ, как приказ. Потом — уже икотке. — Говори.

— Ведьма ведьма заревновала сильно сильно. твоя марионетка посадила меня в нее. Пощади, шаман, давай договоримся?! твоя смея приближенная нашла фотографию этой, испугалась, уведут. Вытащила из болота и в змею сунула. Больно мне больно, сильная кобра, мерзкая. И чувства эти мерзкие.

Когда демон захихикал, в Буркуте что-то щёлкнуло так тихо, что никто бы не услышал, кроме него самого. Его улыбка стала красивее. И гораздо опаснее.

— Моя ведьма, — повторил он с лёгким удивлением, будто смаковал формулировку. — Как ты ловко, слизень. Сразу в самое сердце моей репутации.

Он не повысил голос. Ему не надо было. Он просто наклонился ближе и сказал мягко, как обещают подарок:

— Я тебя сейчас не просто вытащу. Я тебя допрошу.

Конвульсии дёрнули Регину, её вырвало в миску, и Буркут действовал мгновенно, резко, без лишних слов: удержал миску точно под её губами, одной рукой зафиксировал её плечо, другой уже тянул блюдце с узлами. Слизень показался наружу, и Буркут, увидев его, коротко усмехнулся, будто встретил жалкого знакомого.

— И ради этого ты устроил весь этот балаган? — сказал он почти весело. — Ты разочаровываешь меня. Я ожидал хотя бы… больше эстетики.

Он накрыл миску блюдцем, прижал ладонью, затянул узлы так быстро и жёстко, что воздух в комнате будто сжался. И только когда всё стихло, он повернулся к Регине, уже настоящей, с ужасом на лице и желанием стереть себя изнутри до костей. Буркут не дал ей уплыть в панику. Он накинул плед на плечи резко, почти грубо, и этим же движением вернул ей границу тела: “ты здесь”.

— Тише, — произнёс он, и это было не утешение, а приказ.

Он поднёс ей воду не в руку, а к губам, заставляя сделать несколько маленьких глотков, и в этом была его извращённая забота: не спрашивать, не давать выбора, держать, пока она не станет снова собой. Потом выпрямился, взял миску, как трофей, и его голос снова стал оживлённым, хищным, почти весёлым. Вот он, обаятельный мерзавец: в момент, когда нормальные люди уходят в серьёзность, он расцветает, потому что начинается игра.

— Теперь самое приятное, — сказал он. — Мы будем смотреть, как она нервничает.

Он поставил миску на стол, достал из ящика телефон и, не отводя взгляда от Регины, как будто нарочно, набрал сообщение. Пальцы его двигались уверенно, быстро, а улыбка была такой, словно он отправлял не приманку, а приглашение на бал.

— Я кое-что нашёл, — проговорил он вслух, словно читая то, что набрал, и в голосе было ленивое удовольствие. — “То, что вы потеряли”. Удивительно, правда? Потерять слизня в княжне.

Он поднял взгляд на Регину, и в нём мелькнуло то самое почти обожествление, тёмное, собственническое: она выдержала, она живая, она его сила, его слабость, его азарт.

— Слушай меня внимательно, — сказал он уже тише, и в этой тишине было удушье. — Ты сейчас выпьешь воды, умоешься и останешься здесь.

Он наклонился ближе, коснулся пальцем её подбородка коротко, как меткой, и улыбнулся.

— А потом ты посидишь очень спокойно и очень красиво, — продолжил он, — и посмотришь, как моя “приближённая” будет входить в эту квартиру, думая, что пришла спасать тебя от меня. Я люблю такие сцены. Они всегда заканчиваются правдой.

Буркут выпрямился, убрал телефон, но не отвернулся, удерживая её взгляд.

— И да, Регина, — добавил он мягко, как будто это шутка, — если она попробует снова сделать из тебя контейнер… я позволю тебе сделать с ней всё, что ты захочешь. Мне будет даже интересно.

Такой гирлянды у меня не будет, но что правда, то правда с:

No comments, f**k off

Возможно у меня даже будет похожая фотка с Булочкой, но это не точно))

Я очень люблю тебя, солнышко Мэд.

Спасибо, что ты все эти годы мой ангел хранитель.

Обязательно выпью за нас обеих в свой день рождения.

Люблю тебя до луны и обратно. И даже больше.